В двадцать четыре вышла замуж. Через два года родила мальчика. Избранником ее стал джазовый гитарист на год младше. Почти без заработка, подсевший на наркотики и охочий до женщин. Часто не приходил домой, а когда бывал там, нередко поколачивал жену. Все вокруг были против этого брака, а после свадьбы уговаривали сразу развестись. Муж хоть и оказался моральным уродом, но обладал тем не менее оригинальным музыкальным талантом и считался восходящей звездой джаза. Вероятно, именно это и пленило сердце Сати. Однако их брак продлился всего пять лет. В постели другой женщины у него случился сердечный приступ, и он умер голым, по дороге в больницу. Передоз.
Через некоторое время после смерти мужа Сати открыла маленький пиано-бар на Роппонги. Кое-что накопила сама, к тому же выплатили деньги за мужа, которого некогда застраховала втайне от него самого, а банк дал ей кредит. Шеф отделения банка постоянно захаживал в тот бар, где она работала. Сати купила подержанный рояль, и под его форму изготовили барную стойку. Из другого бара более высокой зарплатой переманила способного бармена, по совместительству – менеджера, к которому давно уже приглядывалась. Она каждый вечер играла на рояле, клиенты заказывали мелодии и подпевали. На рояле стоял круглый аквариум – под чаевые. Бывало, заглядывали музыканты из соседних джаз-клубов, устраивали джемы. Появились завсегдатаи, бизнес, сверх ожиданий, расцветал. Сати планомерно возвращала кредиты.
Она была сыта по горло супружеской жизнью и даже не задумывалась о повторном замужестве. Хотя иногда у нее бывали временные партнеры, почти все они были женатыми людьми, и ей же от этого было лучше. Тем временем сын подрос, увлекся серфингом. Однажды заявил, что едет поплавать на доске в местечко Ханалей на острове Кауайи. Сати такое было не по душе, но препираться она устала, поэтому скрепя сердце дала ему денег на поездку. Долго спорить она все равно не умела.
И вот, когда сын дожидался волны, на него напала зашедшая в залив за черепахами акула. Она и поставила точку в его девятнадцатилетней жизни.
После смерти сына Сати работала еще усердней, чем прежде. Круглый год почти без выходных приходила в бар и играла, играла на рояле. А к концу осени брала трехнедельный отпуск и бизнес-классом «Юнайтед эрлайнс» летела на Кауайи. В баре ее замещала другая пианистка.
И в Ханалее она иногда садилась за инструмент. В одном ресторане там стоял небольшой рояль, и по выходным здесь играл пожилой пианист – такой худой, что походил на соломинку. В основном – беззубую музычку вроде «Бали Хай» или «Голубые Гавайи». Как пианист он был так себе, но человек душевный, и эта его теплота проявлялась в исполнении. Сати подружилась с ним и иногда играла вместо него. Разумеется, она человек посторонний, поэтому об оплате разговор не шел, но вином и спагетти хозяин заведения угощал. Ей просто нравилось играть. Стоило положить пальцы на клавиши, и душа пела. Есть талант или нет – не вопрос. Пожалуй, мой сын, скользя по гребню волны, думал то же самое, представляла она.
Однако, признаться честно, как человек сын не очень-то и нравился Сати. Нет, конечно, она его любила. Беспокоилась как ни за кого другого. Но вот просто по-человечески ей потребовалось немало времени, прежде чем она призналась себе: она не испытывает к нему симпатии. «Не будь он родным сыном, и на пушечный выстрел бы к нему не подошла», – признавалась себе Сати. Своенравный, несобранный, не способный довести начатое дело до конца. Серьезных разговоров избегал, чуть что – сразу же врал. Учился кое-как, оценки ужасные. Интересовался он только серфингом, но никто не знал, как долго это все продлится. Сын был мальчиком смазливым, а потому от подружек отбою не было; он развлекался с ними, сколько хотел, а когда надоедали, бросал, как ненужные игрушки. Сати понимала, что, видимо, испортила его сама. Давала слишком много карманных денег. Нет, конечно, нужно было воспитывать в строгости. Но как именно это делать, она не знала. Была слишком занята работой. Нисколько не разбиралась в психологии и физиологии мальчиков.
Как-то раз она играла в ресторанчике, и туда зашла поужинать знакомая парочка серферов. Заканчивался шестой день их пребывания в Ханалее. Они прилично загорели и выглядели увереннее прежнего.
– Ого! Тетушка играет на пианино, – воскликнул крепыш.
– Да так клево! Профи? – подхватил долговязый.
– Развлечение, – сказала Сати.
– Знаете песни «Биз»?[5]
– Откуда мне знать… такое, – сказала Сати. – Кстати, вы разве не бедные? Откуда у вас деньги на ужин в таком ресторане?
– У нас же карточка «Дайнерз клаб», – горделиво проронил долговязый.
– А она разве не на крайний случай?
– Ладно, как-нибудь прохиляет. Тут же как – раз попробуешь, и входит в привычку. Дурную. Совсем как отец говорил.
– Точно! И никаких забот, – съязвила Сати.
– Мы считаем, что должны пригласить вас на ужин, – сказал крепыш. – Вы нам сильно помогли. К тому же мы послезавтра утром возвращаемся в Японию. Хотели перед этим вас поблагодарить.
