Однако и мать и братъ наотрѣзъ отказались ѣхать. Только младшая сестра Ѳени, Катя, соблазнившись чудесными описаніями новой земли, которая Ѳеня присылала въ своихъ письмахъ, рѣшила послѣдовать приглашенію и настояла на своемъ, несмотря на отговоры родныхъ. Она выѣхала изъ Гамбурга около двухъ недѣль тому назадъ, но Ѳеня не знала, какъ долго можетъ продлиться переѣздъ, и уже нѣсколько дней съ часу на часъ ожидала свою сестричку.
Ребенокъ задремалъ, но и во снѣ продолжалъ лѣниво сосать материнскую грудь. Ѳеня присѣла на минуту на корень старой груши, выдавшійся изъ-подъ земли, какъ узловатый табуретъ, и тоже притихла, легонько покачивая Тимошу на своей груди.
Она ощущала, какъ движенія губъ ребенка понемногу теряютъ свою настойчивость, и струя молока, выходящая изъ ея груди, становится все тоньше и слабѣе, и эти послѣднія струйки теплой и живой волны, переливавшіяся изъ ея тѣла въ маленькое живое существо, лежавшее на ея рукахъ, дали ей снова чувство единенія съ природой. Глаза ея продолжали оставаться открыты, но мысли ея стали смутны; ей чудилось, какъ будто все существо ея постепенно растворяется въ окружающемъ ясномъ воздухѣ и будто струя живой силы изливается въ нее прямо изъ-подъ ногъ, изъ нѣдръ этой широкой, теплой и плодородной земли и потомъ переливается въ тѣло ея ребенка.
Легкій топотъ шаговъ послышался у забора. Ѳеня встрепенулась и поправилась на сидѣньи.
Худощавая женщина, съ красивымъ, но уже поблекшимъ лицомъ, съ тяжелой массой волосъ, небрежно скрученныхъ вокругъ головы, одѣтая во все черное, остановилась у калитки.
— Здравствуй, Ѳеня! — сказала она негромкимъ и неторопливымъ голосомъ, въ самомъ звукѣ котораго звучала усталость.
— И ты здравствуй, докторша! — быстро отвѣтила Ѳеня, дипломатично поджимая губы.
Она встала съ корня, но не сдѣлала шага по направленію къ новопришедшей. Стоя другъ противъ друга, онѣ являлись воплощеніемъ двухъ различныхъ человѣческихъ типовъ. Руки докторши были красны и покрыты такой же морщинистой и загрубѣлой кожей, какъ у Ѳени, но лицо ея было гораздо бѣлѣе, особенно у высокихъ, нѣсколько сжатыхъ висковъ, гдѣ голубыя жилки проступали наружу, причудливыя и нѣжныя, какъ начертанія географической карты, наполовину слинявшей съ стариннаго пергамента.
У докторши не было прислуги, и она много лѣтъ сама исполняла всю домашнюю работу, но ей не приходилось выходить ежедневно въ поле, какъ дѣлала Ѳеня и другія сосѣднія фермерши; лицо ея сохранило тотъ же нѣжный оттѣнокъ, какъ десять лѣтъ тому назадъ, когда она впервые высадилась на Нью-Іоркской пристани съ дипломомъ женской гимназіи вмѣсто всякаго наличнаго капитала. Выраженіе ея глазъ, посадка головы и вся осанка были совсѣмъ иныя, чѣмъ у молодой крестьянки, и свидѣтельствовали о томъ, что, по крайней мѣрѣ прежде, она знала другія мысли, кромѣ заботъ о семьѣ и домѣ.
Круглое лицо Ѳени было проще, здоровѣе и глядѣло болѣе приспособленнымъ къ окружавшей ихъ обѣихъ сельской картинѣ, одновременно дышавшей покоемъ и трудомъ.
Ѳеня все продолжала стоять у грушеваго корня, среди молодыхъ побѣговъ, поднимавшихся вокругъ стараго ствола. Издали могло показаться, какъ будто она тоже принадлежитъ къ этой обильной молодой поросли и соединена невидимыми растительными нитями съ плодороднымъ деревомъ. Ея короткія крѣпкія ноги какъ будто уходили въ землю. Но глаза ея выжидательно и нѣсколько осторожно смотрѣли на докторшу. Она съ дѣтства привыкла дѣлить человѣчество на «народъ» и «господъ», и ея многолѣтнія испытанія съ различными губернскими чиновницами, до госпожи Барковской включительно, конечно, не могли поколебать этого убѣжденія. Въ Ноксвилѣ она въ первый разъ увидѣла нѣчто иное, ибо въ этомъ новомъ, только что вырастающемъ околоткѣ всѣ званія и сословія были перемѣшаны, и, съ одной стороны, доктору приходилось самому вскапывать свой огородъ, а съ другой стороны — старый фермеръ, въ родѣ Рабиновича, еще сохранившій даже часть первоначальнаго смиренія, вывезеннаго изъ «черты осѣдлости», нанималъ бакалавровъ земледѣльческой академіи на уборку винограда, по полтора доллара въ день.
