Унылый сад, подпитанный любовью и правильным уходом, ожил.
Пока наши дни начинались и заканчивались спорами, чей отец он был больше, у мамы вырос живот. Он рос, рос и рос, и вскоре у нас появился младший брат. Мы так и не узнали его имени. Толком не познакомились с ним. Кто-то провёл его в эту жизнь, наполнил лёгкие воздухом и выдернул из темноты, чтобы вновь погрузить в чёрную бездну.
Через несколько дней после того, как мама вернулась из больницы с сияющими глазами и маленьким свёртком на руках, наш маленький брат навсегда уснул. Мама уложила его спать, а через час обнаружила безжизненное холодное тело, завёрнутое в пелёнку. «Синдром внезапной смерти», – объяснила она нам после долгого разговора с врачом. Сияющие глаза стали блёклыми как мутные бутылочные осколки.
«Чтобы что-то получить, нужно сначала отдать», – любила повторять мама, только этот закон не работал на нашей семье. Мы отдавали, отдавали и отдавали…
Я прочёл в энциклопедии, что младенцы далеко на сразу начинают видеть так, как мы. Первые недели жизни мир для них состоит из цветных размытых пятен. В тот день я заперся у себя в комнате и не выходил до ночи: мне не давала покоя мысль, что наш маленький брат ушёл, так ни разу и не увидев лица тех, кто любил его задолго до появления на свет. Он родился в одиночестве и исчез в одиночестве. Это казалось мне несправедливым.
Мама настояла на том, чтобы его похоронили в безымянной могиле на городском кладбище. Маленькая могильная плита терялась среди других гранитных камней. У надгробной плиты лежало несколько тюльпанов и белые пинетки, связанные мамой во время беременности.
После похорон никто больше не говорил о том, что случилось. Мы зажили так, как раньше, пряча чувства под замком, и доставали их только тогда, когда думали, что никто нас не видел. День ото дня мама плакала, пока её душа, став бесцветной, окончательно не высохла. Я скользил невидимой тенью по коридорам, боясь наткнуться на чужие обнажённые чувства. Незаметно для всех наш дом превратился в алтарь скорби.
Тайком я приходил на могилу, садился на скамейку и воображал, как мог бы научить младшего брата читать. Я показал бы ему всё, что знаю. Алиса и мама тоже иногда приходили на могилу в тайне друг от друга. Алиса оставляла цветные камушки на гранитной ракушке, а мама приносила новые пинетки.
Однажды Он, Мужчина, Человек, который должен был стать нам отцом, пожелал нам хороших выходных и больше никогда не появился в доме на Черепаховой горе.
Мы снова остались одни. И в нашем доме появился маленький призрак.
Глава III. Терра инкогнита, или тёмные пятна в душе
День, разукрасивший кожу изумрудным цветом, не заканчивался. Я свернул на тропинку, петлявшую между кустов к кромке озера, и Алиса, не возражая, шагнула за мной. Я шёл впереди, чувствуя себя первооткрывателем в непроходимых джунглях, и раздвигал руками колючие ветки. Крапива кусала щиколотки. В спину мне сыпались упрёки из-за того, что я не позволил Киру пойти с нами. На озере мы постарались смыть с себя зелёнку: все попытки оказались неудачными. Зелень потускнела, но не настолько, чтобы стать незаметной. Я скрёб кожу ногтями, пытаясь стереть зелёные следы – следы маленького веселья. Алиса была права: нужно уметь отвечать за свои поступки. Или, по крайней мере, умело скрывать их последствия.
К ночи нам удалось вернуться незамеченными. У мамы был сложный день: она занималась репетиторством, преподавая литературу. Мама старалась брать учеников, когда нас не было дома. Может быть, она стеснялась нас, худощавых и бледных, может быть, у неё были другие причины. С её учениками мы пересекались редко. Иногда мама подрабатывала в библиотеке: она помогала составлять библиографические пособия. Я знал, что у нас остались накопления от бабушки, но мама предпочитала не обсуждать с нами финансовые вопросы, считая нас маленькими несмышлёными детьми.
Я сунул грязную рубашку и рваные джинсы на дно бельевой корзины, прикрыв их другими вещами. За мной по кафельной плитке тянулась крохотная цепочка капель воды. Сейчас я играл роль жертвы, а мама – хищника, который ловко отыскивал следы добычи. Хищник таился в темноте и выжидал: ему незачем спешить. Он уже удерживал взглядом будущую жертву, и когда та угодит в его когтистые лапы – вопрос времени. Мама, как и хищник, умела выжидать и подбирать моменты, чтобы поймать нас с поличным. Она едва не застала меня, когда я выходил из ванной комнаты. Темнота сыграла мне на руку, поэтому я быстро пожелал маме спокойной ночи и шмыгнул к себе в комнату. Взбучку удалось оттянуть до утра. Интересно, приходилось ли Киру прятаться так, как мне, или его семью мало интересовали подобные шалости? Он выглядел независимым, как человек, которого не беспокоили такие глупости, как запачканная рубашка. «Когда-нибудь», – пообещал себе я. – Это тоже не будет меня беспокоить».
За завтраком мы встретили маму с зелёными лицами. Чтобы задобрить её, я приготовил кофе, а Алиса накрыла на стол. В стеклянной вазе стояли свежие ромашки, сорванные утром. Несколько белых лепестков упало на скатерть. Тревожно переглянувшись с Алисой, я наколол на вилку горелую яичницу. Внутри меня медленно сжималась и разжималась пружина.
