«Я один. Каждый вечер Александр Иванович…»
Я один. Каждый вечер Александр Иванович куда-нибудь уходит, и я остаюсь один. Хозяйка ложится рано спать и запирает свою комнату. Соседи спят за четырьмя дверями, и только я один сижу в своей маленькой комнатке и жгу керосиновую лампу.
Я ничего не делаю: собачий страх находит на меня. Эти дни я сижу дома, потому что я простудился и получил грипп, Вот уже неделю держится небольшая температура и болит поясница.
Но почему болит поясница, почему неделю держится температура, чем я болен, и что мне надо делать? Я думаю об этом, прислушиваюсь к своему телу и начинаю пугаться. От страха сердце начинает дрожать, ноги холодеют, и страх хватает меня за затылок. Я только теперь понял, что это значит. Затылок сдавливают снизу, и кажется: еще немного и сдавят всю голову сверху, тогда утеряется способность отмечать свои состояния, и ты сойдешь с ума. Во всем теле начинается слабость, и начинается она с ног. И вдруг мелькает мысль: а что, если это не от страха, а страх от этого. Тогда становится еще страшнее. Мне даже не удается отвлечь мысли в сторону. Я пробую читать. Но то, что я читаю, становится вдруг прозрачным, и я опять вижу свой страх. Хоть бы Александр Иванович пришел скорее! Но раньше, чем через два часа, его ждать нечего. Сейчас он гуляет с Еленой Петровной и объясняет ей свои взгляды на любовь.
1932
1933
«Один монах вошёл в склеп к покойникам…»
Один монах вошёл в склеп к покойникам и крикнул: «Христос воскресе!» А они ему все хором: «Воистину воскресе!»
«П<етр> М<ихайлович>: Вот этот цветок красиво…»
П<етр> М<ихайлович>: Вот этот цветок красиво поставить сюда. Или, может быть, лучше так? Нет, так, пожалуй, уж очень пёстро. А если потушить эту лампу, а зажечь ту? Так уж лучше. Теперь сюда положим дорожку, сюда поставим бутылку, тут рюмки, тут вазочка, тут судочек, тут баночка, а тут хлеб. Очень красиво. Она любит покушать. Теперь надо рассчитать так, чтобы только одно место было удобно. Она туда и сядет. А я сяду как можно ближе. Вот поставлю себе тут вот этот стул. Выйдет, что мне больше некуда сесть, и я окажусь рядом с ней. Я встречу её будто накрываю на стол и не успел расставить стулья. Все выйдет очень естественно. А потом, когда я окажусь рядом с ней, я скажу: «Как хорошо сидеть с вами». Она скажет: «Ну чего же тут хорошего?» Я скажу: «Знаете, мне просто с вами лучше всего. Я, кажется, немножко влюбился в вас». Она скажет… Или нет, она просто смутится и покраснеет или опустит голову. А я, с этого места, наклонюсь к ней и скажу: «Вы знаете, я просто влюбился в вас. Простите меня». Если она опять промолчит, я склонюсь к ней ещё ближе… Лучше бы конечно пересесть к ней на диванчик. Но это может её испугать. Придется со стула. Вот не знаю, дотянусь ли? Если она будет сидеть прямо, то, пожалуй, дотянусь, но если она отклонится к стенке, то, пожалуй, не дотянуться. Я ей скажу: «Мария Ивановна, вы разрешаете мне влюбиться в вас?» — нет, это глупо! Я лучше так скажу: «Мария Ивановна! Хорошо ли, что наша дружба перешла вон во что!» Нет, так тоже не годится! Вообще надо её поцеловать, но сделать это надо постепенно. Неожиданно нельзя.
(Входит Илья Семёнович)
Ил. Сем.: Петя, к тебе сегодня никто не придет?
Петр Михайлович: Нет, придет, дядя.
Ил. Сем.: Кто?
П. М.: Одна знакомая дама.
Ил. Сем.: А я шел сейчас по улице и думал, что бы если у людей на голове вместо волос росла бы медная проволока?
П. М.: А зачем, дядя?
Ил. Сем.: А здорово было бы! Ты представь себе, на голове вместо волос яркая медная проволока! Ты знаешь, тебе это было бы очень к лицу. Только не тонкая проволока, а толстая. Толще звонковой. А ещё лучше не проволока, а гвозди. Медные гвозди! даже с шапочками. А знаешь что? Лучше не медные, это похоже на рыжие волосы, а лучше платиновые. Давай закажем себе такие парики!
