Общеевропейская революционная угроза требовала подлинно общеевропейского единого фронта феодальной реакции, т. е. не только устранения межгосударственных противоречий, но и такого нового политического порядка в Европе, который давал бы возможность централизованно маневрировать военно-полицейскими силами, перебрасывать их туда, где они в данный момент нужнее. Эта затея феодальной реакции и облеклась в привычную средневековому мышлению форму всекатолической «империи», благо на исторической сцене еще фигурировал оставшийся от седой старины титул римского императора, в то время традиционно присваивавшийся австрийским князьям Габсбургам. Правда, для осуществления «наднациональной» империи в XVI в. надо было пожертвовать плодами предшествовавшего исторического процесса — успехами национального развития европейских народов. Но реакция и намеревалась повернуть вспять колесо истории.
Естественно, что Карлу V Габсбургу удалось соединить под своей властью те страны Европы, в которых национальное единство еще не было по той или иной причине достигнуто в полной мере, — Германию, Испанию, Нидерланды, Италию. Мало того, легкость, с которой Максимилиан I и Карл V — почти без войн, одними династическими браками — добыли короны нескольких стран, свидетельствует о том, что правящие круги этих стран в общем сами горячо хотели осуществления «империи». В самом деле, в этих странах уже зрели, уже стояли в порядке дня самые ранние в Европе попытки буржуазно-демократических революционных движений: в Германии накапливались предпосылки Великой крестьянской войны 1525 г.[10], в Испании в 1520–1522 гг. разразилось восстание комунерос, в Нидерландах с конца XV в. то и дело вспыхивали зарницы той революции, которая разразилась во второй половине XVI в.[11]
Поучительна история завоевания Карлом V Северной Италии. Слепые бунты плебейства в городах, массовые действия партизан, которых именовали «бандитами», настоящее половодье различных ересей и сект — все это рисует Северную Италию в начале XVI в. как пороховой погреб. Тщетно мечтали политики вроде Макиавелли о создании общеитальянского абсолютизма, о беспощадной и мощной диктатуре, которая предотвратила бы катастрофу: ни один из мелких государей, ни одна из правящих клик в раздробленной Италии не желали поступиться своим самовластием, хотя и видели опасность. Они в большинстве нашли выход в том, что предали национальные интересы Италии и сами открыли двери для интервенции Карла V, выговорив неприкосновенность своих прав и предоставив кровавую расправу с итальянским народом немецко-испанской армии.
Так сложилась реакционная Империя Габсбургов. Любопытно, что армия Карла V составилась в основном из специфических войск, имевших первоначально чисто карательно-полицейские функции и воспитанных в соответствующем духе: из милиции испанской эрмандады и из немецкой «местной стражи» (ландскнехтов). Самого Карла V Маркс назвал «испано-габсбургским псом», появлявшимся всюду, где надо было кого-нибудь усмирять[12]. Действительно, мы видим его то ведущим из Германии 4 тыс. ландскнехтов в Испанию для наказания мятежных городов, то марширующим с войском из Италии в Нидерланды для расправы с восставшим Гентом, то собирающим в Испании солдат для карательной экспедиции в Германию, охваченную пожаром Крестьянской войны и Реформации. Осуществлению последнего предприятия помешали только неожиданные перипетии войны с Францией, — так же как, с другой стороны, революционные события в Германии помешали осуществить тщательно подготовленный сокрушительный удар по Франции и не дали возможности даже как следует использовать результат случайной победы над французами при Павии в 1525 г.
Стратегия феодального контрнаступления против новых исторических сил, породившая Империю, была последовательно реакционной. Напротив, стратегия обороны, воплощенная в абсолютистских Франции и Англии, имела относительно прогрессивную сторону.
Стратегия обороны подразумевает создание крепости, способной выдержать осаду. Такой крепостью и явилось дворянское абсолютистское государство, максимально централизованное, опиравшееся на мощный аппарат власти, обильные финансы и сильную армию. Исторические предпосылки во Франции и Англии были благоприятны для такого варианта. Это не значит, что Англия и Франция не были тоже чреваты революцией. Нет, именно для подавления буржуазно-демократических революционных сил, грозивших феодализму, и предназначалась дворянская абсолютистская крепость. Вся история французского и английского абсолютизма наполнена ожесточенными поединками правительства с народом, стихийными восстаниями и кровавыми расправами. Наличие национально-политического единства и многочисленной городской буржуазии открывало возможность не только держать всю страну под обстрелом крепости, но и привлечь, так сказать, часть осаждавших в состав ее гарнизона: предоставлением монополий и откупов, покровительства и привилегий абсолютистское правительство временно привлекало на свою сторону значительную часть капиталовладельцев и тем самым исключало их участие в революционной оппозиции. Это было выгодно в финансовом отношении, но еще выгоднее в политическом, ибо надолго предотвращало возможность руководящей роли буржуазии, как целого класса, в демократическом движении. А для части буржуазии это тоже было пока выгодно и экономически, и политически. Под сенью абсолютизма она продолжала первоначальное накопление. Иными словами, абсолютистский вариант защиты обреченного историей феодального строя, во-первых, более надежно, чем имперско-габсбургский, отсрочивал до поры до времени неизбежную катастрофу, во-вторых, не стремился повернуть социально-экономическое развитие вспять, а оставлял возможность для его поступательного движения вперед.
