— Опять пошло по-старому, — бормоталъ онъ. — Эхъ, вы…
Недѣли черезъ двѣ онъ повторилъ тотъ же самый опытъ. Привезъ спирту изъ города, заперся и выпилъ.
Его насмѣшливый языкъ сталъ злѣе, чѣмъ прежде, и не разъ доводилъ его до ссоръ съ другими соизгнанниками.
Другой гость былъ худощавый, понурый, сутуловатый. Онъ молчалъ и морщился, а Матову почему-то показалось, что у него болятъ зубы.
Клюевъ взялъ стаканъ и подсѣлъ къ понурому.
— Что, Емельянъ Васильичъ, нѣтъ телеграммы?
Понурый человѣкъ молча покачалъ головой.
— Дастъ Богъ, обойдется, — утѣшалъ его Клюевъ.
Понурый человѣкъ молчалъ. Только быстро зашевелилъ пальцами правой руки, какъ будто давая какой-то невѣдомый отвѣтъ.
Фамилія его была малорусская: Рогачъ. Онъ былъ техникъ изъ большого южнаго города, А-нска. До послѣдняго времени онъ жилъ, какъ живутъ всѣ люди, имѣлъ хорошее мѣсто, сбереженія въ кассѣ, жену и троихъ малолѣтнихъ дѣтей. Потомъ разразилась декабрьская смута, и ротмистръ Кшепшицюльскій сталъ проявлять иниціативу. Начались погромы, самооборона, баррикады красныхъ и вооруженные походы черныхъ.
Емельянъ Рогачъ въ борьбѣ партій не участвовалъ, но на бѣду свою онъ вспомнилъ о законности и подбилъ мѣщанъ жаловаться губернатору. Онъ самъ написалъ жалобу и вставилъ въ нее нѣсколько пикантныхъ подробностей. Кшепшицюльскій обозлился. Очень скоро Рогачу пришлось бросить насиженное мѣсто и убѣжать изъ А-нска прямехонько въ Финляндію. Жена не могла послѣдовать за нимъ. Она была на сносяхъ и должна была со дня на день подарить Емельяну Васильичу четвертаго наслѣдника.
Въ Калакаландѣ Рогачъ проживалъ второй мѣсяцъ. Вѣсти изъ А-нска доходили скудныя. Страшный ротмистръ распечатывалъ письма, перехватывалъ телеграммы. Мало того, на основаніи перехваченныхъ телеграммъ и не смущаясь финляндской конституціей, онъ потребовалъ отъ Гельсингфорса выдачи «бѣглаго уголовнаго преступника, Емельяна Рогача».
Время шло. Въ А-нскѣ подготовлялся новый погромъ. Женѣ Рогача въ одну прекрасную ночь неизвѣстные люди перебили стекла въ окнахъ. Роды тоже уже должны были наступить. А между тѣмъ извѣстій больше не было. Емельянъ Васильичъ далъ телеграмму, какъ было вновь условлено, на чужое имя. Потомъ другую. Но не получилъ отвѣта.
— Обойдется, — утѣшалъ его Иванъ Матвѣичъ.
Емельянъ Рогачъ вздохнулъ.
— Несчастный я человѣкъ, — сказалъ онъ очень простымъ тономъ, какъ будто констатируя фактъ. — Несчастныя мои дѣточки.
— А зачѣмъ вы лѣзли? — сказалъ раздражительно Клюевъ. — Ежели дѣточекъ жалко, не за чѣмъ было лѣзть въ революцію.
— Я въ нее не лѣзъ, — сказалъ Рогачъ также просто, — она сама въ меня влѣзла.
Пришли еще гости. Веденяпинъ, народный учитель, огромный и неуклюжій, какъ молодой жирафъ, и два пріятеля, Мытниковъ и Аронсъ. Оба они были провинціальные газетчики изъ одного и того же города, Мытниковъ былъ с.-р., Аронсъ — с.-д. Вначалѣ они издавали вмѣстѣ одну газету и на ея столбцахъ вели усердную полемику. Потомъ каждый обзавелся особымъ органомъ. Полемика продолжалась, но скоро обѣ газеты попали подъ судъ… Судъ проявилъ быстроту и безпристрастіе и въ одинъ день вынесъ два приговора. И оба гласили: на одинъ годъ въ крѣпость. Осужденные полемисты спаслись въ Финляндію, въ надеждѣ на близкую амнистію. Они поселились въ гостиницѣ въ одномъ и томъ же номерѣ, брали одинъ обѣдъ на двоихъ и расходы дѣлили пополамъ. Еще одна черта. Лютые спорщики, они не любили спорить дома и уходили для состязаній въ гости, чаще всего къ Клюеву.