П. М.: Нет, мне это не нравится.
Ил. Сем.: Напрасно. Ты не вошел во вкус. Ах! (опрокидывает вазочку с цветком)
П. М.: Ну смотри, сейчас ко мне придут гости, а ты всё тут перебил. И скатерть вся мокрая.
Ил. Сем.: Скорей Петя, снимай всё со стола. Мы повернем скатерть тем концом сюда, а тут поставим поднос.
П. М.: Подожди, не надо снимать.
Ил. Сем.: Нет нет, надо повернуть скатерть. Куда это поставить?
(Ставит блюдо с салатом на пол)
П. М.: Что ты хочешь делать?
Ил. Сем.: Сейчас. Сейчас!
(Снимает все со стола)
П. М.: Дядя. Дядя! Оставьте это! (Звонок) Это она.
Ил. Сем.: Скорей поворачивай скатерть. (Попадает ногой в салат) Ох, Боже мой! Я попал в салат!
П. М.: Ну зачем вы всё это выдумали!
Ил. Сем.: Тряпку! Все в порядке. Неси тряпку и иди отпирай дверь. (роняет стул)
П. М.: Смотрите, вы рассыпали сахар!
Ил. Сем.: Это ничего. Скорей давай тряпку!
П. М.: Это ужасно. (Поднимает с пола тарелки) Что вы делаете?
Ил. Сем.: Я пролил тут немного вина, но сейчас вытру диван своим носовым платком.
П. М.: Вы лучше оставьте это всё. (Звонок) Оставьте всё в покое! (Убегает)
Ил. Сем.: Ты скажи ей, что я твой дядя, или лучше скажи, что я твой двоюродный брат… (снимает со стола тарелки и ставит их на диван) Скатерть долой! Теперь можно всё поставить. (Бросает скатерть на пол и ставит на стол блюда с пола) Чорт возьми весь пол в салате!
(Входит Мария Ивановна в пальто, а за ней Петр Михайлович)
П. М.: Входите, Мария Ивановна. Это мой дядя. Познакомьтесь.
Ил. Сем.: Я Петин дядя. Очень рад. Мы с Петей не успели накрыть на стол… Тише, тут на пол попал салат!
М. И.: Благодарю вас.
П. М.: Снимите пальто.
Ил. Сем.: Разрешите я помогу вам.
П. М.: Да вы, дядя. не беспокойтесь, я уже помогаю Марии Ивановне.
Ил. Сем.: Простите, тут у нас не накрыт ещё стол. (Запутывается ногами в скатерти)
М. И.: Вы упадёте! (Смеётся)
Ил. Сем.: Простите, тут, я думал, ничего нет, а тут эта скатерть упала со стола. Петя, подними стул.
М. И.: Подождите, я сама сниму ботинки.
Ил. Сем.: Разрешите мне. Я уж это умею.
П. М.: Дядя, вы лучше стул поставьте на место!
Ил. Сем.: Хорошо хорошо! (ставит стул к стене)
(Молчание. Все стоят на месте. Проходит минута)
Ил. Сем.:
Мне нравится причёска на пробор.
Мне хочется иметь на голове забор
Мне очень хочется иметь на голове забор.
который делит волосы в серёдке на пробор.
П. М.: Ну вы просто дядя выдумали что-то очень странное!
М. И.: Можно мне сесть сюда?
П. М.: Конечно. Конечно. Садитесь!
Ил. Сем.: Садитесь конечно! Конечно!
П. М.: Дядя!
Ил. Сем.: Да да да.
(М.И. садится на диван. Дядя достает из рта молоток)
П. М.: Что это?
Ил. Сем.: Молоток.
М. И.: Что вы сделали? Вы достали его изо рта?
Ил. Сем.: Нет нет, это пустяки!
М. И.: Это фокус? (Молчание)
М. И.: Стало как-то неуютно.
П. М.: Сейчас я накрою на стол и будет лучше.
М. И.: Нет, Петр Михайлович, вы ужасны!
П. М.: Я! Почему я ужасен?
М. И.: Ужасно! Ужасно! (Дядя на цыпочках выходит из комнаты).
М. И.: Почему он ушёл на цыпочках?
П. М.: Я очень рад, что он ушел. (Накрывает на стол.) Вы простите меня за беспорядок.