Соперничество и столкновение этих двух феодальных политических систем, несмотря на их общую конечную цель, было неизбежно. Империя не могла не претендовать на «универсальность» и на обладание сплошной территорией в Европе. Держава Карла V обречена была оставаться неустойчивым конгломератом разъединенных членов, пока между его владениями оставалась вклиненной территория независимой Франции. Карл V на основании «дара» папы Бонифация VIII[13] объявил Францию императорской собственностью. Абсолютистская Франция Франциска I приняла вызов, и отныне логика борьбы в свою очередь требовала от нее (при поддержке Англии) не только полного сокрушения Империи Габсбургов, но и удаления в конце концов даже корней этой Империи из политической почвы Европы.
Борьба неминуемо должна была рано или поздно закончиться победой системы более прогрессивной и более жизнеспособной, т. е. национально-абсолютистской, и искоренением габсбургского «империализма». Если она затянулась на многие десятилетия, то именно потому, что у обеих соперничавших систем был все же общий враг — революционная угроза. Как ни жаждал, например, Франциск I ослабления Карла V, но, когда тому понадобилось ринуться из Италии на восставший город Гент[14] в Нидерландах, он любезно предоставил ему для прохода войск кратчайший путь через территорию Франции. Как ни выгодно было бы Франции вступить в гибельный для Габсбургов союз с бушевавшей в Германии Реформацией, которая и разбушевалась-то так потому, что военные силы Карла V были скованы войной с Францией, — Франциск I и не пытался установить подобного союза. Разумеется, ему мешали не религиозные соображения, ибо он не брезговал даже союзом с «неверным» турецким султаном. Лишь после того, как немецким князьям удалось вполне оседлать Реформацию и вырвать у нее революционное жало, французская монархия в лице Генриха II решилась наконец пойти на союз с внутренними германскими противниками Карла V, с протестантами, и тем нанести ему свой победный удар. Военные, финансовые и политические ресурсы Карла V были уже истощены длившейся свыше 30 лет схваткой с французским соперником, и этот последний удар его нокаутировал.
В 1556 г. Карл V отрекся от престола, и его Империя рассыпалась. Испания с нидерландскими и итальянскими владениями досталась сыну Карла Филиппу II, а наследственные австрийские владения Габсбургов вместе с традиционным правом на германский императорский титул — брату Карла V — Фердинанду I. С этого времени дом Габсбургов существовал в виде двух самостоятельных ветвей — испанской и австрийской.
Однако распадение державы Карла V объясняется не только соотношением сил в Западной Европе. Глубочайшим образом оно связано и с положением восточноевропейских дел, что на первый взгляд менее заметно.
Конец XV в. отмечен вступлением в международную жизнь Европы двух новых мощных факторов: в Юго-Восточной Европе на развалинах Византии оформилась гигантская и воинственная Османская империя, в Северо-Восточной Европе обрисовались контуры Московского государства, сбросившего с себя наконец покрывало монгольской зависимости; по словам Маркса, «изумленная Европа, в начале княжества Ивана III едва ли даже подозревавшая о существовании Московии, зажатой между Литвой и татарами, была ошеломлена внезапным появлением огромной империи на восточных своих окраинах»[15].
К середине XVI в. обе эти империи достигли уже едва вообразимой весомости в системе европейского равновесия — с той разницей, что Турция к этому времени в основном завершила процесс своего продвижения на европейскую арену, Россия же только начинала его.
Силы Османской империи, при султане Селиме I отвлеченные на Малую Азию, Персию и Египет, с 20-х годов XVI в. снова были обращены на запад, в особенности против придунайских государств, угрожая с юго-востока Германской империи, и в первую очередь наследственным владениям самого дома Габсбургов, расположенным как раз в юго-восточной части Империи. Из этих на