И проходит ещё день, и является от Катакалона человек, который спрашивает, не нужно ли чего варягам — еды или питья.
— Что нам нужно, сам знаешь, — отвечает ему Харальд.
— Этому не пробил час, — говорит грек. — Не желаешь ли осмотреть святыни Константинополя? Только у нас ты сможешь увидеть чашу, в которой Иисус превратил воду в вино, икону Богородицы работы евангелиста Луки, а также топор, коим Ной построил ковчег.
— Лучше, — говорит Харальд, — забери отсюда вашего гудошника, пока я не отрубил ему голову вместе с дудкой.
Здесь надо сказать о человеке, играющем на флейте, что он играл на берегу все дни, исполняя волю конунга греков. И совсем к тому времени обессилел. И отдал бы душу Богу, если бы Феодор не приносил ему попить и поесть.
— И это не в моей власти, — говорит посланец. — Разве что он и вправду умрёт.
Ульв говорит:
— Идёт к тому.
— Но тогда, — говорит грек, — спафарий пришлёт нового, ибо никто не может отменить решения василевса.
И посланный грек ушёл, а игрец на флейте горько заплакал. А куда он исчез под утро, мне, Ингвару, грешному рабу Божьему, неведомо, в чём присягаю и клянусь.
На другой день сам Катакалон со свитою является на берег.
— Свершилось! — говорит он. — Запомни сей день, Харальд, ибо сегодня ты узришь благословенного помазанника Божия.
— Давно бы так, — говорит Харальд.
Он быстро собирается, и вместе с Ульвом, Чудином, Эйливом и Хальдором, взяв с собою Феодора, идёт за спафарием.
Чем ближе подходят они к Священному дворцу конунга греков, тем больше на улицах людей, любопытно на них глазеющих, и стражников в доспехах, и знатных греческих мужей. Улица же, ведущая к дворцу, выстлана коврами.
Феодор всему радуется и говорит:
— Спасибо, Харальд, что взял меня. Я слышал, в царском дворце чудес — дивное множество!
Тогда Харальд тихо говорит своим:
— Лучше будет нам не дивиться ничему, хотя бы и увидели то, что никогда не видят в северных странах.
И они идут по драгоценным коврам гак, как будто бы улица не покрыта ничем, и так же входят в Священный дворец, ослепляющий позолотою и величием.
Катакалон говорит:
— Напоминаю вам о земном поклонении, без которого не может состояться торжество приёма.
Харальд на то ничего не ответил. Громогласно затрубили незримые трубы, возжглись сами собой тысячи светильников — и раскрываются двери в тронную палату василевса.
В ней стоят деревья из чистого серебра, и на них поют птицы, сделанные из чистого золота.
И золотые орлы о двух головах машут крыльями и клекочут, изрыгая из клювов дым и огонь. Трон же скрыт багряною завесою.
Катакалон, недовольный, что лица варягов и руссов остаются равнодушны, говорит:
— Похоже, вы слепы и глухи, что не видите чудес, равных которым нет в мире.
Харальд говорит:
— Игрушки радуют детей, а мы не дети. Вот конунга я вправду что-то не вижу.
Тут вновь запели трубы, и завеса раздвинулась. И в дыму кадильниц является трон с василевсом в порфирной мантии и золотой короне.
— Ниц! — шепчет спафарий. — Трижды ниц!
Но Харальд и его люди стоят неподвижно. И василевс так же неподвижно на них смотрит из дыма.
Тут громоподобный глас как бы с небес раздался:
— Благочестивый василевс радуется прибытию гостя в благословенный Константинополь!
И трон весь заволакивается дымом, возносится вверх и там пропадает. Завеса снова сдвигается, птицы перестают петь, а орлы клекотать, и тихо становится.
Харальд говорит Катакалону:
— Это всё?
Катакалон отвечает сердито:
— Тебе мало? Последним такой почести был удостоен сам Вильгельм Железный, и он не постыдился трижды поклониться порфироносцу!
Харальд говорит:
— Его дело. А я конунга еле видел. Может, это не конунг вовсе, а такая же игрушка.
Катакалон, закипая от ярости, говорит:
— Ты благочестивого василевса еле видел — а он тебя и вовсе не видел! Ни в строю, ни в бою! Кто ты для него, неотёсанный варвар с жалкой горсткою воинов!
Рука Харальда потянулась к мечу, но Чудин её остановил и говорит:
— Пусть увидит, жалка ли горстка, если лев во главе.
Катакалон помолчал и говорит:
— Увидишь. Это я вам обещаю.
А что задумал хитроумный грек, о том пока не будет речи.
Ещё три дня варяги ждут на корабле, и многие из них начинают говорить Харальду, что лучше бы направить парус в другие страны, если в Миклагарде их встретили так неласково.
Но Харальд ничего не отвечал на это. Он один сидел на корме, и лицо его было словно каменное. И все гадали между собой, что случилось с Харальдом, потому что никогда не видели его таким.
И вот на четвёртый день приходит грек, посланец, и говорит:
— Радуйся, Харальд! Сегодня благочестивый василевс делает смотр войскам, отплывающим к местам сражений. И хотел бы видеть твой отряд среди них на Гипподроме.
Харальд поднялся тотчас и отвечает:
— Идём.
