— Это дядя, — сказала Клавдія. — А папа уѣхалъ опять въ Сангунъ. Но я не уѣду. Нѣтъ, я не уѣду…
Послѣ обѣда Клавдія посмотрѣла на меня и сказала: — Ну, что вы дѣлали все это время?
Я отвѣчалъ коротко: — Велъ войну.
Она усмѣхнулась и сказала: — Я тоже вела войну.
— Противъ кого? — спросилъ я хмуро.
Она посмотрѣла на меня тѣмъ же вызывающимъ взглядомъ и отвѣтила спокойно: — Противъ васъ.
Горько мнѣ стало, и я сказалъ: — Развѣ я врагъ вашъ, Клавдія?
— Ваши друзья — мои враги.
— Какіе друзья?
Она ничего не сказала, только рукой повела вокругъ. И въ этомъ короткомъ жестѣ я прочиталъ цѣлую повѣсть: темныя ночи, безсонный страхъ и безпощадную ненависть. Вотъ для чего ей были нужны эти всадники съ плетьми… Досада меня взяла. И на минуту я почувствовалъ, что она барышня, дворянка, а я мужикъ.
— Съ мужиками, значитъ, воюете, — сказалъ я. — Легко вамъ воевать, когда у васъ стражники есть.
Она пожала плечами и сказала: — Стражники — сила. Я думаю, что мы сильнѣе васъ.
Я подождалъ, и она тоже молчала и ждала. И я тотчасъ же остылъ и сказалъ угрюмо: — На эту войну вы сами посылали меня.
Она возразила: — Быть можетъ, я посылала. Но вы стороною ошиблись. Я не ошиблась, я отыскала, гдѣ моя сторона.
Мы подавали другъ другу реплики, какъ въ театрѣ. Теперь была моя очередь. Но я не нашелъ словъ и вмѣсто отвѣта поглядѣлъ ей въ лицо. Оно было красиво, красивѣе, чѣмъ прежде. Глаза у нея стала иные, спокойные, дерзкіе, и буйные волосы были заплетены въ косы и свиты на темени желтымъ тяжелымъ вѣнцомъ.
Въ душѣ своей я не нашелъ удивленія. Я предчувствовалъ это и все время смутно зналъ, что Клавдія фонъ-Гюнихъ въ пучинѣ русской смуты именно будетъ такая.
Слабость нашла на меня, какъ прежде бывало въ Сангунѣ, и сердце упало.
Я склонилъ голову и тихо сказалъ: — Вы когда-то называли меня другомъ.
А она отвѣчала по-прежнему жестко: — Въ этомъ и я ошиблась. Теперь у меня другъ — вотъ, — и положила руку на револьверъ.
Я вспыхнулъ и крикнулъ: — Кромѣ меня нѣтъ для тебя пары. — А она возразила: — Нѣтъ и не надо. Пусть лучше буду я одна, непарная.
И тогда я разсердился, и она не уступала. Кровь хлынула мнѣ въ голову, а ея глаза сверкнули тѣмъ же знакомымъ угрюмымъ блескомъ, какъ у совы.
Мы говорили другъ другу неслыханныя вещи.
Я сказалъ: — Какъ это васъ не подожгутъ?
А она отвѣчала въ тонъ: — Какъ это васъ не повѣсятъ?
И я крикнулъ: — Когда меня будутъ вѣшать, я завѣщаю вамъ свою веревку на счастье!
Такъ и окончился мой азіатскій романъ. Послѣ того я уѣхалъ. Еще немного и я бы ударилъ ее. И когда ѣхалъ по деревнѣ, то, признаться, думалъ: — Не остаться ли здѣсь и подбить мужиковъ и пустить ей краснаго пѣтуха подъ крышу, чтобъ мое слово исполнилось раньше.
А потомъ махнулъ рукой, сѣлъ въ первый поѣздъ и уѣхалъ въ Москву.
Съ того времени я пустился во всѣ тяжкія и дѣла выбиралъ самыя безумныя, такія, что всякому ясно: не выйдетъ ничего, кромѣ краха и гибели. Но я выходилъ живъ и здравъ изъ пасти львиной, какъ будто на смѣхъ или на зло Клавдіи фонъ-Гюнихъ.
Наша звѣзда отходила съ запада на востокъ; ушла изъ Москвы, задержалась на Волгѣ, перешла на Уралъ, потомъ отступила въ Сибирь. Мы отступили и еще дальше, одни за границу, другіе съ револьверомъ къ виску на тотъ свѣтъ.
