— Не надо мнѣ отпуска, — буркнулъ Иванъ Матвѣичъ.
— Съ сохраненіемъ содержанія, — великодушно сказалъ директоръ. — Вы служите такъ давно… Я велю написать.
Такимъ образомъ старый бухгалтеръ тоже очутился безъ дѣла. Срокъ его городской квартиры кончался въ мартѣ, и онъ поспѣшилъ переѣхать на дачу, чтобы не платить вдвойнѣ за квартиру.
Иванъ Матвѣичъ жестоко скучалъ на дачѣ. Ему не хватало утренней прогулки по Невскому, швейцара, который открывалъ предупредительно двери, знакомой конторки съ высокимъ сидѣньемъ, большой книги съ плотными и бѣлыми листами, гдѣ безконечными рядами въ красныхъ и синихъ клѣткахъ тянулись колонны тщательно выведенныхъ цифръ. Колонны эти никогда не прерывались и наростали каждый день, какъ отчетливая лѣтопись. Языкъ этой лѣтописи былъ языкъ международный, понятный всему человѣчеству, и каждый знакъ говорилъ больше, чѣмъ цѣлыя страницы, исписанныя словами. Кругомъ царила бодрая, дѣловая тишина. Шуршали бумажныя деньги, золото слегка звякало о стеклянную подстилку. Мальчики перебѣгали съ чеками и документами, и мѣрно шло впередъ сложное, отвѣтственное, многомилліонное дѣло.
Теперь Иванъ Матвѣичъ остался одинъ безъ занятій, съ своими странными мыслями. Онъ хорошо владѣлъ нѣмецкимъ языкомъ, взялъ толстый романъ, попробовалъ читать. Почти тотчасъ же привычка къ методической дѣятельности заставила его завести особую тетрадь, и чтеніе превратилось въ переводъ. Однако оказалось, что цифры и беллетристика имѣютъ мало общаго. Въ романѣ говорилось о женщинахъ и любви, и старому бухгалтеру не хватало словъ ни по-нѣмецки, ни по-русски. Онъ съѣздилъ въ городъ, привезъ словарь. Какъ всѣ русскіе словари, словарь никуда не годился. Съ тѣхъ поръ Иванъ Матвѣичъ проводилъ цѣлые часы, сердито переворачивая листы и постоянно натыкаясь на такія русскія словечки: любовать, обрюзгивать, перекоробить.
Наконецъ дѣти открыли, что романъ уже переведенъ, и принесли ему русское изданіе. Иванъ Матвѣичъ не смутился. Онъ взялъ переводъ и положилъ его въ ящикъ стола. Съ тѣхъ поръ вмѣсто словаря на трудныхъ мѣстахъ онъ выдвигалъ ящикъ и заглядывалъ въ переводъ, какъ гимназисты заглядываютъ въ подстрочникъ…
— Папочка, иди чай пить!..
— А, это ты, Мися, — сказалъ Клюевъ. — Сейчасъ, Мися.
Мися была очень похожа на своего отца. Такая же маленькая, опрятная, съ тихими движеніями. Она была въ сѣромъ платьѣ. Русая коса, спущенная вдоль спины, придавала ей видъ совсѣмъ молодой дѣвочки.
Матовъ хотѣлъ попрощаться. Но Клюевъ, несмотря на свой отвѣтъ, стоялъ на мѣстѣ и о чемъ-то думалъ.
— Мамочка будетъ ждать, — напомнила Мися.
— Знаете что, — неожиданно предложилъ Клюевъ — пойдемте къ намъ чай пить!
Въ голосѣ его прозвучало радушіе, которое мало согласовалось съ его предыдущими рѣчами.
Матовъ замялся.
— Мои дома будутъ ждать, — сказалъ онъ нерѣшительно.
— А мы пошлемъ сказать, — предложилъ Клюевъ, — или ихъ тоже позовемъ.
Матовъ промолчалъ. Онъ привыкъ отдѣлять свою частную жизнь отъ общественной и даже бывать въ гостяхъ предпочиталъ одинъ безъ домочадцевъ.
Они повернулись, собираясь уходить, но въ это время на морскомъ берегу недалеко отъ нихъ появилась человѣческая фигура, подальше другая, еще дальше третья. Раньше этихъ фигуръ не было видно. Онѣ какъ будто вылѣзли изъ песку или прятались въ будкахъ и теперь вышли вонъ. Быть можетъ, днемъ онѣ спали или сидѣли взаперти и только къ вечеру выходили посмотрѣть на свѣтъ Божій. Въ вечернемъ сумракѣ онѣ казались темными, грустными, таинственными.