М. И.: Я когда шла к вам, то подумала, что лучше не ходить. Надо слушаться таких подсказок.
П. М.: Наоборот, очень хорошо, что вы пришли.
М. И.: Не знаю, не знаю.
(П. М. накрывает на стол)
П. М.: Весь стол в салате! и сахар просыпан! Слышите как скрипит под ногами? Это очень противно! Вы завтра станете всем рассказывать, как у меня было.
М. И.: Ну, может быть кому-нибудь и расскажу.
П. М.: Хотите выпить рюмку вина?
М. И.: Нет спасибо я вино не пить не буду. Сделайте мне бутерброд с сыром.
П. М.: Хотите чай?
М. И.: Нет, лучше не стоит. Я хочу скоро уходить. Только вы меня не провожайте.
П. М.: Я сам не знаю, как надо поступить. На меня напал столбняк.
М. И.: Да да, мне лучше уйти.
П. М.: Нет, по-моему лучше вам не уходить сразу. Вы должны меня великодушно простить…
М. И.: Зачем вы так говорите со мной?
П. М.: Да уж нарочно говорю так.
М. И.: Нет это просто ужасно всё.
П. М.: Ужасно! Ужасно! Ужасно!
(Молчание)
П. М.:
Мне всё это страшно нравится! Мне нравится именно так сидеть с вами.
М. И.: И мне тоже.
П. М.: Вы шутите, а я правду говорю. Мне честное слово всё это нравится!
М. И.: У вас довольно прохладно (вынимает изо рта молоток).
П. М.: Что это?
М. И.: Молоток.
П. М.: Что вы сделали? Вы достали его изо рта!
М. И.: Он мне сегодня весь день мешал вот тут (показывает на горло)
П. М.:
Вы видите в моих глазах продолговатые лучи.
они струятся как бы косы
и целый сад шумит в моих ушах
и ветви трутся друг о друга.
и ветром движутся вершины
и ваши светлые глаза
как непонятные кувшины
мне снятся ночью. Боже мой!
М. И.:
К чему вы это говорите?
Мне непонятна ваша речь.
Вы просто надо мной смеетесь.
вы коршун я снегирь
вы на меня глядите слишком яростно
и слишком часто дышите
Ах не глядите так! Оставьте!
Вы слышите?
П. М.:
<1933>
Объяснение в любви
Он: Тут никого нет. Посижу-ка я тут.
Она: А, кажется, я одна. Никто меня не видит и не слышит.
Он: Вот хорошо, что я один. Я влюблён и хочу об этом подумать.
Она: Любит ли он меня? Мне так хочется, чтобы он сказал мне это. А он молчит, всё молчит.
Он: Как бы мне объясниться ей в любви. Я боюсь, что она испугается и я не смогу её больше видеть. Вот бы узнать, любит она меня или нет.
Она: Как я его люблю! Неужели он это не видит. А вдруг заметит и не захочет больше со мной встречаться.
<1933>
«Вбегает Рябчиков с кофейником в руке…»
Вбегает Рябчиков с кофейником в руке.
Рябчиков: Хочу пить кофе. Кто со мной?
Анна: Это настоящий кофе?
Хор:
Кофе кофе поднимает
поднимает нашу волю
пьющий кофе понимает
понимает свою долю.
Рябчиков: Где сахар?
Хор:
Сахар Сахар
тает от огня
Сахар Сахар
любимая птица коня.
Конь: Я сахаром жить готов. Почему же нет?
Анна: Конь пойди сюда, возьми у меня с ладони кусочек сахара.
(Конь слизывает сахар с ладони Анны)
Конь: Ах как вкусно! Ах как сладко!
Рябчиков: Где молоко?
Хор:
Молоко стоит в кувшинах
Молоко забава коз
в снежных ласковых вершинах
молоко трясёт мороз
и молочные ледяшки
наше горло больно режут
Ах морозы больно тяжко
ломят кости, после нежат
от мороза гибнет зверь
запирайте крепче дверь!
чтобы в скважины и щели
не пробрался к нам мороз
мы трясёмся, мы в постели
уж и лампы нам не нужны
тьма кругом во тьме доска
мы стрекозы
гибнем дружно
света нет. кругом тоска.
Анна:
Ну садитесь пить душистый
черный, клейкий и густой
кофе ласковый, пушистый
Хор:
Мы не можем, мы с тоской.
Рябчиков: А где, хозяйка, чайная серебряная ложечка?