Дѣти пересѣли за отдѣльный столъ и весело разговаривали. Андрей Петровичъ опять сталъ считать: одинъ, два, пять, одиннадцать, — и сбился. Онъ не вытерпѣлъ и спросилъ Клюева: «Неужели это все ваши дѣти?»
— О, нѣтъ! — живо возразилъ Клюевъ. — Нашихъ шестеро.
Онъ глянулъ въ дѣтскую сторону. — Нѣтъ, постойте, семеро.
Кругомъ разсмѣялись.
— Чего же вы смѣетесь? — сказалъ Клюевъ. — Еще Петя — нашъ племянникъ, на праздники пріѣхалъ. — Онъ указалъ на мальчика лѣтъ пятнадцати, рябого со стриженной головой и большими утомленными, глазами. — А другіе въ гости пришли.
Матовъ опять посмотрѣлъ и безъ всякаго труда выдѣлилъ шесть человѣкъ, собственныхъ дѣтей Клюева. Всѣ они были очень схожи, маленькія, опрятныя, съ легкими движеніями, съ тихимъ упрямствомъ въ лицѣ. Двое были мальчики погодки, оба гимназисты, второго и третьяго класса. Трое другихъ были значительно моложе. Шестая была старшая Мися.
Семья у Клюева была хорошая, дружная. Всѣ дѣти исправно учились, не затѣвали «исторій» и не просили денегъ. Вдобавокъ, каждый изъ старшихъ имѣлъ сверхштатный талантъ. Мися рисовала по фарфору, Вася игралъ на скрипкѣ. Двѣнадцатилѣтній Матюша удачно мастерилъ. Чинилъ замки, клеилъ коробки, лакировалъ скамеечки для ногъ.
Клюевъ опять посмотрѣлъ въ дѣтскую сторону.
— Мамаша, а гдѣ учитель? — спросилъ онъ, обращаясь къ женѣ.
— Книжку читаетъ, — отвѣтили хоромъ младшія дѣти. — Мы позовемъ.
— Володя, Владиміръ Александровичъ!
— Иду, — раздался голосъ изъ боковой двери. Въ комнату вошелъ студентъ въ тужуркѣ и косовороткѣ, высокій, бѣлокурый, съ длинными руками и неловкими движеніями.
— А, молодое поколѣніе, — привѣтствовалъ его Завьяловъ. — Гдѣ же вы прячетесь? Мы тутъ готовимъ на васъ такое активное выступленіе…
Студентъ посмотрѣлъ непріязненно и сухо поздоровался. Онъ не могъ удержать смущенія предъ этой широкой безцеремонной насмѣшкой. Когда Завьяловъ смѣялся, въ немъ все смѣялось, глаза и зубы, и серебряныя пуговицы на груди, и носки лакированныхъ сапогъ.
— Сюда, садитесь, Володя! — кричали дѣти наперерывъ, очищая мѣсто на томъ и на другомъ концѣ стола.
Студентъ чинно подошелъ, взялъ стаканъ, молча усѣлся съ краю и сталъ сосредоточенно пить чай.
Владиміръ Александровичъ Юракинъ былъ учитель младшихъ дѣтей Клюева. Онъ жилъ у Клюевыхъ въ городѣ и вмѣстѣ переѣхалъ на дачу. Лицо у него было нелюдимое и какое-то переходное, дѣтскіе глаза и подбородокъ, требовавшій бритвы. Привычки у него тоже были смѣшанныя. Днемъ онъ готовъ былъ принимать участіе во всѣхъ дѣтскихъ играхъ, даже скакалъ съ мальчиками на одной ножкѣ взапуски. А ночь просиживалъ до разсвѣта надъ философскими книгами. Онъ много читалъ въ разныхъ отрасляхъ знанія. Въ литературѣ былъ поклонникомъ Каменскаго и Кузмина, въ философіи спиритуалистомъ и ницшеанцемъ, а въ политикѣ крайнимъ лѣвымъ, лѣвѣе эс-эровъ. Впрочемъ, онъ никогда не спорилъ со старшими, и клюевскіе гости считали его юнцомъ.