Впрочемъ, ближайшая фигура тотчасъ же подошла и поздоровалась съ Клюевымъ.
— Здравствуйте, докторъ, — сказалъ Клюевъ, — какъ поживаете?
— Скверно, — сказалъ докторъ.
— Какъ вы думаете, господа, — обратился онъ къ Матову и Клюеву безъ всякихъ предисловій. — Эти фигуры тамъ, въ темнотѣ, не шпіоны?
— Господь съ вами, — сказалъ Клюевъ. — Вѣдь вы ихъ знаете. Это все наши, дачники.
— Вы думаете? — переспросилъ докторъ съ разочарованіемъ въ голосѣ. — Гдѣ же шпіоны по-вашему?
— Да на что они вамъ нужны? — успокаивалъ его Клюевъ. — Богъ съ ними.
— Господи, хоть бы пришли, — зашепталъ докторъ, — обыскали, одинъ конецъ.
— Въ Петербургѣ легче было, — быстро продолжалъ онъ. — Тамъ я ужъ зналъ: какъ ночь, можно ждать звонка. Здѣсь и звонка нѣтъ, да и звонить некому.
— Да ну, бросьте, — успокаивалъ его Клюевъ. — Пойдемте къ намъ чай пить!..
Они пошли назадъ къ подъему на гору. Докторъ шелъ сзади рядомъ съ Матовымъ.
— Въ Петербургѣ легче было, — повторялъ онъ. — Теперь днемъ не вижу, по ночамъ снятся. Хоть бы здѣсь охрану ввели, — простодушно прибавилъ онъ.
Докторъ Мартыновъ страдалъ модной болѣзнью, маніей полицейскаго преслѣдованія. Онъ проводилъ въ Петербургѣ мучительные дни и еще болѣе мучительныя ночи. На всѣхъ перекресткахъ ему мерещились шпіоны. Каждый вечеръ онъ пересматривалъ свои бумаги, жегъ случайныя письма, уничтожалъ газеты. Въ полночь онъ ложился въ постель и гасилъ лампу, но долго лежалъ въ темнотѣ съ раскрытыми глазами и трепетно ждалъ незваныхъ гостей. Потомъ на разсвѣтѣ просыпался и вспоминалъ: они приходятъ передъ утромъ. Послѣ того онъ уже больше не могъ заснуть. Онъ былъ человѣкъ совершенно благонадежный и ни въ чемъ не замѣченный. Но мысль объ этомъ нисколько не помогала. — Развѣ теперь разбираютъ? — говорилъ онъ себѣ, и ему становилось еще тяжелѣе на душѣ.
Чтобы избавиться отъ этого, онъ переселился въ Финляндію, но въ Финляндіи ему было еще хуже. Днемъ онъ ходилъ по пустыннымъ улицамъ и лѣснымъ дорожкамъ. Оглядывался назадъ. Никого не было, ни шпіоновъ, ни городовыхъ, ни даже просто людей. Ночь приходила. Онъ ложился въ постель, и все существо его напрягалось отъ ожиданія, жуткаго, привычнаго, почти необходимаго. Но ожидать было некого. Онъ похудѣлъ, сталъ раздражителенъ, ссорился съ случайными знакомыми и все отыскивалъ между ними подозрительныхъ людей…
Они поднялись на гору и шли по узкому проулку между двумя рядами сквозныхъ рѣшетокъ. За рѣшетками были чахлые финскіе садики и деревянныя дачи. Тамъ и сямъ въ окнахъ мелькали огоньки, которые свидѣтельствовали о томъ, что дачи уже заняты.
— Сколько ихъ пріѣхало, — сказалъ Матовъ съ невольнымъ облегченіемъ. Послѣ этого вечера въ немъ уже возникало смутное опасеніе, что въ Калакаландѣ будетъ скучно.
— А вотъ посмотрите, — указалъ Клюевъ.
На правой сторонѣ среди большого двора, усаженнаго рѣдкими деревьями, стоялъ высокій домъ, двухъэтажный, съ башней наверху и узкимъ вымпеломъ на длинномъ флагштокѣ. Всѣ окна сверху донизу, включая и башню, были ярко освѣщены. Изъ верхняго этажа неслись звуки фортепіано и веселые дѣтскіе голоса. Фортепіано играло вальсъ, и дѣти, повидимому, плясали. Маленькія тѣни поминутно мелькали на оконныхъ занавѣскахъ. Въ тишинѣ финской деревни этотъ ярко освѣщенный домъ казался волшебнымъ замкомъ, полнымъ живого шума и веселья.