Хозяйка (все та же Анна): Ложечка растопилась. Она лежала на плите и растопилась.
Хор:
Все серебряные вещи
Туго плавки туго плавки
вы купите воск и клещи
в мелочной дорожной лавке.
<1933>
Пиеса
Кока Брянский: Я сегодня женюсь.
Мать: Что?
Кока Бр.: Я сегодня женюсь.
Мать: Что?
Кока Бр.: Я говорю, что сегодня женюсь.
Мать: Что ты говоришь?
Кока: Се-го-во-дня-же-нюсь!
Мать: Же? что такое же?
Кока: Же-нить-ба!
Мать: Ба? Как это ба?
Кока: Не ба, а же-нить-ба!
Мать: Как это не ба?
Кока: Ну так, не ба и всё тут!
Мать: Что?
Кока: Ну не ба. Понимаешь! Не ба!
Мать: Опять ты мне это ба. Я не знаю, зачем ба.
Кока: Тьфу ты! же да ба! Ну что такое же! Сама-то ты не понимаешь, что сказать просто же — бессмысленно.
Мать: Что ты говоришь?
Кока: Же, говорю, бессмысленно!!!
Мать: Сле?
Кока: Да что это в конце концов! Как ты умудряешься это услыхать только кусок слова, да ещё самый нелепый: сле! Почему именно сле!
Мать: Вот опять сле.
Кока Брянский душит мать.
Входит невеста Маруся.
<1933>
«Четыре немца ели свинину и пили зеленое пиво…»
Четыре немца ели свинину и пили зелёное пиво. Немец по имени Клаус подавился куском свинины и встал из-за стола. Тогда три других немца принялись свистеть в кулаки и громко издеваться над пострадавшим. Но немец Клаус быстро проглотил кусок свинины, запил его зелёным пивом и был готов к ответу. Три других немца, поиздевавшись над горлом немца Клауса, перешли теперь к его ногам и стали кричать, что ноги у немца Клауса довольно кривые. Особенно один немец по имени Михель смеялся над кривыми ногами немца Клауса. Тогда немец Клаус показал пальцем на немца Михеля и сказал, что он не видал второго человека, так глупо выговаривающего слова «кривые ноги». Немец Михель посмотрел на всех вопрошающим взглядом, а на немца Клауса посмотрел взглядом, выражающим крайнюю неприязнь. Тут немец Клаус выпил немного зелёного пива с такими мыслями в своей голове: «вот между мной и немцем Михелем начинается ссора».
Остальные два немца молча ели свинину. А немец Клаус, отпив немного пива, посмотрел на всех с видом, говорящим следующее: «Я знаю, что́ вы от меня хотите, но я для вас запертая шкатулка.»
июнь 1933
«Гиммелькумов смотрел на девушку…»
Гиммелькумов смотрел на девушку в противоположном окне. Но девушка в противоположном окне ни разу не посмотрела на Гиммелькумова. «Это она от застенчивости», — думал Гиммелькумов.
Гиммелькумов раскрасил себе лицо зеленой тушью и подошел к окну. «Пусть думают все: какой он странный», — говорил сам себе Гиммелькумов.
Кончился табак и Гиммелькумову нечего было курить. Он сосал пустую трубку, но это ещ? больше увеличивало пытку. Так прошло часа два. А потом табак появился.
Гиммелькумов таращил на девушку глаза и приказывал ей мысленно повернуть голову. Однако, это не помогало. Тогда Гиммелькумов стал мысленно приказывать девушке не смотреть на него. Это тоже не помогло.
Гиммелькумов искал внутреннюю идею, чтобы на всю жизнь погрузиться в не?. Приятно быть в одном пункте как бы сумасшедшим. Всюду и во всём видит такой человек свой пункт. Всё на его мельницу. Всё имеет прямое отношение к любимому пункту.
Вдруг страшная жадность охватила Гиммелькумова. Но на что распространялась эта жадность, было непонятно. Гиммелькумов повторял правила о переносе слов и долго размышлял о буквах ств, которые не делятся. «Ныне я очень жадный», — говорил сам себе Гиммелькумов. Его кусала блоха, он чесался и раскладывал в уме слово «естество» для переноса с одной на другую строчку.
