В помещении с высоким потолком, где располагалась эта забегаловка, царил запах перестоявшего теста и кипящего растительного масла. Возле самого входа столовались люди деревенского вида, а в дальнем углу, оставив рядом на столе недоеденный беляш, кемарил мужик из той породы, что выпрашивают в переходах деньги.
– Тебе здесь прикольно зависать? – уточнил я.
Марина не поняла иронии. Или не обратила внимания, ведь сейчас она была ведущей. И ей определённо хотелось пирога с картофелем или даже с ливером. Все эти гламурные кафешки для слабаков, а это настоящее брутальное место для дочери подполковника. Может, она привела меня проверить, не слабак ли я и не сдамся ли, почувствовав густой запах прогорклого масла. Я не сдался.
– Здравствуйте, тётя Наташа, – поприветствовала Марина немолодую женщину за прилавком. – Как Валера?
– На кухне, – ответила тётя Наташа.
– Два пирога с картофелем и два чая, – попросила Марина и бросила на прилавок горсть мелочи.
– Почём? – спросил я, когда она принесла пироги в салфетках, запачканных маслом.
– Недорого.
Я сходил за чаем, попутно придумывая, о чём можно поболтать, и уже открыл рот, но тут из кухни пришёл тот самый Валера. Между ними, как между старыми знакомыми, завязался разговор. Им было интересно, они улыбались, Валера поглядывал на меня. Это был разговор двух глухонемых, первые пару минут занятно смотреть со стороны, как разговаривают жестами. А потом скучно, ведь ничего не понятно. Я был в этом заведении лишний. Положил на стол мятую сторублёвку и пошёл к выходу. Можно было ещё успеть на тусовку к другому Валере.
– Тимофей, подожди, – раздалось сзади. – Не уходи.
Я остановился. Деревенские у выхода с интересом посмотрели в мою сторону.
– Мы с ним давно не виделись, извини, – сказала Марина.
Время на телефоне показывало полчетвёртого. Доеду за полчаса, и обеспечен весёлый вечер. Но я вернулся.
Валера ушёл обратно на кухню, на столе лежала моя сторублёвка, остывал чай.
– Он хороший, – объясняла Марина. – Закончил девятый класс, теперь работает с матерью. Здесь.
– Вы нормально беседовали, – сказал я, – можно было и без меня обойтись.
– Ты злишься, – правильно поняла Марина. – Не злись.
– Пойдём гулять, – предложил я, вздохнув.
– А чай?
– Плевать на чай, я тебе такого полный самовар куплю.
Она положила пироги в карман, словно недоедала дома, сунула мне в руку сторублёвку, и мы вышли на улицу.
– Я сразу не сообразила, что тебе ничего не понятно, – извинилась Марина. – У меня нет друзей, которые бы не понимали. Мы о школе говорили.
– Ясно, – сказал я равнодушно, но она не услышала.
Чистая авантюра общаться с человеком, с которым нет точек соприкосновения. Я не видел ни одной. Со всеми, с кем я поддерживал отношения, пусть такие, как с Варварой, пусть даже совсем официальные, как с Ольгой Александровной, находились общие темы.
– Ты книги читаешь? – этот вопрос вернул меня из грустных размышлений.
– Да, – ответил я.
– По программе?
– Разные.
– Я тоже, – сказала Марина.
Мы стояли на тропинке, мимо нас проходили люди, над нами, поникшие, схваченные морозом, висели зелёные мелкие листья вяза. Внезапный осколок лета.
– Мне часто непонятно, – продолжила Марина. – Вот, например, у Толстого: «Огромная стая галок поднялась над стенами и, каркая и шумя тысячами крыл, закружилась в воздухе». Я видела стаю галок, специально ходила к элеватору, их там много. Я понимаю, как они кружатся в воздухе. Но что такое «каркая и шумя»? Или вот пишут: «шум ветра» или «журчание ручья». Шум и журчание очень похожи на свежесть. Но это не точно.
Она вздохнула. Я не знал, чем ей помочь, а жалеть опасно, предупреждала же.
– Я знаю, что у тебя есть голос, я вижу по губам, когда ты говоришь, и понимаю бóльшую часть того, что ты говоришь. Но не знаю, какой он. В книгах голос бывает разный. Но я не знаю, какой у меня голос. Ты знаешь обо мне больше, чем я сама. Понимаешь?
– Понимаю, – ответил я и предложил: – Побежали?
– Побежали? – не сразу поняла Марина.
– Бежим, – ещё раз повторил я и пояснил: – Когда бежишь, ни о чём грустном думать невозможно.
– А куда?
Я жестом показал – вперёд – и побежал.
Смешная попытка сохранить неформальные отношения. Я ничего не терял. Формальные остались бы в любом случае, разве что она перестала бы ездить автобусом. Подумав о том, что всё это блажь и не нужно мне вовсе, незаметно для себя прибавил шаг. Убегая от мыслей – ускоряешься. Представляю, насколько обгоняют свои мысли победители олимпиад в беге на стометровку. Сзади слышался топот старых осенних сапог. У Марины была неплохая физическая подготовка. Она догнала меня, схватила и почти повисла сзади. Я остановился.
– Помогло, – сказала она, улыбаясь и глубоко выдыхая.
Я осмотрелся. Мы стремительно убежали из центра. Но не всё было потеряно. Крепко взяв за руку, теперь я настойчиво увлёк Марину обратно на Красный проспект. В первую попавшуюся кафешку.