Клюевы жили за угломъ въ длинномъ одноэтажномъ домѣ, построенномъ со всѣми удобствами дачной архитектуры. Ко всѣмъ четыремъ стѣнамъ были пристроены стекольчатыя веранды, каждая съ своимъ особымъ выходомъ. Веранды походили на теплицы безъ цвѣтовъ, но сидѣть въ нихъ было тѣсно и неудобно. Изъ-за нихъ было темно почти во всѣхъ комнатахъ.
Комнаты были небольшія, онѣ ютились по стѣнамъ, выглядывая подслѣповатыми окнами, гдѣ придется, изъ-за стеклянной спины пристроекъ. Въ центрѣ дома была оставлена столовая, очень большая и совершенно темная. Здѣсь даже лѣтомъ нельзя было сидѣть безъ лампы. Быть можетъ, неизвѣстный архитекторъ строилъ эту дачу по античнымъ образцамъ, въ новѣйшей финской передѣлкѣ. Если бы сорвать крышу надъ столовой, вмѣсто обѣденнаго стола устроить фонтанъ, а комнаты кругомъ обратить въ спальни, то вышло бы хорошо устроенное древнеримское жилище.
Впрочемъ, теперь въ полуантичной столовой было свѣтло и уютно. Большая висячая лампа ярко горѣла надъ квадратнымъ столомъ. Самоваръ шипѣлъ. Вся семья Клюева сидѣла въ сборѣ, ожидая отца. Матовъ сталъ считать, насчиталъ восемь молодыхъ лицъ, потомъ вспомнилъ, что нужно прибавить Мисю, пересчиталъ снова, и вышло уже одиннадцать.
— Какъ ты долго папочка… — съ легкимъ упрекомъ сказала хозяйка Клюеву.
Она была маленькая, опрятная, съ мелкими чертами лица, одновременно похожая на Мисю и на своего мужа. Матовъ отмѣтилъ, что она назвала его: «папочка», точно такъ же, какъ Мися.
Кромѣ домашнихъ въ комнатѣ было еще двое гостей. Одинъ былъ высокій мужчина, съ русой бородой и хитрыми глазами. Онъ носилъ русскую одежду, сапоги съ наборомъ и черную суконную поддевку съ дутыми серебряными пуговицами. Фамилія его была Завьяловъ. Онъ былъ мелкій помѣщикъ и земскій гласный изъ одной Волжской губерніи. Въ декабрѣ его арестовали, хотѣли сослать въ Сибирь, потомъ предложили ему уѣхать за границу. — «За границу не согласенъ, — сказалъ Завьяловъ, — а въ Петербургъ поѣду». Въ видѣ компромисса власти предложили ему уѣхать въ Финляндію. Онъ жилъ въ Калакаландѣ мѣсяца три, но часто ѣздилъ въ Петербургъ и велъ переговоры о томъ, чтобы его избавили отъ финскаго изгнанія.
Мало-по-малу у него образовалось въ подлежащемъ мѣстѣ знакомство, а потомъ даже связи. И незамѣтно для себя онъ забросилъ свои личныя хлопоты и сталъ хлопотать за другихъ, за арестованныхъ студентовъ, за высланныхъ крестьянъ, за молодыхъ дѣвушекъ, «лишенныхъ столицы».
Хлопоты шли успѣшно, времена были смутныя. Начальство все озиралось по сторонамъ и высматривало «человѣка съ планомъ», досужаго алхимика, который знаетъ «секретъ». Въ одно прекрасное утро Завьяловъ совершенно неожиданно получилъ предложеніе составить частный проектъ оздоровленія Россіи…
Завьяловъ проектъ написалъ и подалъ, потомъ пріѣхалъ домой и жестоко напился. Пьянство его было тяжелое. Онъ поставилъ на столъ бутылку спирту, заперъ двери, чтобы не видѣли финны, и хлопалъ рюмку за рюмкой. И смотрѣлъ въ стѣну. Ему мерещились канцеляріи, задніе ходы, столы, покрытые сукномъ, и груды бумаги, цѣлые вороха проектовъ, каждый за номеромъ и съ препроводительной бумагой: обновленіе арміи, обновленіе мирового суда, обновленіе церкви.