<1933>
«Герасим (входя и тот час же выходя)…»
Герасим (входя и тот час же выходя)
Макаров (надсаживаясь поёт):
Я несу в руках тарелку воздух воздух не звенит,
время быстро водит стрелку и часы возьми, взгляни
<Август 1933>
«Дорогой Никандр Андреевич…»
Дорогой Никандр Андреевич,
получил твоё письмо и сразу понял, что оно от тебя. Сначала подумал, что оно вдруг не от тебя, но как только распечатал, сразу понял, что от тебя, а то было подумал, что оно не от тебя. Я рад, что ты давно женился, потому что когда человек женится на том, на ком он хотел жениться, то значит, что он добился того, чего хотел. И я вот очень рад, что ты женился, потому что, когда человек женится на том, на ком хотел, то значит, он добился того, чего хотел. Вчера я получил твоё письмо и сразу подумал, что это письмо от тебя, но потом подумал, что кажется, что не от тебя, но распечатал и вижу — точно от тебя. Очень хорошо сделал, что написал мне. Сначала не писал, а потом вдруг написал, хотя ещё раньше, до того, как некоторое время не писал — тоже писал. Я сразу, как получил твоё письмо, сразу решил, что оно от тебя, и, потому, я очень рад, что ты уже женился. А то, если человек захотел жениться, то ему надо во что бы то ни стало жениться. Поэтому я очень рад, что ты наконец женился именно на том, на ком и хотел жениться. И очень хорошо сделал, что написал мне. Я очень обрадовался, как увидел твоё письмо, и сразу даже подумал, что оно от тебя. Правда, когда распечатывал, то мелькнула такая мысль, что оно не от тебя, но потом, всё-таки, я решил, что оно от тебя. Спасибо, что написал. Благодарю тебя за это и очень рад за тебя. Ты, может быть, не догадываешься, почему я так рад за тебя, но я тебе сразу скажу, что рад я за тебя потому, потому что ты женился, и именно на том, на ком и хотел жениться. А это, знаешь, очень хорошо жениться именно на том, на ком хочешь жениться, потому что тогда именно и добиваешься того, чего хотел. Вот именно поэтому я так рад за тебя. А также рад и тому, что ты написал мне письмо. Я ещё издали решил, что письмо от тебя, а как взял в руки, так подумал: а вдруг не от тебя? А потом думаю: да нет, конечно от тебя. Сам распечатываю письмо и в то же время думаю: от тебя или не от тебя? Ну, а как распечатал, то и вижу, что от тебя. Я очень обрадовался и решил тоже написать тебе письмо. О многом надо сказать, но буквально нет времени. Что успел, написал тебе в этом письме, а остальное потом напишу, а то сейчас совсем нет времени. Хорошо, по крайней мере, что ты написал мне письмо. Теперь я знаю, что ты уже давно женился. Я и из прежних писем знал, что ты женился, а теперь опять вижу — совершенно верно, ты женился. И я очень рад, что ты женился и написал мне письмо. Я сразу, как увидел твоё письмо, так и решил, что ты опять женился. Ну, думаю, это хорошо, что ты опять женился и написал мне об этом письмо. Напиши мне теперь, кто твоя новая жена и как это всё вышло. Передай привет твоей новой жене.
<25 сентября и октября 1933>
Ссора
Куклов и Богадельнев сидят за столом, покрытым клеенкой, и едят суп.
Куклов: Я принц.
Богадельнев: Ах, ты принц!
Куклов: Ну и что же из этого, что я принц?
Богадельнев: А то, что я в тебя сейчас супом плесну!
Куклов: Нет, не надо!
Богадельнев: Почему же это не надо?
Куклов: А это зачем же в меня супом плескать?
Богадельнев: А ты думаешь, ты принц, так тебя и супом облить нельзя?
Куклов: Да, я так думаю!
Богадельнев: А я думаю наоборот.
Куклов: Ты думаешь так, а я думаю так!
Богадельнев: А мне плевать на тебя!
Куклов: А у тебя нет никакого внутреннего содержания.
Богадельнев: А у тебя нос похож на корыто.
Куклов: А у тебя такое выражение лица, будто ты не знаешь, куда сесть.
Богадельнев: А у тебя веретенообразная шея!
Куклов: А ты свинья!
Богадельнев: А я вот сейчас тебе уши оторву.
Куклов: А ты свинья.
Богадельнев: Я вот тебе уши оторву!
Куклов: А ты свинья!
Богадельнев: Свинья? А ты кто же?
Куклов: А я принц.
Богадельнев: Ах ты принц!
Куклов: Ну и что же из того, что я принц?
