Кроме приготовления бутербродов и высадки цветов в городские клумбы у Мурзи был ещё один важный талант – отличное знание английского. В средних классах она побеждала в общешкольных олимпиадах, а в седьмом классе попала во второй десяток результатов по городу. Тут ей конкуренцию не мог составить и Валерка, который английский тоже знал хорошо.
Так что вариантом обычного вечера было ещё то, что Мурзя приходила с тетрадкой не только по алгебре, но и по английскому. И пока она списывала алгебру, я строчил что-нибудь из упражнений на «настоящее завершённо-длительное время».
Моя жизнь, несмотря на некоторое однообразие, всё же была не скучной. Не может быть скуки, когда к тебе врывается Валерка и сегодня рассказывает о греко-египетской алхимии, завтра – о влиянии дофамина на принятие решений, а послезавтра – об изначальной невозможности приручения человеком зебр. В таких ситуациях могла спасти только Вжик, просившая поиграть на гитаре. Тогда я брал гитару и пел что-нибудь из популярного репертуара или своё. Играть на гитаре и сочинять песни я умел хуже, чем танцевать и делать алгебраические расчёты, но всё же лучше, чем переводить причастные обороты с русского на английский. Поэтому я исполнял несколько песен, потом в мою комнату заходила мама и говорила что-то вроде: «Тимофей, уже поздно, а тебе рано вставать». Банальненько и в лоб, но действенно. Мурзя резко ускоряла списывание, Валерка комкал окончание эпической истории о Гермесе Трисмегисте, Вжик скромно улыбалась и вежливо говорила что-то вроде: «Да-да, мы сейчас уходим».
Кстати, я – Тимофей, Тимофей Бодер.
Ольга Александровна, конечно же, была права, эти два года – определяющие. И не только в плане учёбы, а вообще для жизни. Три года назад Ольга Александровна стала нашей классной и вела информатику. У неё и склад ума математический. Поэтому она часто бывала права, как и Валерка, у которого широкий кругозор. У них даже фамилии одинаковые, но это простое совпадение.
Каждое утро, как уже говорил, я садился в автобус. Гимназия находилась в пяти остановках от меня. Совсем недавно я жил рядом со школой. Её было видно из моих окон, но нужно было обойти забор по периметру, потому что, несмотря на жалобы родителей, из-за каких-то предписаний открытые ворота в школу были только одни – парадные.
В девятом классе мы переехали в микрорайон ближе к окраине города. Отец заработал на вахтах денег на четырёхкомнатную квартиру. Он последние несколько лет жил вахтами – полмесяца на севере, полмесяца дома. Новое жилище было не так далеко, но всё же пять остановок. Посовещавшись, мы решили, что я три года доучусь на старом месте. Мне нужно было ездить на тренировки, а удобнее из гимназии. Директриса была не против: успеваемость у меня хорошая, отзывы учителей благоприятные, да ещё и грамоты-медали. К тому же отец заплатил пожертвование в фонд школы в троекратном размере.
Моих друзей ничуть не смутило, что я стал жить не под боком, тем более что маршрутки от нас ходили почти до часа ночи. Мы постоянно катались друг к другу. Вот только мама просила обязательно ей звонить, если я задерживаюсь у Валерки позже восьми.
Утренний автобус номер двенадцать был проходящим и шёл полупустым. Во-первых, микрорайон заселился ещё не полностью, во‐вторых, большинство уезжало немного раньше на маршрутках. Конечная, а в моём случае начальная остановка автобуса находилась в более дальнем посёлке с благообразным названием Цветнополье, имевшем дурную репутацию. Я оплачивал проезд и садился на заднее сиденье у окна. Эти сиденья как раз и сделаны для таких, как я. Обычно их занимают студенты или школьники. Они на возвышении, и взрослым туда лезть неудобно. В общем, заднее сиденье оказывалось никому не нужным, кроме меня и ещё одной девчонки. Сначала я не обращал внимания, но она перемещалась этим маршрутом каждый будний день, сидя недалеко от меня. Трудно не заметить – примерно моего возраста, плюс-минус год. В девятом классе девчонки не было, иначе обратил бы внимание раньше. Я из интереса рассматривал её. Волосы тёмно-русые, до плеч, сквозь них пробивалось ухо, чуть заострённое, отдалённо напоминавшее эльфийское. Однажды я так и сказал. Не помню, каким был ответ.
Говорят, что большие глаза подкупают. Делают лицо детским, а это всем нравится. Не знаю, правда ли это, глаза я рассмотрел позже. Она большую часть поездки смотрела в окно, не отвлекаясь на меня. Овальное лицо с красивым высоким лбом, мягкими губами, ровным, чуть вздёрнутым носом можно было рассмотреть и в тот момент, когда автобус подъезжал, а я становился так, что оказывался у задней двери. Но глаза… У Мурзи глаза зеленоватые, миндальной формы, с крохотными морщинками в углах оттого, что она часто улыбается. У Вжик – карие, томные, чуть с поволокой, но небольшие, да она ещё и щурится, потому что у неё слабая близорукость, а очки не носит. Валеркины – светло-серые, будто выгоревшие на солнце. Когда я рассмотрел глаза этой девчонки, то они оказались большими и тёмными, обрамлёнными густыми ресницами. В них можно было увидеть отражение всего мира. Мне сложно подтвердить или опровергнуть аксиому больших глаз. Но что-то в этом есть.
