Боец снял пилотку и, щелкнув по ней пальцем, сказал с восхищением:
— Эту пилотку я тоже выменял. Еле уговорил одного тут…
— Зачем же? — удивился Рукавишников.
— А для авторитета. На фронте я без году неделя. Отношение, стало быть, ко мне соответственное, а при этой пилотке совсем другое дело. Считаются…
Рукавишников усмехнулся.
— По одежде, браток, встречают, а провожают по другому.
Высоко над головой в белесом, но уже с вечерней синевой небе прошуршал артиллерийский снаряд и ухнул где-то на склоне Чоргунских высот.
— Эхма, — вздохнул боец, — фашист балуется. — Он свернул кисет в трубочку, сунул его в карман. — Пойду-ка в блиндаж.
В это время от места, где заседала партийная комиссия, крикнули:
— Товарищ Рукавишников!
Федор поспешно бросил цигарку и придавил ее каблуком.
— Ну, в общем, пошел я.
— Ни пуха ни пера, — напутствовал боец.
Секретарь партийной комиссии майор Середа посмотрел на заявление, рекомендации, анкету. Поднял серые усталые глаза, сказал:
— Рекомендации у него положительные. Зачитывать?
— Не надо, — ответил за всех капитан-лейтенант Фе- дичев (с ним Рукавишников познакомился еще в Геленджике), — пусть расскажет о том, что не указано в анкете.
Федор задумался. Рассказывать, собственно, было нечего. Родился, учился. В начале войны попал на флот. Затем — добровольцем на сухопутье. Тут его жизнь всем известна: отступление, ранение, наступление. От моря далеко не отрывался: Туапсе, Мысхако, Новороссийск, Эльтиген, Керчь. И вот теперь Сапун-гора…
Видимо поняв ход его мыслей, один из членов партийной комиссии, капитан с впалыми щеками и воспаленными глазами, спросил:
— До войны чем занимались?
Рукавишников пожал плечами:
— Как и все пацаны: голубей гонял, дрался. Ну и, понятно, в школу ходил.
Кто-то засмеялся. Капитан недовольно нахмурился. Вопрос, конечно, был задан некстати. Все поняли, что он не слушал, когда читали анкету. А там было ясно сказано, что Рукавишников в сорок первом году окончил десятилетку.
Первым выступил Середа.
— Товарища Рукавишникова я знаю с тысяча девятьсот сорок второго года. Если кто подумает об этих двух годах, то пусть вспомнит, что хотя по времени-то не очень много, но по тому, что было, пожалуй, и в сто лет не вместишь…
1 Рукавишников подумал о своих встречах с Середой. I Их было много. Плечом к плечу ходили в атаки. На Херсонесе, отрезанные от всего мира морем и врагом, курили одну самокрутку, передавая из рук в руки. Мерзли в окопах и теряли в боях товарищей.
— По-моему, дело ясное, — сказал Середа. — Я лично за то, чтоб принять товарища Рукавишникова в члены. Всесоюзной…
Пронзительный гнетущий свист свалился вдруг из поднебесья.
Кто-то крикнул:
— Ложись!
И тотчас прогремел взрыв. Гулкое эхо прокатилось по балке. Комья сырой, еще не прогретой солнцём земли вместе с пламенем и гарью рванулись вверх, а затем с глухим шумом попадали, ломая ветви деревьев с клейкими, только что распустившимися листочками.
Рукавишников упал ничком и лежал, прикрыв голову руками. Затем он опустил руки и поднял голову. В бездонном небе ползло будто нарисованное акварелью облако. На нем еще играли солнечные блики. На уровне своих глаз он увидел яркий желтый цветок и услышал свиристение какой-то пичуги.
— Однако, жив! — сказал сам себе Рукавишников и поднялся на ноги. Невдалеке виднелось место, куда угодил снаряд. Из небольшой черной воронки вился сизый дымок. И тут Рукавишников увидел Середу. Раскинув руки, будто желая обнять землю, майор лежал на зеленом снарядном ящике. Капитан, недавно задававший Рукавишникову вопросы, осторожно переворачивал Середу на спину.
— Что с ним? — спросил шепотом старшина.
Капитан не ответил. Рукавишников разглядел на бледном лице майора тоненькую ниточку крови и понял всю неуместность вопроса.
— Я — в санбат, — быстро сказал старшина, — позову кого-нибудь.
— Не надо, — ответил капитан и снял фуражку.
«Нет, этого не может быть! — отчаянно подумал Федор. — Ведь он только что говорил… улыбался…»
Все, что произошло, казалось Рукавишникову диким, противоестественным. Он поднял глаза и увидел, что все члены партийной комиссии, обнажив головы, обступили кольцом Середу. И тогда Рукавишников тоже снял мичманку, сжал ее до боли в суставах.
После того как па краю поляны вырос сырой могильный холмик, капитан сказал, отряхивая землю с гимнастерки:
— Заседание партийной комиссии считаю продолженным. — Он обвел взглядом суровые, нахмуренные лица и пояснил: — Бойцы хотят идти в наступление коммунистами, и мы должны рассмотреть сегодня все заявления.
Вновь расселись на ящиках.
Капитан спросил:
— Кто за предложение товарища Середы принять старшину второй статьи Рукавишникова в члены Всесоюзной Коммунистической партии большевиков — прошу поднять руки.
— Один, два, три… — считал капитан. — Девять «за», — наконец сказал он.
И хотя членов комиссии осталось восемь человек, все поняли, что девятым был голос майора Середы.