Богадельнев: А то, что я в тебя сейчас супом плесну!
и т. д.
20 ноября 1933 года.
«В Америке жили два американца…»
В Америке жили два американца, мистер Пик и мистер Пак. Мистер Пик служил в конторе, а мистер Пак служил в банке. Но вот однажды мистер Пик пришел в свою контору, а ему говорят: «вы у нас больше не служите». А на другой день мистеру Паку то же самое сказали в банке. И вот мистер Пик и мистер Пак остались без места. Мистер Пик пришел к мистеру Паку и сказал:
— Мистер Пак!
— Что? Что? что? что? Ты спрашиваешь: что нам делать? что нам делать! Ты спрашиваешь: что нам делать?
— Да, — сказал мистер Пик.
— Ну вот, ну вот, ну вот, ну вот! Ну вот видишь, что получилось? Вот видишь? Вот видишь, какая наша история!
— Да, — сказал мистер Пик и сел на стул, а мистер Пак принялся бегать по комнате.
— Сейчас у нас, сейчас тут у нас… Я говорю у нас тут в Соединенных штатах. Американских Соединенных штатах. В Соединенных штатах Америки, тут, у нас… ты понимаешь где?
<1933>
Фома Бобров и его супруга
Бабушка Боброва (раскладывает пасьянс): Ну и карта же идет. Все шиворот навыворот! Король. Ну, куда мне его сунуть? Когда нужно, ни одной пятёрки нет. Вот бы сейчас пятерку! Сейчас будет пятерка. Тьфу ты, опять король!
(Швыряет карты на стол с такой силой, что со стола падает фарфоровая вазочка и разбивается)
Бабушка: Ах! Ах! Батюшки! Вот чортовы карты! (Лезет под стол и собирает осколки) Из этого уж не склеишь. А хорошая вазочка была. Такой больше не достать. Вон ведь куда залетел! (тянется за осколком)
(В комнату входит Бобров)
Бобров: Бабушка! Что это вы под стол залезли?
Бабушка: Ну, ладно, ладно. Тебе чего надо?
Бобров: Да вот, пришел спросить: не найдется ли у вас цибика чая?
Бабушка: Ну-ка, помоги мне из-под стола вылезти.
Бобров: Вы что, уронили что-нибудь? Ах, вазочку разбили!
Бабушка (передразнивает): Ва-азочку разбили?
(Бобров помогает бабушке подняться. Но как только он ее отпустил, бабушка опять села на пол)
Бобров: Ах, опять сели!
Бабушка: Села, ну и что же?
Бобров: Разрешите помочь. (Поднимает бабушку)
Бабушка: Вот карта плохо шла. Я и так и эдак… Да ты меня за руки не тяни, а возьми под мышки. Всё, знаешь ли, король за королем. Мне пятерка нужна, а тут всё короли идут. (Бобров отпускает бабушку, и бабушка опять садится на пол) Ах!
Бобров: Господи! Вы опять сели.
Бабушка: Да что ты пристал: сели да сели! Чего тебе от меня нужно?
Бобров: Я пришел попросить у вас цибик чая.
Бабушка: Знаю уж. Говорил уже. Не люблю двадцать раз то же самое выслушивать. Только и знаешь: Ах, опять сели! и цибик чая. Ну, чего смотришь! Подними, говорят тебе.
Бобров (поднимая бабушку): Я уж вас, разрешите, и в кресло посажу.
Бабушка: А ты поменьше разговаривай, а лучше поднимай как следует. Я хотела тебе сказать, да чуть не забыла: ведь дверь-то у меня в спальной опять плохо запирается. Верно, ты всё кое-как сделал.
Бобров: Нет, я скобу на шурупчиках поставил.
Бабушка: А ты думаешь, я понимаю, что это за скобка да шурупчики. Меня это не касается. Мне надо, чтобы дверь запиралась.
Бобров: Она потому и не запирается, что шурупчики в древесине не сидят.
Бабушка: Ну, ладно, ладно, это уж там твое дело. Мне надо только… Ах! (опять садится на пол)
Бобров: Господи!
Бабушка: Да ты что, решил меня об пол бросать с умыслом? Издеваться решил? Ах, ты, негодяй. Ну, просто ты негодяй, и лучше уходи!
Бобров: Да я, бабушка, честное слово, хотел вас на кресло посадить.