Весь сентябрь она проездила в клетчатой штормовке, джинсах-резинках и с небольшим рюкзаком за спиной. Выходила через три остановки после того, как я входил.
Необходимости разговаривать у нас не было. Я, как мог, рассмотрел её, она наверняка – меня, каждое утро заходящего в салон автобуса через заднюю дверь. Я оплачивал проезд и садился неподалёку.
Своеобразный ритуал. Я сажусь в автобус, и мы три остановки едем вместе. Шесть минут. Каждое утро. В этом для меня было что-то интимное. И никому я об этом не рассказывал. С друзьями и без того было о чём поговорить.
Мурзя каждый день расписывала, как удирает от гопоты, устроившей импровизированную распивочную недалеко от её общаги. Она обрисовала это в таких красках, что мы с Валеркой несколько раз взялись провожать её до дверей, но ни одного гопаря так и не увидели. То ли они пугались нас, что смешно, то ли прервали свои алкооргии, что маловероятно, то ли Мурзя их выдумала. К последнему варианту мы и пришли.
Вжик ныла, как она скучает по лазурным пляжам Черногории и замкам Праги и как ей успел надоесть за две сентябрьские недели наш город. Мы с Валеркой утешали её, мол, ещё впереди богатые впечатлениями поездки. Она поволокла нас на выставку картин морской тематики, потом в кафе и там купила себе почти дюжину пирожных с нежно-голубым кремом, ела их, вздыхала и следила за тем, чтобы мы с Валеркой не переставали её утешать.
Сам Валерка углубился в философию алхимии. Пересказывал теории превращения металлов, истории об инициациях алхимиков и о вкладе философов-герметиков в науку. Мы втроём делали вид, что понимаем хотя бы треть из того, что Валерка излагал, кивали и старались не задавать лишних вопросов, потому что каждый вопрос, например о том, сколько сейчас времени, выливался в полуторачасовую лекцию, уже слышанную нами два дня назад.
На этом фоне рассказ о молчаливой незнакомке, сопровождающей меня в поездках каждый будний день, показался бы незначительным.
Тем временем наше пересечение в транспорте продолжалось. Точнее сказать, поездки были параллельные, мы пользовались одним автобусом, и только. В одну сторону и в одно время. Я мог бы уезжать и на маршрутке, но в таком случае нужно было бы выходить на несколько минут раньше. Или через пять минут ехала следующая. Но у меня есть особенность – пунктуальность. Выбираю время, когда мне удобно, и придерживаюсь его. Очень помогает. Например, в отличие от Янки, я никогда не опаздывал на тренировки. Поэтому, забираясь именно в этот автобус, я точно знал, что в школе буду за десять минут до звонка. Плюс-минус минута. За это время можно успеть приготовиться к уроку и узнать от Мурзи последние новости. В классе она сидела прямо за моей спиной.
В этом году я хотел сесть с Мурзей, но Ольга Александровна настояла, чтобы я сел с Варварой Евдокимовой. Моя соседка раньше училась в гуманитарном классе, была отличницей. В основном там были собраны балбесы, большей частью из общаги, и потому класс почти в полном составе ушёл в пэтэушки, а Варвара осталась. И её перевели к нам. Это даже не второстепенный герой, а лежащий на дороге камень. Люди о него запинаются, поэтому помнят и другим рассказывают. В своей компании мы прозвали Варвару Сфинксом. В основном из-за важно-серьёзного вида, который она делала всякий раз, когда рядом садился я. Привыкла быть первой в своём классе и в нашем начала постоянно тянуть руку и радовать ответами учителей. Глядя на то, как она гордо таращится на доску и ни разу глаза на меня не скосит, так и хотелось дёрнуть её за волосы, удерживала только совершенная несолидность поступка. Поэтому поболтать я постоянно оборачивался к Мурзе. Обидно, что Валерка сел с Вжик и они без проблем перешёптывались, особенно на уроках истории, в которой Валерка был дока. Мне же оставалось вертеться, привлекая к себе учительское внимание.
А пунктуальности в Варваре не было. Она утром то уже сидела за партой, то заходила со звонком, а несколько раз, на радость мне, вообще не пришла. Тогда на законных основаниях её место занимала Мурзя. Та приходила в школу рано, успевала каким-то образом собрать все сплетни и потом пересказывала их. Я бы не удивился, узнав о её платных информаторах в каждом классе и отдельных у памятника казачеству и на железной дороге. Вжик, напротив, залетала в класс после звонка, умудряясь обогнать учителя, тормозила о Валерку, шумно садилась на стул и швыряла сумку с учебниками на парту. Утром это можно было списать на то, что отец, который подвозил её, выезжал поздно, однако так было на каждом уроке. Вжик поясняла, что ей очень нравится тормозить о Валерку, тот протестовал, но вяло. В начале девятого класса мы с Валеркой ходили в школу вместе. Когда я переехал, он радостно сообщил, что теперь будет спать дольше. Но что-то в его внутренних часах от этого сбилось, и он начал просыпать первый урок. Кончилось тем, что его мать попросила по утрам заходить за Валерой. И я, как и раньше, стал подходить к его подъезду, он, сладко зевая, спускался, и мы вместе направлялись в школу.