А у меня вмѣсто того и другого открылась въ плечѣ старая рана. Спасибо, Михайло Михайлычъ пріютилъ и вылѣчилъ»…
Мы долго молчали.
— Что вы теперь дѣлаете? — спросилъ я.
— Жениться собираюсь, — сказалъ Масюкъ съ жесткой улыбкой. — Михайло Михайлычъ подыскиваетъ мнѣ невѣсту съ приданымъ. «За васъ, говоритъ, при вашей красотѣ пойдетъ всякая съ радостью»…
— Ну и что же?
— Три нашелъ. У одной полмилліона. Я на приданое согласенъ, на невѣсту не согласенъ. А Михайло Михайлычъ смѣется, пристаетъ: «Бери всѣхъ троихъ. Купимъ свое пароходство. Я въ долю войду. Будемъ по Волгѣ ѣздить, крамолу разводить».
— Троихъ много, — сказалъ я полушутливо. Но ему было не до шутокъ.
— Чѣмъ сильнѣе они? — спросилъ онъ внезапно. И глаза его загорѣлись. — Деньгами, плетями? Взять бы мнѣ тоже плеть и исполосовать ее до полусмерти.
Я ничего не сказалъ.
— Рука не поднялась бы, — глухо сказалъ онъ. — Убить бы мнѣ ее на мѣстѣ, чтобъ никому не досталась… Клавдія Гюнихъ — змѣя…
С.-Петербургъ, 1909 г.
Дачники въ Калакаландѣ
Солнце садилось. Въ финскомъ поселкѣ Калакаландѣ, по Седьмой улицѣ, ѣхалъ возъ съ дачными пожитками. На возу ѣхалъ шкафъ, огромный, полуизломанный, черный внутри и снаружи. Дверцы его распахнулись. Онъ былъ такъ великъ, что занималъ всю улицу. На яркомъ фонѣ заката онъ рисовался, какъ большой черный парусъ, и издали казалось, будто онъ идетъ самъ собой и толкаетъ впередъ маленькій возъ и косматую лошаденку.
Рядомъ со шкафомъ бѣжала собаченка, тоже черная, круглая, косматая, какъ клубокъ спутанной шерсти. Каждый разъ, когда въ ухабѣ нагибался черный парусъ и хлопала створка дверей, собачка дѣлала прыжокъ въ сторону и обиженно лаяла.
Владѣльцы шкафа были уже на дачѣ. Они затопили печку щепками и корьемъ, лѣзли къ огню и топали ногами отъ холода. Говорить они не могли, ибо всѣ рты были набиты хлѣбомъ, колбасой, сыромъ и другими припасами. Переѣздъ начался съ ранняго утра, и только теперь они добрались до тепла и до пищи.
Впрочемъ, несмотря на топку, въ дачной квартирѣ было холодно, какъ въ старомъ погребѣ, и пахло затхлымъ. Апрѣль едва начался, и послѣ бѣлыхъ сумерекъ, въ смутную полночь, еще хватали заморозки. Это были самыя раннія птицы, прилетѣвшія изъ Петербурга привѣтствовать чухонскую весну.
Дачниковъ было трое: мужъ, жена, ребенокъ; при нихъ три прислуги. Былъ еще седьмой, грудной младенецъ, но онъ лежалъ гдѣ-то въ сторонкѣ, завернутый въ рухлядь, и его не было видно.
Андрей Петровичъ Матовъ, глава семьи, былъ отставной учитель. Несмотря на холодъ, онъ чувствовалъ себя бодро и почти торжественно.
— Слава Богу, избавились, — началъ онъ, но не договорилъ и снова сталъ прожевывать кусокъ.
Ранній выѣздъ Матовыхъ на дачу имѣлъ протестующій и политическій характеръ. Андрей Петровичъ желалъ избавиться отъ дворниковъ, городовыхъ, отъ шпіона на углу и отъ возможности обыска.
— Обыски мнѣ смолоду надоѣли, — говорилъ онъ, — теперь конституція, я не могу выносить.
Андрей Петровичъ былъ человѣкъ костляваго сложенія, съ узкимъ лицомъ и траурными бакенбардами. Онъ носилъ длинный сюртукъ и смахивалъ на факельщика. Онъ былъ нрава меланхолическаго и раздражительнаго, и когда ссорился съ женой, то запирался въ кабинетъ на ключъ и по два дня не говорилъ ни слова ни съ кѣмъ изъ домашнихъ.