Бабушка: Я тебе что сказала? Чтобы ты уходил вон. А ты чего не уходишь! Ну, чего же ты не уходишь? Ты слышишь? Уходи вон! Ну? Убирайся вон!
(Бобров уходит)
Бабушка: Вон! Вон! Вон! Убирайся вон! Скажите, какой мерзавец! (Поднимается с пола и садится в кресло) А жена его просто неприличная дама. Дома ходит совершенно голой и даже меня, старуху, не стесняется. Прикроет неприличное место ладонью, так и ходит. А потом этой рукой за обедом хлеб трогает. Просто смотреть противно. Думает, что уж если она молодая да красивая, так уж ей всё можно. А сама, неряха, у себя, где полагается, никогда, как следует, не вымоет. Я, говорит, люблю, чтобы от женщины женщиной пахло! Я, как она придет, так сразу баночку с одеколоном к носу. Может быть, мужчинам это приятно, а меня, уж извините, увольте от этого. Такая бесстыдница! Ходит голой без малейшего стеснения. А когда сидит, то даже ноги, как следует, не сожмет вместе, так что всё напоказ. А там у нее, ну, просто всегда мокро. Так, другой раз, и течет. Скажешь ей: ты бы хоть пошла да вымылась, а она говорит: ну, там не надо часто мыть, и возьмет, платочком просто вытерет. Это ещё хорошо, если платочком, а то и просто рукой. Только еще хуже размажет. Я никогда ей руки не подаю, у нее вечно от рук неприлично пахнет. И грудь у нее неприличная. Правда, очень красивая и упругая, но такая большая, что, по-моему, просто неприлично. Вот уж Фома жену нашел себе! Чем она его окрутила, не понимаю!
<1933>
Бал
Хор:
Танцуйте, танцуйте!
Гости:
Танцуем, танцуем!
Хор:
Танцуйте фигуру.
Гости:
Танцуем фигуру.
Хор:
Откройте, откройте,
откройте, откройте.
Закройте, закройте,
закройте, закройте.
Гости:
Мы весело топчемся.
Баронесса Пирогова:
Мне стало душно.
Солдат Ферзев:
Хотите на веранду охладить горячее тело?
Баронесса Пирогова:
Вы правы: я немножечко вспотела.
Пусть ветер мне подует в рукава.
Солдат Ферзев:
Смотрите: ночка какова!
Der Goldberg:
Кто хочет что-нибудь особенного —
то я спою не хуже Собинова.
Хозяин:
Иван Антоныч, принесите плеть.
Сейчас Der Goldberg будет петь.
Der Goldberg (поет):
Любовь, любовь
царит всечасно…
Больше петь не буду. Зачем
он меня при каждом слове
ударяет плеткой.
Мария:
Ой, смотрите, кто это к нам
ползет на четвереньках.
Хозяин:
Это Мотыльков.
Мотыльков:
Да, это я. Мою природу
постиг удар. Я стал скотом.
Дозвольте мне воззвать к народу.
Хозяин:
Ах, не сейчас. Потом, потом.
Мотыльков:
Тогда я просто удаляюсь.
Хозяин:
А вдруг останетесь, боюсь.
Мотыльков:
Как неуместен этот страх.
Уйду и с туфель сдуну прах.
Хозяин:
Смотрите, он ползет обратно.
Жак.
Мария, будьте аккуратна.
Мария:
Я вам запачкала пиджак.
Жак:
Ну не беда!
Мария:
Мой милый Жак.
Жак:
Я предан вам за вашу ласку.
Мария:
Ах, сядьте тут и расскажите сказку.
Жак:
Был гром, и небо темно-буро.
Вдруг выстрел — хлоп! — из Порт-Артура.
На пароходе суета,
матросы лезут в лодку,
а лодка офицерами по горло занята.
Матросы пьют в испуге дико водку,
кто рубит мачту, кто без крика тонет,
кто с переломанной ногой лежит и стонет.
Уже вода раскрыла двери,
а люди просто озверели.
Волну прижав к своей груди,
тонул матрос и говорил: «Приди, приди»,
не то волне, не то кому-то
и бил ногами воду круто.
Его сосет уже пучина,
холодная вода ласкает,
но все вперед плывет мужчина
и милую волну из рук не выпускает.
«Приди, приди», — кому-то кличет,
кому-то яростно лопочет,
кому-то ласково лепечет,
зовет кого-то и хохочет.
Хозяин:
Вот эта дверь ведет во двор.