Съ дѣтьми у него были самыя простыя отношенія. Они называли его Володя, и даже Володька, и днемъ безъ старшихъ говорили ему: ты. Случалось, что дѣти ругались и даже дрались съ нимъ. Но когда онъ уѣзжалъ въ Петербургъ, дѣти плакали, капризничали и все бѣгали на станцію высматривать приходящіе поѣзда. Ѣздилъ онъ въ Петербургъ часто, большей частью возвращался въ тотъ же день, но случалось, проживалъ въ Петербургѣ два или три дня.
Чай отпили, но никто не хотѣлъ уходить.
— Можетъ, въ винтъ сыграемъ, — внезапно предложилъ Завьяловъ, но на него посмотрѣли съ презрѣніемъ.
— Какой винтъ, — сказалъ Веденяпинъ басомъ. — И такъ завинтили насъ.
Онъ любилъ старыя, всѣмъ давно знакомыя остроты. Впрочемъ, его дѣйствительно завинтили. Со службы его прогнали, сбереженій у него не было, и жить было совсѣмъ нечѣмъ. Чай, выпитый въ гостяхъ, часто служилъ ему обѣдомъ. Госпожа Клюева старалась его прикармливать, но онъ угрюмо уклонялся и послѣ нѣсколькихъ попытокъ сталъ относиться непріязненно даже къ чаю.
— Ну, давайте языкомъ винтить, — сказалъ Завьяловъ насмѣшливо.
Общій разговоръ вспыхнулъ сразу, какъ порохъ.
— Кто виноватъ? — говорилъ Веденяпинъ басомъ, дѣлая ударенія на о. — Подайте мнѣ виноватаго.
— Кто же? — сказалъ Завьяловъ съ хитрой усмѣшкой. — Конечно, правительство.
Веденяпинъ сердито засопѣлъ, въ отвѣтъ на усмѣшку, но Матовъ успѣлъ предупредить его.
— Кто виноватъ? Мы сами. Кто больше?
Съ разныхъ сторонъ возражали, но Матовъ кричалъ громче всѣхъ.
— Мы виноваты. Мы прячемся за дѣтскими спинами, мы устраняемся, мы позволяемъ дѣлать надъ нами все что угодно.
— Что же намъ дѣлать? — спросилъ Завьяловъ.
— Мы должны основать собственную партію, — кричалъ Матовъ.
— Ого, — Завьяловъ свистнулъ. — Мало вамъ старыхъ на нашу голову?
— Мало, конечно, мало. Мы должны основать партію гражданъ, партію порядочныхъ людей…
— Я ненавижу партіи, — сказалъ неожиданно Клюевъ съ дрожью въ голосѣ.
— Ну, все равно, группу безпартійныхъ.
— И безпартійныхъ ненавижу.
Но Матовъ не смущался. — Все равно, какъ и гдѣ, мы должны сплотиться и крикнуть имъ, тѣмъ — «Руки прочь, довольно безобразничать!..»
Завьяловъ насмѣшливо сморщилъ губы. — Такъ они васъ и послушаютъ. Вотъ остановятъ на Невскомъ тридцать тысячъ человѣкъ и станутъ обыскивать; и будутъ стоять, какъ бараны.
— Если бы я былъ правительство, — сказалъ Завьяловъ съ внезапной злостью, — я бы вамъ показалъ рабочія массы…
— Вы — черносотенецъ, — сказалъ Аронсъ съ такой же злостью. — Народное самосознаніе…
— Я бы вамъ устроилъ народное самосѣченіе. Розги механическія завелъ бы… Нѣтъ, я бы изъ васъ вышибъ искру пламени…
Они смотрѣли другъ на друга, какъ враги, но Матовъ успѣлъ внести примирительную ноту.
— Господа, полно ссориться, — сказалъ онъ. — Что намъ дѣлить? Мы всѣ виноваты и всѣ сознались. Раньше мы уклонялись, увѣряли: «я не я и лошадь не моя». Теперь махнули рукой и сказали себѣ и правительству: «Да, мы виновны и не заслуживаемъ снисхожденія. Будь, что будетъ».
— Вотъ это правда, — сказалъ Завьяловъ, успокаиваясь. — Пусть дѣлаютъ надъ нами, что имъ угодно. Мы стерпимъ.
И всѣ полуэмигранты, выбитые изъ привычной колеи, почувствовали справедливость этихъ словъ.
— Будь, что будетъ, — повторилъ Аронсъ. — Что-нибудь непремѣнно будетъ.
— Тридцать лѣтъ мы сидѣли сиднемъ у моря и ждали погоды, — продолжалъ Матовъ, — теперь погода пришла. Мы плывемъ.