У Титуса появилась мысль, что Мюллер, пожалуй, неплохо информирован для человека, живущего черт знает где на вершине потухшего вулкана. Но спросил наследник о другом.
– Дорогой Мюллер, – аккуратно начал он, – почему ты назвал меня писателем? Не припомню ни одной своей книги!
Мюллер с видом придворного, что полчаса назад узнал из первых рук наисвежайшую сплетню, наклонился к уху наследника и заговорщицки прошептал:
– Раз дали перо, значит, писатель. Нужно, сир, писать. А ежели писать не будете или плохо напишете, тогда…
Тут слуга издал звук, похожий на «к-х-х», который Титусу очень не понравился.
– Что значит «к-х-х»? – переспросил он дрогнувшим голосом.
Очевидно, прозвучало это весьма жалко, так как на физиономии Мюллера немедленно отобразилось желание позаботиться о Титусе.
– Да вы не волнуйтесь, сударь, – торопливо начал бормотать он, беря новоиспеченного герцога под руку и увлекая вдоль по полутемному коридору. – Сюда не привозят кого попало. Раз вы здесь, то уж, поверьте, о ваших способностях позаботились надлежащим образом… Хотя, конечно, и спрос будет соответствующий.
Последнее высказывание опять же перечеркивало все то, о чем Мюллер распространялся до того. Ну и дела, рассеянно подумал Титус, никто ничего прямо не говорит, а потом еще и спросят, если что не так. И не сбежишь отсюда никуда. Везде горы, ветер и пустота… Тут наследник Сан-Маринский внезапно почувствовал невыносимую для нормального человека усталость и откровенно зевнул, забыв прикрыть рот рукой.
– Изволите почивать? – словно сделав неожиданное открытие, удивленно спросил его Мюллер.
– Изволяю… Изволю, – ответил Титус, опять зевнув в промежутке между двумя словами. Вспомнив пословицу о том, что утро вечера мудренее, он решил не забивать себе голову лишними страхами. По крайней мере, не похоже, что этой ночью кто-то собирается сделать ему «к-х-х».
В руке у Мюллера неизвестно откуда возник прежний семисвечник с уже заметно оплывшими свечами. Верхушки их, оживленные язычками пламени, напоминали цветом мякоть свежего апельсина. От этого почти абажурного света Титус окончательно успокоился. Мюллер торжественно, как будто совершая некий важный обряд, поднял канделябр высоко над головой и зашагал в сторону, противоположную той, куда они до того шли. Оказалось, комната Титуса находилась совсем рядом с библиотекой.
– Как у вас насчет зубных щеток? – сонно спросил Титус, оглядывая мрачную спальню с массивной, закрытой пологом кроватью и многочисленными, трудно различимыми в полутьме гобеленами, покрывавшими голые каменные стены. Взбивавший подушки Мюллер застыл как вкопанный и непонимающе посмотрел на него, высоко задрав брови. За окном заржали лошади. По всей видимости, те самые, на которых они прибыли в герцогство Сан-Маринское. Лошади заржали еще раз, а брови Мюллера все никак не могли прийти в нормальное состояние.
– Понятно, – сказал Титус, которому по большому счету было уже все равно. – Еще не изобрели в отличие от очков. Придется мне этим заняться. Кстати, Мюллер, вы действительно совершенно неподражаемо кричали «хайя!». Только, ради бога, не окликайте меня больше в коридоре таким загробным голосом. Иначе останетесь без работы…
– Такой трудолюбивый человек, как я, сир, без работы не останется, – возразил Мюллер, отчаянно молотя по подушкам большими, как две кувалды, кулаками. Затем, отчего-то протяжно вздыхая, он затянул шторы, грохнул семисвечником об стол и с молчаливым поклоном вышел из комнаты.
Титус подождал, пока стук каблуков Мюллера не затихнет совсем в мертвой тишине коридора, а потом, удивив самого себя, выдохнул из легких остатки городского смога и с разбега, прямо в ботинках, плюхнулся на белоснежную перину, заставив дружно вспорхнуть в воздух десяток почти невесомых перышек. Ощутив себя безмерно счастливым, с невыразимым блаженством вытянул ноги. Тут что-то очень больно кольнуло наследника Сан-Маринского в бок. Титус пошарил под собой и вытащил из кармана перо. Оно распушилось еще больше и довольно сильно помялось. «Надо обращаться с ним поаккуратнее, – промелькнуло в голове. – Похоже, Архивариус очень дорожит этой штукой. Хотя, конечно, никакое ты не волшебное. Но я честно дам тебе шанс показать свои чудесные свойства».