Капитан шагнул к Рукавишникову и протянул руку:
— Поздравляю. Вы приняты в партию. — Он посмотрел на холмик, под которым покоился Середа, и, вздохнув, сказал: — Завтра вы пойдете в бой уже коммунистом. Будете штурмовать Сапун-гору. Дойдете до вершины, считайте, что первое свое партийное поручение выполнили.
Капитан говорил медленно, будто каждое слово давалось ему с превеликим трудом. И от этого все, что он сказал, приобрело особый, значительный смысл.
Рукавишников посмотрел через плечо и увидел в конце лощины, за грядой пологих однообразных холмов, мощный горб Сапун-горы. Казалось, она совсем рядом, а на самом деле до нее было несколько километров. Сырые вечерние сумерки ползли по склонам. Гора была похожа на притаившегося мрачного зверя. Рукавишников посмотрел на капитана и молча, по-мужски тряхнул его руку.
Ночью Федору снилась большая приборка на крейсере. Будто держал он в руках неподатливый пожарный шланг. Из шланга хлестала на палубу упругая струя соленой морской воды и рассыпалась миллионами жемчужных искр. И будто вышла из-за башни красавица Настя й спросила:
— Ну как, пришить тебе пуговицу?
— Не видишь, что ли? Большая приборка сейчас, — ответил Рукавишников. — Вот смоем всю грязь, тогда приходи.
Утро седьмого мая выдалось ясным и безоблачным. Долина, раскинувшаяся от Сапуна до подножия гор и от Балаклавской бухты до Черной речки, напоминала гигантскую палитру, на которой буйно и хаотично были разбросаны краски всех цветов. Рыжие, до ядовитой красноты, пятна обрамляли Балаклавские высоты. Чуть бледнее, но тоже оранжевым с краснотой был мыс Айя, остро врезавшийся в ультрамариновую сочную синь моря. Недалеко от Айи возвышался другой мыс с мудреным названием Фиолент — мрачный, с фиолетовым оттенком. А горы все зеленые. Но эта зелень была тоже неодинаковой. Ближе к морю она с синевой, вероятно от ветров, которые постоянно дуют там, а левее зелень становилась светлее и светлее и, наконец, в самой долине была совершенно изумрудной. В долине еще цвели редко разбросанные фруктовые деревья и чернела исклеванная снарядами земля. Ближе к Инкерманским высотам почва становилась серой, а на самых макушках холмов была совершенно белой, как снег. Недаром, видно, голову этой горы назвали Сахарной.
В девять часов земля испуганно вздрогнула. Краски смешались и поблекли. От подножия гор, там, где в складках местности расположились артиллерийские батареи, пополз сиреневый пороховой дым. Брызнул в стороны гранит на Сапун-rope, взметнулось вверх пламя, лопнул с треском хрустальный весенний воздух. Прозвучал первый залп. Битва за Севастополь началась.
Рукавишников сидел на дне окопа, прижав к груди автомат. Над головой со свистом пролетали снаряды. Ждали сигнала к атаке. Рядом примостился Круглиевский. Сидел он неудобно, упершись коленями Рукавишникову в бок. Старшина попробовал было отодвинуться в сторону, но не смог. Окоп был битком набит бойцами штурмовой группы. Круглиевский попытался убрать колени, но, сменив позу, придавил крутым плечом Васюту.
— Вот слон в посудной лавке, — недовольно сказал Васюта.
Рукавишников улыбнулся. Круглиевский действительно был здоровым парнем. Даже на крейсере, куда подбирались довольно рослые ребята, он выделялся своей могучестью. И это очень смущало Круглиевского. Оп стеснялся своих широченных ладоней, его пугала своя грудь, колесом распиравшая фланелевку, он краснел, как девица, когда кто-нибудь обращал внимание на его литые бицепсы. Но именно сила и прославила Круглиевского на весь флот. Он выступал в самодеятельности с необычным номером. Под звуки польки-бабочки, которую наигрывал разбитной чубатый гармонист, Круглиевский сворачивал дугой толстые стальные прутья, сминал двумя пальцами медные бляхи и различные такелажные, боцманские инструменты. Номер обычно пользовался бешеным успехом, а коллектив самодеятельности крейсера неизменно получал первое место.
Через полтора часа после начала артобстрела в воздух взлетели ракеты. Атака!
И тотчас, будто подброшенные невидимой стальной пружиной, из окопов, из траншей, из блиндажей, из-за естественных укрытий высыпали бойцы:
— Даешь Севастополь! Се-ва-сто-по-о-ль!
Крик многих тысяч красноармейцев и краснофлотцев, старшин, сержантов и командиров на всем пятнадцатикилометровом участке фронта слился с пулеметным и автоматным треском, с грохотом орудий, с лязгом танков и образовал единую какофонию боя. Шеренги, как волны во время прибоя, ряд за рядом покатились к Сапуну.
Рукавишников выпрыгнул из окопа и рванулся вперед. Прямо перед собой он увидел верткого Денежкина. «Успел- таки быстрее меня», — мелькнула мысль, но тотчас же утонула в другой, всепоглощающей, которая с неудержимой силой влекла старшину вперед. Рядом, размахивая наганом, бежал старший лейтенант Пеньков. Он что-то кричал, но Рукавишников не слышал, что именно. В эту минуту он вообще ничего не слышал: ни завывания снарядов, ни деловитого урчания танков, которые, как утки на пыльной дороге, переваливались с боку на бок, ни острого свиста