– Так вот, если вы не против, не могли бы вы сейчас поесть вместе с нами прямо здесь? Закажем вино. Мы угощаем, – сказал долговязый.
– Я уже поужинала, – сказала Сати и подняла бокал красного вина. – Ужин и вино за счет заведения. Поэтому мне достаточно вашего внимания.
К их столу подошел крупного сложения белый мужчина и встал рядом. В руке он держал стакан виски. Пожалуй, лет сорока мужик. Короткая стрижка. Рука была толщиной с телеграфный столб, и на ней красовалась татуировка дракона. Ниже виднелась аббревиатура USMC – Корпус морской пехоты США. Похоже, сделана очень давно, буквы заметно поблекли.
– А ты неплохо играешь, – сказал он.
– Спасибо, – ответила Сати, вскользь взглянув на лицо мужчины.
– Японка?
– Да.
– Я был в Японии. Только давно. Два года в Ивакуни[6].
– Вот как? А я была два года в Чикаго. Только давно. Выходит, мы квиты.
Мужчина задумался. Потом до него дошло, что это нечто вроде шутки, и он засмеялся.
– Сыграй нам что-нибудь. Повеселее. Знаешь «За морем» Бобби Дарина? Я хочу спеть.
– Я здесь не работаю. И сейчас разговариваю с этими парнями. Штатный пианист этого заведения – вон тот лысоватый худощавый джентльмен. Хотите сделать заказ, попросите его. Только не забудьте оставить чаевые.
Мужчина покачал головой.
– Этот fruitcake[7] может играть лишь музыку для слащавых педерастов. Нет, я хочу, чтобы ты вдарила по клавишам. Плачу десять баксов.
– Да хоть пятьсот, – ответила Сати.
– Вот как?
– Именно так, – отпарировала Сати.
– Слышь, почему японцы не хотят воевать, чтобы защитить свою страну? Какого черта мы должны ехать охранять вас до самого Ивакуни?
– Поэтому заткнись и играй?
– Именно так, – сказал мужчина и посмотрел на сидящую напротив парочку. – Эй вы, тупицы, кто такие? Приезжают всякие джапы на Гавайи, гоняют тут на досках, а нам куда деваться? В Ирак, да?..
– Есть вопрос, – заговорила Сати. – Закралось ко мне тут одно сомнение.
– Ну, говори.
Сати склонила голову набок и посмотрела на мужчину в упор.
– Каким образом получаются люди вроде вас? Долго я над этим думала. У вас такой характер с рождения или когда-то в жизни возникла какая-то ба-альшая неприятность, которая вас до такой степени изменила? Какой вариант верный? Вы сами как считаете?
Мужчина задумался, а потом грохнул стаканом об стол:
– Послушайте, леди…
На крик прибежал хозяин заведения. Этот коротышка взял бывшего морпеха за толстую руку и куда-то увел. Похоже, они давно знакомы – морпех не сопротивлялся. Только уходя, пару раз огрызнулся.
– Простите, – вернувшись немного погодя, извинился перед Сати хозяин. – Обычно он неплохой парень. Но выпивка меняет людей. Я потом ему по рогам надаю. А вам отплачу за счет заведения, чтобы вы зла не держали.
– Ничего страшного. Я к такому привыкла, – сказала Сати.
– А что говорил тот мужик? – поинтересовался у нее крепыш.
– Мы ничего не поняли, – сказал долговязый. – Только расслышали «джап».
– Не поняли – и ладно. Ничего особенного он не сказал. Кстати, как вы – нагонялись по волнам?
– Вааще, – сказал крепыш.
– Высший класс, – вторил ему долговязый. – Кажется, что жизнь изменилась напрочь. Если честно.
– Вот и славно. Веселись, пока есть возможность. Потом придется платить по счетам.
– Не боись! У нас есть кредитка, – сказал долговязый.
– Веселые вы ребята, – покачала головой Сати.
– Кстати, тетушка, хочу спросить?
– Чего?
– Вы здесь видели одноногого серфера-японца?
– Одноногого серфера-японца? – Сати прищурилась и посмотрела в глаза крепышу. – Нет, не приходилось.
– А мы раза два видели. Смотрел на нас с пляжа. С красной доской «Дика Брюэра» в руках. Ноги вот отсюда дальше нет. – Крепыш провел пальцем линию сантиметрах в десяти выше колена. – Начисто перерезана. Мы сразу выходим на берег – а его нигде нет. Хотели с ним поговорить, искали повсюду. На полном серьезе. Только не нашли. Возраста где-то нашего.
– А какой ноги не было – правой или левой?
Крепыш немного подумал.
– Это самое… Кажется, правой. Так ведь?
– Ну. Правой. Точно, – подтвердил долговязый.
– Хм, – вымолвила Сати. Глотнула вина. Глухо забилось сердце. – И что – действительно японец? Не какой-нибудь потомок иммигрантов?
– Точняк. Это ж видно с первого взгляда. Серфер из Японии. Примерно как мы, – сказал долговязый.
Сати некоторое время с силой покусывала губы. Затем сухо сказала:
– Однако странно. Городок небольшой. Появись в нем одноногий серфер-японец, так или иначе попался бы на глаза.
– Точно, – сказал крепыш, – наверняка бы заметили. Мы же понимаем, что все это странно. Но он действительно был. Однозначно. Мы оба четко его видели.