А. ВеррильТрагедия профессора Гендерсона
Многие еще помнят необъяснимое исчезновение д-ра Гендерсона, всемирно известного биолога. Вероятно, столь же памятно, что одновременно с ним бесследно исчезло еще девять человек, в том числе двое, не имевших никакого отношения к университетским кругам.
Так как многочисленные газетные сообщения об этом случае в значительной степени противоречивы, я считаю необходимым освежить в памяти читателей упомянутую историю.
Пять студентов, банкир, купец, лаборант и женщина-врач, совместно с профессором Гендерсоном скрылись, не имея, казалось бы, никаких поводов к бегству. Судебное следствие установило, что остальные девять лиц перестали появляться где бы то ни было еще за несколько дней до исчезновения Гендерсона. Было также установлено, что восемь из пропавших часто встречались друг с другом, работая, повидимому, над чем-то в лаборатории биолога. В этом, конечно, ничего странного не было, так как они были слушателями или ассистентами профессора. Проще всего предположить, что их связывала общность научных интересов. Странным казалось только присутствие среди них купца и банкира.
Подчеркиваю, что было вполне установлено отсутствие всяких причин к их бегству. Ни один из них не имел долгов, не был замешан в какой-либо скандальной истории и не имел врагов, от которых принужден был бы скрываться. Вряд ли могли они стать и объектами чьего-либо преступления. За исключением банкира и коммерсанта, все были люди небогатые, а банкир и купец никогда не носили при себе крупных сумм, расплачиваясь, когда встречалась надобность, чеками. Наконец, — что особенно сбивало следствие с толку, — все носильное платье исчезнувших было найдено снятым ими и небрежно брошенным.
Д-р Гендерсон, старый холостяк, домосед, нигде, кроме лаборатории, не бывавший, нередко в ней и заночевывал, для чего даже поставил там койку. Швейцар колледжа после долгих стараний восстановить в памяти все лица, виденные им за последние недели, сказал, что, насколько он может припомнить, в лабораторию д-ра Гендерсона входил и из нее выходил несколько раз какой-то юноша, лет 15-ти, никогда ранее им не виданный. Но он положительно не в состоянии ответить, видел ли он этого молодого человека хоть раз вместе с самим д-ром Гендерсоном.
Горничная меблированных комнат, в которых жила женщина-врач Эльвира Флагг, тоже смутно припоминала, что как будто ей попадался в коридоре юноша лет пятнадцати с девушкой, приблизительно такого же возраста, бывавшие у их квартирантки.
Когда же и конторские мальчики банкира и купца вспомнили, что какие-то молодые люди частенько посещали их господ, полиция приступила к поискам юноши, подходящего под описание свидетелей, однако, никаких следов подобной личности не обнаружила. По слухам кое-кто показал, что он слышал детские крики в лаборатории профессора, хотя никто не видал, чтобы туда приносили или оттуда уносили младенцев.
Но как и всякая тайна, как всякий скандал, и это происшествие вскоре утратило интерес новизны и по истечении нескольких месяцев было совершенно забыто.
Так обстояло дело, когда я получил от ректора университета предложение занять кафедру биологии, остававшуюся вакантной со времени исчезновения профессора Гендерсона.
Сначала я думал отказаться. Я опасался, что лекции отвлекут меня от научных исследований, которым я посвятил свою жизнь. Но вспомнив о тайне, окружающей исчезновение моего предшественника, с которым я был дружен во времена студенчества, я согласился. Первым делом, за которое я принялся, став продолжателем работ Гендерсона, было приведение в порядок лаборатории, найденной мной в хаотическом состоянии. Инструменты, книги, бумаги, аппараты, справочники, химические реактивы остались в том положении полнейшей путаницы, в котором все было покинуто Гендерсоном в последний день работы. Когда я принялся за очистку лаборатории от хлама, я удивился, как могла полиция производить в таких условиях обыск. Вернее всего, она и не осматривала содержимого всех ящиков. В груде старых журналов и брошенных бумаг в кладовой я нашел нечто, в высшей степени меня удивившее: целый узел смятого, запачканного и несомненно ношенного детского платья. Я глядел на крошечные одежды с смешанным ощущением смущения и удивления. Неужели мой старый школьный товарищ убивал детей для научных исследований? Если нет, откуда же у него эта куча детского платья? Куда делись дети?
— Вероятно, — думал я, — где-нибудь да должны же тут быть заметки Гендерсона об этих опытах с детьми, закончившихся их уничтожением. Чтобы он ни делал с ними, он делал это ради науки или, по крайней мере, думал, что делает это ради науки, а потому не мог не вести протоколов своих опытов.
Я лихорадочно стал пересматривать все имевшиеся в лаборатории книги для записей работ, каждый исписанный клочок бумаги, который мог оказаться ключом к тайне.