Иван Антонович:
О чем ведете разговор?
Хозяин:
Так, ни о том и ни о сем.
Иван Антонович:
Давайте карты принесем.
Мотыльков:
Тогда остаться я не прочь.
Хозяин:
Ну ты мне мысли не морочь.
Сказал — уходишь. И вали!
Солдат Ферзев (вбегая):
Стреляй! Держи! Руби! Коли!
Хозяин:
Что тут за крик? Что за тревога?
Кто тут скандалист, того нога не переступит моего порога.
Солдат Ферзев (указывая на баронессу Пирогову):
Она ко мне вот так прильнула,
потом она меня кольнула,
потом она меня лягнула,
она меня, солдата, обманула.
1933
Скасска
Жил-был один человек, звали его Семёнов.
Пошел однажды Семёнов гулять и потерял носовой платок.
Семёнов начал искать носовой платок и потерял шапку.
Начал искать шапку и потерял куртку. Начал куртку искать и потерял сапоги.
— Ну, — сказал Семёнов, — этак все растеряешь. Пойду лучше домой.
Пошел Семёнов домой и заблудился.
— Нет, — сказал Семёнов, — лучше я сяду и посижу.
Сел Семёнов на камушек и заснул.
<1933>
«Воронин (вбегая)…»
Воронин (вбегая):
Остановка истории!
Люди бегут по улице!
На Неве стреляют из пушек!
Степанов (подскакивая на стуле):
Которое сегодня число?
Воронин:
Девятнадцатое марта!
Степанов (падая на пол):
Проспал! Проспал!
<1933>
«Мы жили в двух комнатах. Мой приятель…»
Мы жили в двух комнатах. Мой приятель занимал комнату поменьше, я-же занимал довольно большую комнату, в три окна. Целые дни моего приятеля не было дома, и он возвращался в свою комнату, только чтобы переночевать. Я же почти всё время сидел в своей комнате, и если выходил, то либо на почту, либо купить себе что нибудь к обеду. В добавок я заполучил сухой плеврит, и это ещё больше удерживало меня на месте.
Я люблю быть один. Но вот прошёл месяц и мне моё одиночество надоело. Книга не развлекала меня, а садясь за стол, я часто просиживал по долгу, не написав ни строчки. Я опять брался за книгу, а бумага оставалась чистой. Да ещё это болезненное состояние! Одним словом, я начал скучать.
Город, в котором я жил это время, мне совершенно не нравился. Он стоял на горе и всюду открывались открыточные виды. Эти виды мне так опротивили, что я даже рад был сидеть дома. Да собственно кроме почты, рынка и магазина, мне и ходить то было некуда.
И так я сидел дома как затворник.
Были дни, когда я ничего не ел. Тогда я старался создать себе радостное настроение. Я ложился на кровать и начинал улыбаться. Я улыбался по двадцати минут зараз, но потом улыбка переходила в зевоту. Это было очень неприятно. Я приоткрывал рот настолько, что бы только улыбнуться, а он открывался шире и я зевал. Я начинал мечтать.
Я видел перед собой глиняный кувшин с молоком и куски свежего хлеба. А сам я сижу за столом и быстро пишу. На столе, на стульях и на кровати лежат листы исписанной бумаги. А я пишу дальше, подмигиваю и улыбаюсь своим мыслям. И как приятно, что рядом хлеб, и молоко и ореховая шкатулочка с табаком!
Я открыл окно и смотрел в сад. У самого дома росли жёлтые и лиловые цветы. Дальше рос табак и стоял большой военный каштан. А там начинался фруктовый сад.
Было очень тихо и только под горой пели поезда.
Сегодня я ничего не мог делать. Я ходил по комнате, потом садился за стол, но вскоре вставал и пересаживался на кресло качалку. Я брал книгу, но тотчас же отбрасывал её и принемался опять ходить по комнате.
Мне вдруг казалось, что я забыл что то, какой то случай или важное слово.
Я мучительно вспоминал это слово и мне даже начинало казаться, что это слово начиналось на букву М. Ах нет! совсем не на М, а на Р.
Разум? радость? рама? ремень? Или: Мысль? Мука? Материя?
Нет, конечно на букву Р, если это только слово!
Я варил себе кофе и пел слова на букву Р. О, сколько слов соченил я на эту букву! Может быть, среди них было и то, но я не узнал его, я принял его за такое же, как и все другие. А может быть, того слова и не было.
<1932–1933>