У дверей она затормозила.
– Не нужно.
– Мы просто погреться, – сказал я, ещё крепче, чтоб не вырвалась, взял её за руку и решительно открыл дверь.
Полупустой, несмотря на выходные, зал. Я скрестил пальцы свободной руки, чтобы не встретить тут ни её знакомых, ни моих. Мы прошли и сели в самый дальний угол.
– Коротко о себе, – начал я разговор.
«Коротко о себе» продолжалось несколько часов. Сначала я рассказал о своей семье, а Марина о своём отце. Потом мы обменялись садово-огородными историями. Оказалось, что они живут в доме на две квартиры и у них свой огород. В этом году был хороший урожай моркови. Ещё Марина никогда не видела конский каштан и японский клён. Потом она рассказывала о себе, что читает Ремарка и Стейнбека, а стихи – Цветаевой. Я купил нам чай, попутно размышляя, признаться ли, что я не читал этих писателей, даже Цветаеву. И сказал правду. Марина достала из кармана мятые уже пироги и принялась есть, попутно пересказывая сюжет одной из историй Стейнбека. Я вспомнил, что видел это в театре, куда наш класс ходил с Ольгой Александровной. «О мышах и людях». Марина покивала, отхлебнула чая и стала читать наизусть. Удивительно, когда она читала стихи, то металл в голосе уменьшался. Глаза становились насыщенно-чёрными, а губы ярко-розовыми. Впрочем, губы, может быть, от горячего чая.
Когда мы вышли, улицы уже освещались фонарями. Остановка была рядом, и почти сразу подъехала маршрутка в нашу сторону.
– Хм, – сказала Марина, привычно усевшись на дальние места. – Я боялась, что будет плохо. Со мной сложно общаться, а ты такой… такой уверенный. И очень интересный.
Я наконец придумал, о чём поговорить с Мариной в следующий раз, и предложил фантастику. Последнее время как раз несколько книжек прочитал о роботах, клонировании и путешествиях во времени в пермский период.
– В следующий раз, – повторила она, скорее для себя, и улыбнулась. – Хорошо.
– У тебя красивые глаза, – сказал я.
– Да, глаза у меня как у мамы, и они красивые. Знаю.
Сидящий рядом и устало вытянувший на полсалона ноги мужик покосился в нашу сторону. Некоторые вещи, что в моём случае было невозможно, хорошо говорить шёпотом, на ушко. С другой стороны, это очевидный факт, это же всем видно.
– И ещё у тебя губы красивые, – сказал я беззвучно и пошёл к выходу. Приближалась моя остановка. Уходя, отметил, что на щеках Марины появился румянец. Может быть, и показалось – в маршрутках плохое освещение.
У матери Цветаевой не нашлось. Выдала читанного мной Брюсова и посмотрела на меня с плохо скрываемой иронией. Я зачем-то сочинил, что задали по литературе, а в интернете меня, разумеется, забанили. Сойдёт и Брюсов.
На следующий день, пока я списывал английский, Мурзя листала томик Брюсова, оставленный мной на полке.
– А что ты помнишь наизусть? – спросила она, показывая на книгу.
Я отложил переписывание темы «Моя школа» и прочитал ей «Всё кончено», на котором вчера томик Брюсова открылся.
– А я только Пушкина помню, – засмеялась Мурзя. – Сколько бы ты, Вжик и Валерка мне стихов ни читали.
У Мурзи плохо с памятью на поэзию. Первое время она пыталась учить по литературе вместе с кем-нибудь из нас троих. Но ничего толкового не выходило. И Мурзя сдалась. С тех пор в день, когда учитель литературы давала задание выучить стих, из общаги она не выходила.
– Жалко, что ты вчера нам не прочитал, – сказала Мурзя, улыбаясь, только голос у неё стал грустным. – Тебя не хватало.
– На Новый год почитаю.
Мы ещё весной решили встречать Новый год вместе. У Мурзи уютно, и мать уходила в гости, но останавливала празднующая общага. К Валерке в этом году съезжались родственники, а их у него много. Родители Вжик приглашали к себе нескольких знакомых, имевших схожий бизнес, она не хотела быть витриной семьи и сама стремилась уехать. Оставалась моя квартира, тем более что мои уезжали к другу – дяде Андрею. Я предупредил родителей, и они, конечно, согласились. Намечался кутёж с литрами выпитого сока, парой сотен бутербродов от Мурзи, ночной игрой в «Эрудита» и катанием на горке во дворе под салюты и радостные крики празднующих жителей.
Новый год приближался, и с каждым днём город становился всё симпатичнее. В середине ноября каждый магазин считал своим долгом навесить на окна мигающие гирлянды, с каждым миганием на секунду приближающие наступление праздника. На всех площадях монтировали большие ёлки. Появились поздравительные вывески. Только снег, выпав два раза и оба раза стаяв, не торопился лечь в третий, окончательный раз.
Родители уехали по личным делам, и мы с Мурзей переместились на кухню. Она смотрела на мигающую вывеску магазина «Продукты», резала свежекупленный там огурец, и мы вместе мечтали о Новом годе.
– Чёрт! – воскликнула она.
Это самое непотребное слово, которое может произнести Мурзя. Значит, случилось что-то из ряда вон. И действительно случилось – она порезалась. Это вправду из разряда невозможного, Мурзя может бесконечно резать бутерброды, но даже мозоли не будет.