– Это я винова… – с Алисой мы заговорили одновременно.
Два переплетённых между собой голоса объединились, чтобы смягчить наказание.
Алиса всегда пользовалась своим положением старшей сестры, но сейчас она не пыталась сбросить вину на меня, и я приподнял брови от удивления.
Завтракали мы молча. Мама не требовала объяснений: она вообще ничего в тот день от нас не требовала. Когда она не сделала ни глотка из кружки с заваренным мной кофе, я понял, что всё действительно было плохо. Мама наказала нас недельной работой в саду. Если бы она сказала нам перерыть весь сад, мы бы сделали это без малейших возражений. Алису в качестве наказания мама заставила прочесть книги по школьной программе, меня же она об этом не просила, зная мою любовь к книгам. Чтобы по-настоящему наказать меня, нужно сжечь все книги в доме.
К концу недели ранка на коленке практически затянулась, стала гладкой и светло-розовой, но я не давал ей зажить. Всё время отковыривал корку, пока кровь не появлялась на пальцах. В тот жаркий день мне было легко и свободно, и я не хотел терять это чувство. Думая, что воспоминания сойдут вместе с зажившей раной, я не позволял ей затянуться.
Через несколько дней упорных работ в саду под палящим солнцем мама смилостивилась над нами. Отработав наказание, я мог не чувствовать вину, но она всё ещё жила у меня в душе. Я так и не понял, за что именно испытывал вину: за испорченную рубашку, за проявленную глупость или за мимолётное ощущение радости, которой не было места в нашем доме.
Однажды я сидел на крыльце, выходящем во внутренний двор, с раскрытой книгой на коленях. Мысли не могли зацепиться ни за одну напечатанную букву: я витал в мечтах, но механически перелистывал страницы. Я не заметил, как мама подсела ко мне. Она внимательно оглядела меня, задержавшись взглядом на разбитой коленке, и поджала губы. Когда она делала так, её лицо становилось озлобленным. Подсознательно я чувствовал, что сейчас она собирала все мысли, чтобы придать им форму. Форму, которую я беспрекословно должен буду принять.
Я рассказал маме о прогулке в парке, о новом друге и о его велосипеде, о зелёнке и о той минутной радости, которая посетила меня. Я говорил отстранённо и сухо, словно это всё случилось с кем-то другим, а я только фиксировал события.
– Ты помнишь, что случилось с Икаром?
Я молча кивнул. В моей жизни был период, когда я с утра до ночи зачитывался мифами Древней Греции.
– И что же с ним случилось, Матвей?
Назидательный строгий голос не сулил ничего хорошего, поэтому я заранее заготовил несколько ответов, чтобы парировать любое нападение в мою сторону. Мама, словно самолёт, пикировала, не боясь задеть меня железными крыльями. Мне оставалось только зажечь сигнальные огни и надеяться, что обойдётся без жертв.
– Он поднялся слишком высоко в небо, и воск, скрепляющий перья на крыльях, стал плавиться, и Икар упал в море. Погиб.
– Почему это произошло?
Снова наводящий вопрос. Она хотела посеять в моей душе зерно сомнения и внушить, что я сам пришёл к этому выводу.
Я проследил взглядом за тонким пальцем: острый ноготь колупал чешуйки взбухшей от дождя краски.
– Икар хотел взлететь к солнцу.
– Он ослушался своего отца, сынок, и поэтому погиб. Вот, что бывает, если не слушать своих родителей. Понимаешь… нужно трезво оценивать свои возможности. Я знаю тебя лучше других и вижу, как тебе даётся дружба с людьми. Падать будет слишком больно. Крылья, подаренные дружбой и однажды поднявшие тебя над землёй, вмиг испарятся, и что тогда ты будешь делать?
– Икар хотел подняться к солнцу, – ответил я, растирая переносицу. – У него была мечта.
– И куда она его привела? Разве короткий миг счастья стоит вечности, наполненной страданиями?
Я захлопнул книгу и вплёл пальцы в вихрастые волосы, натягивая тёмные пряди до лёгкой боли.
– Но я не могу всё время сидеть дома, понимаешь? Нельзя всю жизнь провести в клетке, ма. Мне уже шестнадцать лет! Ничего не случится, если я буду делать то, что делают все другие нормальные люди…
– Знаешь, я тоже так говорила матери. Протестовала. Но она оказалась права. Я сбегала из дома, а потом появились вы.
Для всех, кто умел вычитать и складывать, не скрылся интересный факт: Алисе было семнадцать лет, а нашей маме – тридцать три года. Она родила её, будучи подростком. Ещё одно тёмное пятно на семье Граниных.
– Тогда одной проблемой стало меньше, ма. Ведь я не могу залететь, да? Поговори об этом с Алисой… – получилось гораздо язвительнее, чем я планировал, но остановиться уже не мог. Запущенный механизм шуршал шестерёнками. – Я не ты, как ты не понимаешь? Я не собираюсь делать никаких глупостей, я хочу быть как все! Ты не хочешь выпускать нас из дома, потому что сама натворила глупостей в нашем возрасте. Ты держишь меня на привязи, думая, что так сможешь исправить свои собственные ошибки. Но я – не ты! И, заперев меня, ты не сотрёшь своё прошлое, ма. Не сотрёшь нас. Разберись сначала с собой, а потом указывай нам, что делать! И вообще, раз уж мы так тебе мешаем, не нужно было нас рожать! Если хочешь знать, нам и самим не в кайф всё это…