Впрочемъ, въ послѣдніе полгода съ нимъ ни разу не было припадка меланхоліи. И настроеніе у него было приподнятое. Ему было сорокъ лѣтъ отроду, онъ прослужилъ въ министерствѣ народнаго просвѣщенія пятнадцать лѣтъ, выслужилъ статскаго совѣтника, одно время стоялъ на инспекторской линіи, но до инспектора не дошелъ.
Андрей Петровичъ былъ учитель по профессіи и пристанодержатель по призванію. Онъ принималъ всякаго и никогда не спрашивалъ, въ чемъ дѣло и какая партія. Когда были эс-деки, онъ укрывалъ эс-дековъ. Послѣ того давалъ пріютъ эс-эрамъ и уже мечталъ о максималистахъ. Если бы была интеллигентная партія скопцовъ съ большою печатью, онъ и передъ ними раскрылъ бы свои двери такъ же широко и гостепріимно.
День девятаго января открылъ для него, какъ и для многихъ, новую эру. Въ этотъ день онъ бѣгалъ по улицамъ, что-то кричалъ, махалъ руками, убѣгалъ вмѣстѣ съ толпой отъ драгунскихъ разъѣздовъ. На одномъ перекресткѣ упалъ и сильно расшибся. Послѣ того онъ въ первые дни ходилъ растерянный, но потомъ съ гордостью говорилъ о себѣ, что участвовалъ въ уличной войнѣ.
Съ этого времени Андрей Петровичъ какъ будто измѣнился даже физически. Онъ сталъ казаться выше ростомъ. Быть можетъ, это происходило оттого, что теперь онъ откидывалъ голову назадъ и смотрѣлъ немного вверхъ. Онъ все-таки понюхалъ пороху, хотя изъ-за спины и во время бѣгства. Кровь брызнула мимо него и опьянила его. Никакое вино не опьяняетъ такъ сильно, какъ нѣсколько капель свѣжей человѣческой крови. Съ этого времени Андрей Петровичъ сталъ говорить о себѣ во множественномъ числѣ: мы, граждане.
Въ ближайшее время послѣ девятаго января Андрей Петровичъ участвовалъ въ различныхъ собраніяхъ, коммиссіяхъ и кружкахъ, бывалъ въ Тенишевскомъ училищѣ и въ реформаторской церкви. Два раза былъ на таинственныхъ докладахъ съ платой по пяти рублей за входъ, въ пользу голодающих рабочихъ. Но всего этого ему казалось мало. И, когда онъ вспоминалъ о своемъ прошломъ пристанодержательствѣ, ему становилось стыдно. Кто были эти таинственные гости, — все молодежь, почти дѣти. Онъ уходилъ на службу и оставался въ сторонѣ…
— Мы сами должны заняться политикой, — рѣшилъ онъ, — мы, родители.
Онъ началъ съ того, что черезъ двѣ недѣли послѣ открытія всеобщей забастовки номеръ первый торжественно подалъ въ отставку, и не просто подалъ, а въ мотивированномъ видѣ. Мотивировка была длинная и полная рѣзкостей. Она заканчивалась заявленіемъ, что Андрей Петровичъ не можетъ служить «такому правительству». Въ тѣ времена начальству приходилось выслушивать еще и не такія вещи. Оно прочитало мотивировку и даже на усъ не намотало. Однако удерживать Андрея Петровича на службѣ насильно тоже не рѣшилось. Такимъ образомъ Матовъ очутился на волѣ. Дѣла у него не было, средствъ тоже.
Андрей Петровичъ, впрочемъ, не думалъ объ этомъ. Событія пошли форсированнымъ маршемъ, исторія катилась, какъ снѣжный комъ съ горы. Были забастовки, союзы, митинги. Явочный порядокъ и явочный безпорядокъ. Почтенные люди среднихъ лѣтъ неожиданно объявлялись эс-деками. Сановники становились либералами въ ожиданіи кадетства. Начальство растерялось и умалилось. Россія была, какъ вѣсы. Въ одной чашѣ лежала диктатура графа Витте, а въ другой диктатура пролетаріата, и никто не могъ рѣшить, которая перетянетъ. Андрей Петровичъ бѣгалъ, суетился, кричалъ и на тысячу ладовъ проявлялъ свою общественность. Были минуты, когда онъ подн