Ульв одноглазый говорит Харальду:
— Не было бы нам здесь от греков подвоха.
Харальд отвечает:
— Чему быть, того не миновать.
И велит дружине немедля снаряжаться. И все снова дивятся, потому что никогда так не говорил Харальд.
Вот, оставив малую охрану на корабле, они в назначенное время приходят всей сотней к Гипподрому. И встречают там Катакалона, который улыбается Харальду, будто ничего не случилось.
— Забудем спор, — говорит Катакалон. — Ты воин, должен понимать, что верховный главнокомандующий, коим является наш василевс, не может отправить в поход войска, не повидав его.
Харальд спрашивает:
— Что нам нужно делать?
— Что и другим, — говорит Катакалон. — Пройти по Гипподрому, но так, чтобы все видели, что оружие ваше исправно и боевой дух крепок.
Харальд говорит:
— Хорошо.
— Церемониарий даст тебе знак, — говорит Катакалон. — А ты посмотри пока, как делают это другие, чтобы сделать лучше.
И он удалился, а некоторые из Харальдовой дружины стали недовольно говорить между собой.
— Негоже нам ходить перед людьми взад-вперёд, как рабам на торге, — сказал Эйлив.
А Ульв сказал:
— Пустое это для воина занятие — смотр.
Харальд говорит:
— Думаю, не будет оно пустое.
Больше он ничего не сказал и стал смотреть, как в раскрытые ворота Гипподрома входят воины для смотра.
Первыми прошли трубачи, возвещающие начало. Потом проходит отряд боевых слонов, и на каждом из них по двенадцать вооружённых воинов. Всадники скачут в тяжёлых доспехах, шагает тагма императорской стражи, блестя золочёными шлемами и серебряными кольчугами. За ними идут галльские наёмники, легко вооружённые, но быстрые в движениях, и печенежские раскосые лучники. И всякий раз с Гипподрома слышится крик толпы и хлопанье ладонями, чем греки выражают своё одобрение.
Церемониарий поглядел в свиток и говорит:
— Твоя очередь, варяг.
И вот вслед за Харальдом варяги проходят ворота и оказываются на Гипподроме, окружённом стеной в человеческий рост, над которой находятся трибуны с людьми и царский шатёр над ними.
И когда они вошли, люди на трибунах стали смеяться и свистеть, видя, как варяги идут вразвалку и без строя и нет на них брони. И конунг, которому Катакалон что-то нашёптывал, тоже смеялся в шатре.
И многие варяги уже хотят со зла и досады повернуть обратно, но вдруг ворота за ними со звоном цепей опускаются.
И открываются другие ворота на дальнем конце Гипподрома, и оттуда, рыча и бия хвостами, выбегают сто голодных львов.
Ворота за ними тоже опускаются, и толпа на Гипподроме вопит в восторге от такого нежданного зрелища.
— Попались, — говорит Эйлив. — Обманул всё-таки грек.
Львы же с громовым рыком стали подступать к варягам. И некоторые дрогнули, потому что всяких врагов им доводилось видеть, но таких — никогда.
Один Харальд стоял твёрдо и спокойно, как будто давно знал, что с ними случится.
Ульв говорит:
— Шли на смотр, попали на скотобойню. Что будем делать, Харальд?
Харальд говорит:
— Ты спросил, я ответил, — и вынул меч.
Ульв тоже обнажает меч, поцеловал его и говорит:
— Прости, приятель.
Тогда то же самое делают все остальные варяги. И, по правилу полевого боя, сбиваются в круг, спиной к спине. Львы, ревя, обступают их со всех сторон, но бросаться на выставленные мечи не решаются.
И так идёт время. И крики и свист на трибунах всё сильнее, потому что не такого постного угощения ждёт себе толпа.
Тогда Чудин говорит:
— Неужели волкам сбиваться в стаю, завидев кошек? Их сто, нас сто, один на одного — забава для ребёнка!
— Хей! — кричит Харальд.
И варяги тотчас рассыпаются по Гипподрому, приманивая каждый на себя выбранного льва. И мелькают быстрые ноги и мечи. И бой длится недолго, скоро девяносто и девять туш лежат неподвижно в крови.
Но один лев, самый большой и яростный, ещё уцелел, свирепо рычит и бьёт хвостом.
Харальд говорит:
— Этот по мне.
Варяги отступают, он идёт навстречу льву, но тот не двигается с места, и только глаза его горят смертным огнём.
Харальд поглядел на свой меч и говорит:
— Он прав, неравная у нас битва.
И отбросил меч в сторону. И только он это сделал, лев пригибается и прыгает на Харальда. И они, сцепившись, катятся по траве. Но Харальд, падая, успевает ухватить львиное горло. Железные руки были у Харальда, и они давили горло льву, пока лев не захрипел и не умер.
Ахнул и затих Гипподром от такой невидали. Харальд же поднялся и говорит, обратясь к золочёному шатру:
— Ну, Катакалон, что ещё у тебя припасено для меня?
И слышит глас, невидимый и гулкий, как эхо:
— Подойди к Благословенному, храбрый Харальд!
Тут расступаются на трибуне все, кто был ниже шатра. И Харальд, подобрав меч, идёт по ступеням к шатру, где сидит василевс с женой и знатнейшими мужами Миклагарда. Катакалона же среди них уже нет, словно и след его простыл.