Он послюнявил палец и постарался пригладить перо таким образом, чтобы оно приняло первоначальный пристойный вид. Потом, улыбнувшись своей глупой затее, через силу слез с кровати и добрался до письменного стола. Свечи в семисвечнике вспыхнули ярче – скорее всего, где-то в коридоре открыли дверь, создав тем самым небольшой сквозняк. Прямо посередине стола лежала аккуратная толстая пачка сероватой бумаги непривычного вида. Наследнику показалось, что перо Архивариуса проскользнуло у него между пальцами и само прыгнуло в начищенную медную чернильницу. Никогда прежде не писавший перьями, Титус боялся поставить кляксу. Однако, несмотря на непонятное дрожание рук, вполне пристойно вывел на бумажном листе:
«Рукопись Титуса, наследника Сан-Маринского»
Правда, вслед за тем голова наотрез отказалась придумывать что-то оригинальное. Титус на пару минут задумался о некоем заветном желании, с помощью которого проще всего было бы разоблачить якобы чудесные свойства пера, но, если честно, в данный момент желалось только одного – устроиться поудобней на мягкой перине и погрузиться в продолжительный, здоровый сон. Но это наследник мог бы вполне устроить и без всякого волшебства. В конце концов Титус справедливо пришел к выводу, что шедевр все равно сегодня изготовить не удастся, потому можно ограничиться чем-нибудь скромным, хотя и достойным. В голову пришло воспоминание о том, что в юности, кажется, он вел дневник. Идея показалась подходящей. Так же аккуратно, как и заглавие рукописи, Титус вывел на плотной бумаге дату следующего дня: 25 июля. А потом, для порядка покусав немного перо и почесав им за ухом, просто написал:
Погода в этот день была ясная и теплая. Я, несмотря на нечеловеческую усталость от переезда накануне, проснулся в семь часов утра.
В глубине души Титус был железно уверен, что, по крайней мере, вторая часть написанной пером фразы уж точно не сбудется. Проснуться в семь утра после столь невообразимых приключений представлялось делом невозможным. Пожелав себе спокойной ночи, он задул свечи, избавился от одежды с обувью и, растянувшись в свой немалый рост на бесконечной и бездонной герцогской кровати, тут же крепко уснул.
5. Рукопись начата
Титус проснулся от того, что кто-то изуверски дубасил его по щекам, негромко приговаривая:
– Семь часов утра, сир, пора вставать!
С большим трудом, совсем не понимая, где он находится, Титус разлепил глаза. У кровати он увидел ухмыляющегося лысого старика в огромных очках, одетого в голубой с позолотой пиджак странного пошива. Только секунд через десять, в течение которых Титус ошалело пялился на незнакомца, все встало на свои места.
– Сами, друг мой, написали: «Погода в этот день была ясная и теплая. Я, несмотря на нечеловеческую усталость от переезда накануне, проснулся в семь часов утра». Что же вы теперь отбрыкиваетесь? Перо-то волшебное…
Проклиная себя за то, что не пожелал проснуться в полдень, Титус медленно вылез из-под одеяла, шлепая босыми ногами по холодному камню, подошел к окну и раздвинул шторы. Утро действительно выдалось наивеликолепнейшим. До самых холмов на горизонте, едва различимых в туманной дымке, небосклон на востоке был ровно выкрашен в холодный голубой цвет. Еще не раскалившееся добела солнце походило на заброшенную в небо, да так и оставшуюся там золотую монету. Рядом с ней, как замешкавшееся и не успевшее исчезнуть к наступлению утра привидение, парил выцветший, белесый месяц. Пока Титус исследовал пейзаж, месяц, словно пустынный мираж, окончательно растворился в воздухе. Правда, что-то в этой благостной картине было не так. Та прежняя, давящая на мозги абсолютная тишина. Вчера ночью хоть лошади ржали…
– Да, кстати, – вспомнил Титус. – Спасибо за интересную экскурсию в библиотеку. Только…
Он хотел было искренне сообщить, что так ничего и не понял о цели своего пребывания в замке, но потом в памяти всплыл образ Мюллера, красноречиво произносящего «к-х-х».
– Что только? – ласково, но как-то прохладно переспросил Архивариус.
– Нет-нет, – пробормотал Титус. – Ничего… Зябко тут у вас по ночам.
Архивариус выудил из кармана своего голубого пиджака записную книжку величиной с хорошую кулинарную книгу, подошел к столу и что-то черкнул в ней тем самым пером, которое дал вчера Титусу.
– Попросил подбросить вам еще пару одеял, – пояснил он, закончив писать. – Но, в принципе, погоду вы себе можете заказывать сами. Как говорится, хозяин – барин.
В дверь просунулась лохматая голова Мюллера.
– Завтрак подавать в комнату, сир? – спросил он с глуповатой улыбкой. – А одеяла я ближе к вечеру принесу, ладно?
Сговорились они, что ли? Хотят купить на дешевые чудеса? Впрочем, почему бы и нет? Разве ему не нравится, что все его желания немедленно исполняются? Быть герцогом, кажется, весьма занятно. Любая прихоть по первому требованию. Завтрак вот предлагают в постель… Вдобавок замечательный воздух, прекрасное вино, неотразимые пейзажи. Живности, говорят, в лесах навалом. Рыба, наверное, тоже кишмя кишит в местных водоемах. Интересно, есть ли в замке удочки? Или лучше сразу сеть… Только надо узнать у старика, где тут речка.
– Не пойти ли мне сегодня на рыбалку?.. Его светлость, так сказать, желает немного развлечься. Что думаете? – произнес он из-за полога кровати, где скромно надевал свои помятые штаны.
Сидевший за столом спиной к нему Архивариус в ответ лишь неопределенно хмыкнул. Титуса звук этот отчего-то разозлил. Послышалось скрытое неодобрение – да и вообще отношение свысока к его, наследника, бренным желаниям. Что, интересно, старик имеет в виду? Чем, по его мнению, он тут должен заниматься? Если есть какая-то конкретная работа, пусть так и скажет, а не ходит вокруг да около…