Ѳеня все-таки осторожно относилась ко всему, что стояло внѣ ея круга. Это была великорусская простонародная привычка, выработанная минувшими историческими вѣками, когда сѣрая деревня запиралась въ своей околицѣ, какъ улитка въ раковинѣ, и на глазахъ господской усадьбы хранила и передавала изъ поколѣнія въ поколѣніе свои собственныя привычки, надежды и вѣрованія.
И здѣсь въ Ноксвилѣ Ѳеня все-таки продолжала чувствовать, что докторша совсѣмъ иначе относится къ окружающей жизни, и что если ея руки загрубѣли отъ работы, то мечты продолжаютъ хранить городскую прихотливость и заключаютъ въ себѣ многое, чуждое, непонятное и ненужное Ѳенѣ.
— Пойди къ намъ на день, Ѳеня! — сказала докторша тѣмъ же усталымъ и слегка озабоченнымъ тономъ. — Не справиться намъ однѣмъ.
Ѳеня подумала съ минуту.
— Что, есть стирка? — коротко спросила она.
— И стирка есть, — сказала докторша, — и еще гости изъ города пріѣхали.
— Ну, ладно! — сказала Ѳеня, какъ будто она именно и хотѣла удостовѣриться, хватитъ ли для нея работы въ домѣ докторши. — Давай деньги!
Въ Ноксвилѣ было въ обычаѣ платить за домашнюю поденщину всегда впередъ, главнымъ образомъ для того, чтобы сдѣлать условіе болѣе обязательнымъ для «труда».
Докторша молча вынула и подала ей три полудоллара, серебряныхъ, крупныхъ, очевидно, заранѣе припасенныхъ для этой цѣли.
— Только я ребенка съ собой возьму! — сказала Ѳеня, мимоходомъ, завертывая спящаго младенца въ старый ситцевый передникъ.
— Мамо! — окликнула она старуху. — Коли чоловикъ придетъ, вы покормите его!
— Угу! — попрежнему промычала Шешлянтиха.
Она съ ожесточеніемъ выкручивала своими длинными и костлявыми руками только что вымытую штуку бѣлья и была менѣе чѣмъ когда-либо расположена къ разговору.
— Ну, такъ и самъ найдетъ! — проговорила Ѳеня. — Небось знаетъ дорогу къ горшкамъ!
Ѳедоръ Брудный отличался прожорливымъ аппетитомъ. Въ тѣ рѣдкіе дни, когда Ѳенѣ приходило въ голову приготовить лакомое блюдо, этотъ огромный и мрачный мужикъ приставалъ къ ней, какъ ребенокъ, и таскалъ куски изъ горшка. Впрочемъ, Ѳеня не очень заботилась о разнообразіи своего стола, даже по воскресеньямъ, ибо ее слишкомъ занимали другія заботы. Но теперь, идя сзади докторши съ ребенкомъ на рукахъ, она съ нѣкоторымъ презрѣніемъ подумала, что эти барыни не годятся ни для какой работы, что онѣ не въ состояніи вымыть собственнаго бѣлья, ни приготовить угощенія для нѣсколькихъ человѣкъ гостей, которые случайно соберутся къ нимъ въ домъ.
Докторша, шедшая впереди, думала только о томъ, что ей предстоитъ тяжелый день. Она жила вмѣстѣ съ золовкой, и у обѣихъ было по трое дѣтей. Обѣ женщины жили дружно и работали, сколько могли, но раздѣленное бремя домашнихъ заботъ казалось не легче, а тяжелѣе. Дѣтская орава поднимала невообразимый гамъ, и, въ концѣ концовъ, каждой матери представлялось, что у нея не трое, а цѣлыхъ шестеро питомцевъ. Для постороннихъ посѣтителей весь домъ походилъ на дѣтскій пріютъ, гдѣ ползающіе, ковыляющіе или скачущіе мальчишки и дѣвченки попадались въ каждой комнатѣ и на каждой ступенькѣ лѣстницы.