Не легкое дело было разбираться во всех наспех, неразборчиво набросанных строках записей и заметок моего предшественника. Утомляла необходимость не оставлять без внимания ни одного клочка бумаги и перелистывать страницу за страницей все книги и брошюры в поисках за вложенными между ними исписанными листками. Когда я уже готов был бросить поиски, я открыл небольшой, покрытый пылью ящик и сделал свое второе и еще более удивительное открытие. Ящик был сплошь набит вещами, которым, казалось бы, не место было в лаборатории ученого. В нем лежали рубашонки грудных младенцев, соски, погремушки, бутылочки от молока, английские булавки и др. вещи, в которых нуждаются самые маленькие дети. Тут же, — и это мне показалось самой существенной частью находки, — имелась толстая тетрадь небольшого формата, оказавшаяся дневником Гендерсона. Здесь или нигде должен храниться ключ тайны!
Первая запись была сделана еще за три года до исчезновения биолога; но бросив беглый взгляд на содержание тетради, я увидел, что дневник велся нерегулярно, с большими пропусками. Это был не дневник, а скорее ряд последовательных записей, отделенных более или менее значительными промежутками времени. Перелистывая страницы тетради и скользя глазами с даты на дату, я к величайшему удовольствию нашел, что последняя из них помечена 14 сентября прошлого года. Значит, последняя запись была сделана за несколько дней до исчезновения профессора.
Я уселся поудобнее и приготовился перечесть дневник от начала до конца.
С первых же строк поразило меня, что исчезнувший биолог, всю свою жизнь отдавший чистому знанию, верил в такую ненаучную идею, как возможность вечной юности!
«Я не вижу научных оснований, почему органическая материя должна с течением времени разрушаться», — писал он в самом начале дневника. — «Старческое перерождение тканей есть результат различных причин, чаще всего — следствие неправильного образа жизни, иногда болезни или несчастного случая. Биологического понятия старости не существует, старость — чисто патологическое явление. Биолог знает лишь рост, увеличение числа клеток и массы ткани. Здоровая нормальная животная или растительная клетка совершенно одинакова, входит ли она в организм прорастающего или отцветающего растения, новорожденного или старика. С научной точки зрения бесконечная юность или предупреждение одряхления клеток кажется неосуществимым, но мы знаем столько фактов, опровергающих эту невозможность, что ее отнюдь нельзя считать непреложным законом».
Несколько ниже я натолкнулся на следующие строки:
«На своих лекциях я осторожно провел мысль о возможности предупреждения одряхления организма, а следовательно, и возможности достижения так называемой вечной юности. Это приближает нас к возможности вечной жизни. Если сохранение всех клеток организма в совершенно здоровом состоянии будет достигнуто, это устранит и самую смерть. Конечно, она может последовать в результате несчастного случая, человек может быть убит, может сгореть во время пожара, но от нормальной смерти он будет застрахован.
Я думаю, что это может быть достигнуто. Э. (я догадался, что этой буквой Гендерсон всюду обозначает Эльвиру Флагг) крайне заинтересовалась моей идеей. В ее медицинской практике ей постоянно приходится встречаться с различными степенями старческого перерождения тканей и видеть, что разрушение духовной и физической личности человека есть прямое следствие этого одряхления клеток. Ее наблюдения были столь же ценны для меня, как результаты моих биологических исследований — для нее. Несколько человек из моих слушателей тоже весьма увлеклись этим вопросом, и мы теперь собираемся тесным кружком, обсуждая волнующую нас тему.
Возможно, что еще не скоро наступит час, когда человек по желанию сможет изменять свой возраст или навсегда оставаться в том, который сочтет наиболее для себя подходящим. Однако, такое время придет, и эта возможность станет таким же обычным явлением, как сейчас консервирование пищевых веществ».
Несколько следующих страниц дневника не имели отношения к затронутой в начале его теме, и я уже подумал, что она перестала его интересовать. Я ошибся: в дальнейшем она оказалась главной темой записей.
«Печальный случай дал нам указание, в каком направлении мы должны вести наши изыскания», — писал профессор. — «Несколько недель тому назад громадный дирижабль „Колосс“ взорвался, пролетая над Эмерсоном. Один из моих слушателей, живший невдалеке от места катастрофы, установил весьма замечательный и интересный факт. В здоровьи обитателей поселка вскоре после этого происшествия наступило резкое улучшение. Старики стали лучше видеть и слышать, а засохшие деревья покрылись свежей листвой.
Я посетил Эмерсон вместе с Э. и удостоверился, что указанные перемены действительно произошли. Растительность в селении оказалась роскошнее, чем где-либо в окрестностях, а из расспросов жителей выходило, что они стали бесспорно здоровее, можно даже сказать — моложе. Мы решили, что прямой причиной этого был QW — газ, наполнявший дирижабль.