Худо, когда родители ссорятся с детьми, и какая радость, если ссора, не набрав ещё оборотов, глохнет. Вовкино место в палатке между отцом и мной. Мальчик лёг подальше от отца. Вскоре я с радостью почувствовал, как отец большой рукой подгрёб сына к себе. Пригревшись у него под боком, Вовка сразу заснул, засопев спокойно и ровно.
Ночь кончалась. Чирикнула птаха в ивняке. Над Печухнёй прошумела крыльями утка.
В небесах потускнело – близился рассвет. Наверное, и серебро на воде пропало.
«Не проспать бы зо́рю, – подумал я, засыпая. – Клёв в такую погоду будет ранний».
Коростели
На час-другой сморил природу сон,
Не дрогнут листья, не качнутся травы;
От неба до земли со всех сторон
Стоят спокойствия заставы.
Лишь коростели неподвластны сну,
Одни они о спящих всех в заботе
И перекличкой на скрипучей ноте
Дремотную тревожат тишину.
Туман
Был жаркий день, а ввечеру
На все окрестные угодья
Сырой туман, сменив жару,
Нахлынул белым половодьем.
Печален нынче мой ночлег
В долине луговой под стогом:
В разливе белом стог – ковчег,
А сам я – Ной , забытый Богом.
Ёж
Рюкзак, где сложено съестное,
Разграбило мышьё лесное.
В посудине с тройной ухой
Мышь вечный обрела покой.
Тогда решили мы ежа
Позвать к палатке в сторожа.
Ёж раздобрел на нашей службе,
Мечтал о долгой с нами дружбе.
Но дни за днями пролетали,
И вот мы удочки смотали.
И расставанье. Всхлипнул ёж:
– Неужто был я не хорош?
Впаду я в спячку в холода,
Вот и поедете тогда.
Ах, ёж, печаль твоя понятна,
У нас самих в душе тоска…
Рыбачить было так приятно,
Да кончились ведь наши отпуска
Засуха
Лето выдалось на редкость жаркое. В поле и в огородах всё посохло. Пшеничные колоски были лёгкие, как пух. Свеколки на грядках – тоньше мышиного хвостика.
В лугах кончилась трава. Ту, что появилась весной, коровы съели, а новая не отрастала. Голодные коровы молока давали совсем мало.
Родниковый пруд на краю деревни обмелел. По утрам и вечерам на обмелевший пруд прилетали лесные птицы: в лесу пить было нечего, озёрца и болотца там совсем высохли.
Много недель стояла такая сушь.
В июле погода начала меняться. Поплыли в небе облака – белые, синие. Иногда вдалеке проплывали сине-чёрные, дождевые. Из них до самой земли свисали косматые бороды. Бороды медленно тащились по земле, накрывали поля, леса, деревни. Это были густые дождевые струи. Там шёл дождь.
А у нас дождя всё не было.
– Прямо наказание! – говорили люди. – Хоть плачь…
Но однажды приплыло сине-чёрное облако и к нам. Оно было небольшое, даже солнце не закрыло, а смотреть на него было страшно. Облако клубилось, будто кто-то ворочался в его середине. Над самой деревней в нём сверкнула молния, ударил гром. В ту же минуту пошёл дождь.
– Дождались! Дождались! – кричали маленькие и большие.
Крупные капли, похожие на спелые, прозрачные ягоды, стукались о землю, разбивались в мельчайшие брызги, и у самой земли возник белый туман.
Хорошо было в сыром тумане на огороде. Свеколки подняли навстречу дождику листья и пили вдоволь.
Струи между тем становились гуще, капли – тяжелее. И вдруг посыпал град. Из облака летели уже не прозрачные ягоды, а белые пули. Они звенели по стёклам, скакали по крышам и нещадно дырявили листья свеколок, вбивали их в размокшие грядки.
Так с градом и ушло облако.
– Сначала поило, потом колотило… – говорили люди про облако.
Ветер
Воздушный океан опять
Прорвал хрустальные плотины.
В потоках воздуха кипят
На соснах мачтовых вершины.
И кажется, сама Земля
Тысячемачтовым фрегатом —
Вот-вот обрубит якоря
И мощно двинется куда-то.
Гроза
Вдруг потемнело всё кругом.
И в тишине насторожённой,
Неясным страхом заряжённой,
Дуплетом тарарахнул гром.
И понеслись земле навстречу
Литые капли, как картечи.
А после долго бекасинник
Шуршанье сыпал на осинник…
Град
Мчалась туча грозовая,
Как машина грузовая.
Тормоза у тучи слабы.
В небе рытвины, ухабы.
Развалился чёрный кузов,
И побило с высоты
Ледяным тяжёлым грузом
В поле рожь, в лугах цветы.
Омут
На чёрном зеркале воды
Лежат созвездья лилий белых
И оставляют – вмиг – следы
Проворных щук тугие стрелы.
В нём, отражаясь, облака
У камышей недвижных тонут…
Мала прозрачная река,
Но как глубок дремучий омут.
Нива цветёт
Ни лес, ни река, ни луг не трогают сердце так чувствительно, как трогает нива. Уже с весны удивляет она сочным, зелёным могуществом. Сила её нарастает на глазах.