Домъ доктора стоялъ на окраинѣ фабричнаго городка. Это было довольно обширное зданіе въ два этажа съ аптекой впереди и мезониномъ подъ крышей. Докторъ выстроилъ его весь сверху до низу собственными руками къ немалому соблазну многихъ паціентовъ, которые все еще не разучились прикидывать вещи на европейскую мѣрку и никакъ не могли переварить, что тотъ же самый человѣкъ по вечерамъ надѣваетъ черный сюртукъ и засѣдаетъ въ собственной пріемной, а по утрамъ облекается въ синій балахонъ и прибиваетъ доски на крышѣ. Докторъ, однако, не обращалъ вниманія на пересуды. Онъ былъ мастеръ на всѣ руки. Даже надпись на мѣдной дощечкѣ у дверей, гласившая: «Докторъ Борисъ Харбинъ принимаетъ во всякое время», была вырѣзана имъ самимъ, и до сихъ поръ онъ тщательно чистилъ ее каждое утро особымъ краснымъ порошкомъ. Онъ былъ необыкновенно дѣятеленъ; въ свободное время онъ вскапывалъ и засѣвалъ огородъ, кормилъ птицу и даже исполнялъ всякую домашнюю работу гораздо проворнѣе женщинъ. Но въ Ноксвилѣ пока не было другого врача, и поэтому у доктора Бориса не было времени даже для того, чтобы выспаться по-человѣчески. Чуть не каждую полночь его будили и требовали къ родильницѣ, къ внезапно захворавшему ребенку или къ умирающему старику. Еще хуже было то, что докторъ Борисъ быстро пріобрѣлъ необычайную популярность въ Ноксвилѣ, и почти половина больныхъ старалась навязать ему роль свѣтскаго духовника и совѣтника въ запутанныхъ дѣлахъ. Почти противъ собственной воли онъ былъ посвященъ во всѣ ноксвильскіе секреты и принималъ дѣятельное участіе въ ихъ благополучномъ разрѣшеніи. Отъ него требовали, чтобы онъ мирилъ поссорившихся супруговъ, помогалъ найти вторую закладную подъ домъ или даже приданое для засидѣвшейся невѣсты.
Девять десятыхъ своей жизни докторъ проводилъ на ходу, отъ паціента къ паціенту. Время отъ времени ему становилось не въ моготу. Тогда онъ бралъ велосипедъ и уѣзжалъ по большой дорогѣ, куда глаза глядятъ, переѣзжалъ отъ фермы къ фермѣ и возвращался домой на третій или четвертый день. Но часто даже во время такихъ «самовольныхъ отлучекъ» братья или сыновья паціентовъ пускались за нимъ вдогонку тоже на велосипедѣ и, изловивъ его на полдорогѣ, немедленно возвращали на мѣсто. Едва ли есть необходимость прибавить, что, несмотря на огромную практику, доходы доктора были невелики и даже на домѣ лежала тяжелая закладная. Зажиточные паціенты болѣе или менѣе платили, но бѣдныхъ онъ лѣчилъ даромъ и даже снабжалъ даровыми лѣкарствами изъ собственной аптеки. Въ Ноксвилѣ, какъ и вездѣ въ Америкѣ, медицина являлась совершенно частнымъ дѣломъ, и никто не заботился о безплатной или хотя бы объ удешевленной раздачѣ лѣкарствъ болѣе бѣднымъ больнымъ.
Почти половина нижняго этажа была занята обширной комнатой, которая, смотря по обстоятельствамъ, играла роль гостиной, столовой или залы. Въ зимніе вечера дѣти играли здѣсь въ лошадки. Раньше, когда у доктора и его брата не было столько дѣтей, дамы иногда собирали здѣсь молодежь и устраивали танцы. Теперь, несмотря на ранній утренній часъ, комната уже была полна народомъ. Русскіе интеллигенты изъ Нью-Іорка, Филадельфіи и даже Вашингтона охотно пріѣзжали на каникулы въ ноксвильскій околотокъ: это было единственное мѣсто во всей Америкѣ, гдѣ русская атмосфера, хотя и разрѣженная и перемѣшанная съ инородными элементами, прикасалась къ деревенской природѣ. Здѣсь можно было жить свободнѣе, чѣмъ у пригородныхъ фермеровъ Нью-Іорка, которые усердно старались ввести дачника в