Приди на ржаное поле, когда рожь поднимется во всю высоту. Колос на зелёной соломине зелен и мягок, словно шёлковый. Позже станет он тяжёлым, сухим, побуреет. И поле наполнится шелестом, шорохом. Сейчас, на пятой неделе роста, нива тиха. В тишине рожь зацветает: на каждом колосе раскрываются десятки цветков. Цветки малы, невзрачны, незаметны. Где он, цветок, определишь по ниточкам-тычинкам: на тычинках пыльники с жёлтой пыльцой. Зелёный колос как крошечная ёлочка в праздничных свечах-пыльниках.
Солнце тёплое. Облака высокие, редкие. То откроют солнце, то закроют. Нива отвечает на перемену небесного света сгущением зелёного почти до синего. Но вот облака пошли резвее. Стронулся воздух над нивой. Ветер качнул рожь. И уже всё поле заструилось зелёными струями, покатилось к горизонту мягкими волнами. На зелёном откуда-то трепетная позолота. Солнце, что ли, золотит ниву?
Нет. Не солнце. Под тёплыми тычками ветра срывается с тычинок пыльца. Её так много, что плывёт она среди колосьев золотыми облачками. И если войти в рожь, то вся одежда, лицо, руки тоже позолотятся.
Не вставай на пути крохотной живой пылинки, улетевшей с родного цветка. Зерно зародится лишь тогда, когда пылинка осядет на клейком пестике другого цветка. Может быть, рядом осядет, может быть, у края поля. А множество пропадёт, не исполнив великого предназначения. Одни лягут в землю на этой же ниве, другие с потоком воздуха достигнут далёких лесов и неродных полей.
Каждому, хотя бы раз в жизни, надо повидаться с цветущей нивой.
Хлеб наш насущный зарождается без суеты, в мудром спокойствии вечной жизни.
Как мы гулять ходили
Летом мы с Витей Чижиковым прожили в соседних домах.
Как-то к осени под вечер собрались прогуляться. Вышли за деревню, прошли плотиной пруда, спустились на луг, по сторонам которого было ячменное поле. А потом, продираясь сквозь кусты, добрались до Нерли, до маленькой речки, заросшей кувшинками. Постояли на бережку Нерли, насмотрелись на неторопливую воду и пошли домой – солнышко уже садилось.
Верно, ничего особенного мы бы не увидели, если бы не был с нами Рой, охотничья собака, ирландский сеттер. Был он умник, добряк и невероятно рыжий. Но основное достоинство Роя заключалось не в рыжей шерсти, а в его носе и в страсти искать птицу.
Как только Рой понимал, что мы собрались в путь, он опускал нос к земле и приступал к делу, которым занимались все его предки – его мать Муза, отец Руслан и многочисленные прапрадеды и прапрабабки в далёкой стране Ирландии. Он ходил, как говорят охотники, челноком – перебегал то вправо, то влево от тропинки, исследуя всё пространство впереди. Иногда останавливался, с пылесосным шумом втягивал воздух – старался по крошечным остаткам запаха определить, кто здесь был и куда скрылся.
Признаться, приятно, когда кто-то на твоих глазах делает что-либо с азартом, с удовольствием! Рой легко бежал по лугу, лапы ставил на траву мягко, будто боялся смять её. Было видно, как продолговатые мускулы движутся под его блестящей шерстью.
Но главное зрелище представлял его хвост. Хвост был вытянут горизонтально, слегка вздрагивал, и в такт вздрагиваниям качался на нём подвес – длинные, длиной в вершок, золотые волосы.
Мы приблизились к ячменному полю. Тут хвост задвигался из стороны в сторону. Собака уже не бежала – кралась, приседая на лапах, прижимаясь к траве туловищем. Хвост же двигался всё быстрее и быстрее, пока не превратился в подобие пропеллера. Мы замерли. В тот же миг замерла и собака, – подогнув переднюю лапу, которая должна была сделать ещё шаг. От морды, устремлённой к меже, до кончика неподвижного теперь хвоста, Рой был весь как струна. Дело сделано. Птица найдена. Она в нескольких метрах затаилась в траве. Вскидывай, охотник, ружьё! Командуй – «вперёд»! Собака ринется к дичи, с треском захлопает крыльями тетерев, кормившийся зерном на поле. Собака – уже без приказа – ляжет, чтобы не попасть под выстрел. А потом пойдёт за подбитой добычей, принесёт в руки хозяина…
Рой не осудил нас за то, что четыре тяжёлых тетерева, поднятые им, улетели в чащу ивняка. Мы охотимся без ружей. Он нашёл ещё трёх птиц – по другую сторону луга. Ещё раз наградил нас зрелищем своего великолепного хвоста…
Смерклось. Позади нас река закрылась туманом. Мы поднялись на взгорочек и шли по тропке вдоль телеграфной линии. Справа и слева лежало почти сухое сено, оно пахло знакомыми травами. Рой шёл тихо – устал и, верно, представлял себе глиняную миску с кулешом и конуру, где на старой телогрейке можно всласть вздремнуть…