[22]. Одновременно имперская дипломатия добилась прекращения Северной семилетней (датско-шведской) войны 1563–1570 гг.), что дало возможность Швеции активно вмешаться в борьбу за Ливонию.
Таким образом, в 1569–1570 гг. «восточный барьер» был радикально реконструирован: три прежних его звена были слиты в мощный центр — Польско-Литовское государство, подкрепленный двумя сильными и воинственными флангами в лице Швеции и Турции. Но все же и в таком виде «барьер» не выдержал бы натиска русских войск, если бы за его спиной не стояли военнополитические ресурсы Германской империи.
В 1570 г. очередной рейхстаг в Шпейере принял хитроумное решение, имевшее большое значение для исхода Ливонской войны, разрешавшее иностранным государствам вербовать себе на службу солдат на территориях немецких княжеств. Но, не доверяя вполне державам «барьера», некоторые княжества, в частности Пруссия, снова настаивали на том же рейхстаге 1570 г. на необходимости прямого вмешательства всей Империи в Ливонскую войну и на создании сильного имперского флота против «московской опасности». Другие депутаты не советовали «на столь могущественного государя нападать». Привлеченные к обсуждению юристы установили, что царь не принадлежит к категории «врагов Империи» (Reichsfeind), так как дипломатические отношения с ним формально никогда не были разорваны. Поэтому было решено сначала попробовать послать в Москву посольство, а если оно не добьется от царя уступок, тогда уже прибегнуть к силе оружия, как говорилось в рецессе рейхстага[23].
В 1572 г. умер Сигизмунд II Август. Началась хитрая дипломатическая игра Империи с Московским государством. Скрываясь за державами «барьера» и поддерживая их, Империя предлагала Москве раздел Речи Посполитой и союз против Турции с тем, что царю достанется после победы «Греческая империя», т. е. бывшая Византия. Несомненно, что второе предложение имело единственной целью покрепче втравить Московское государство в войну с Турцией; но московское правительство изъявило согласие на оба предложения и настаивало на присылке «большого посольства» в составе послов от римского папы, испанского короля, императора и немецких князей для прочного и серьезного соглашения с габсбургско-католическим лагерем в Европе. «Большое посольство» обещали вот-вот прислать, однако предварительные переговоры уперлись в наиболее существенный вопрос: немецкие послы утверждали, что Ливония издревле принадлежит Империи, и настаивали, чтобы русские войска оттуда были выведены в качестве предварительного условия соглашения, а в Москве им отвечали, что Ливония — исстари русское владение, и настоятельно просили императора не вмешиваться дальше в ливонские дела. Понятно, что оживленные и многолетние дипломатические переговоры в конце концов окончились ничем, ибо спор о Ливонии означал попросту, что Московское государство и Империя находились в скрытой войне между собой. Имперская дипломатия все же отчасти добилась своего: в известной степени дезориентировала и ослабила Московское государство.
Германия в течение многих лет дышала атмосферой войны с «московитом». На протяжении Ливонской войны с повестки дня германских рейхстагов не сходил вопрос о мерах пресечения «нарвского плавания» и осуществления объявленной блокады, нарушавшейся, с одной стороны, самими немцами — ганзейскими купцами, с другой стороны, англичанами, голландцами, французами. И через Нарву и через Белое море иностранцы, в особенности англичане, везли в Россию недостававшие ей товары, в частности боеприпасы и образцы новейшего оружия вместе с мастерами для его производства, а вывозили из России продукты, необходимые прежде всего для их собственных сухопутных и морских военных сил. Англия и Голландия (а вскоре за тем и Франция) вели в то время ожесточенную борьбу с Филиппом II Габсбургским. Московская компания английских купцов хвалилась в 1588 г., что «Непобедимая армада» Филиппа II была разгромлена благодаря ей, ибо почти весь английский военный флот был построен из русского леса, а оснастка его выделана из русской пеньки.
Итак, Ливонская война, как бы она ни выглядела на поверхности, в основе своей была войной Московского государства с Империей. Финал ее отчасти также свидетельствует об этом. Польский король Стефан Баторий, несмотря на сильную поддержку шведов, ничего не мог поделать с войском Ивана Грозного, пока не заменил польско-литовские войска наемными «немецкими» полками, широчайшим образом использовав упомянутое решение рейхстага 1570 г. Эта-то армия, лишь весьма относительно принадлежавшая Польско-Литовскому государству, и нанесла Ивану IV ряд тяжелых ударов, принудивших его к миру. Впрочем, к миру его принудило в еще большей мере возрождение в новом виде «татарской опасности» на восточных и южных границах Московского государства. Так или иначе, мирные договоры 1582–1583 гг. с Польско-Литовским государством и Швецией зафиксировали полную неудачу 24-летних усилий Русского государства вырваться из долгого заточения. Оно оказалось все еще не готовым к решению этой задачи.
Едва лишь забрезжил благоприятный для Империи исход Ливонской войны, как наметилось и начало нового поворота Империи лицом к западу: в 1576 г. католическая партия одержала первую победу в общеимперском масштабе, добившись избрания императором Рудольфа II Габсбурга, ревностного католика, воспитанного иезуитами в Испании при дворе Филиппа II. Задачей его жизни стало новое сближение австрийской и испанской ветвей Габсбургского дома[24]. Пожалуй, происшедшее в 1556 г. раздвоение державы Карла V не следовало бы вообще называть ее распадением, ибо скорее тут имело место своего рода временное «разделение труда»: в то время как западная часть державы должна была под руководством испанских Габсбургов продолжать прежнее дело, центральноевропейской части — Германии под руководством австрийских Габсбургов — надлежало выполнить роль прикрытия против «третьей силы», наподобие вспомогательной армии, имеющей особое задание. После выполнения этого задания обе части, естественно, должны были снова соединиться. И руслом, в котором могло произойти их слияние, являлась католическая реакция.
Пока немецкие Габсбурги переживали горькое похмелье после величия и крушения Карла V и были поглощены злобой дня восточноевропейской политики, Филипп II принял на свои плечи всю тяжесть борьбы с силами прогресса и революции в Европе. Карл V как-никак справлялся со своей главной задачей: ни одна попытка буржуазно-демократических движений в Европе не увенчалась победой в первой половине XVI в. Но Филипп II располагал ресурсами лишь половины рухнувшей Империи — европейского жандарма, — а силы его противников чудодейственно возрастали, ибо капиталистическое развитие Европы шло вперед. Бой был неравным. Уже через десять лет после отречения Карла V началось восстание в Нидерландах, которому суждено было стать первой победившей буржуазной революцией в истории: у Филиппа II не хватило сил его подавить.
А ведь поле битвы далеко не ограничивалось одними Нидерландами. Множество фактов свидетельствует о новом накоплении во второй половине XVI в. в различных странах Западной Европы подавленной было революционной энергии. Народные массы Германии после трагического 1525 года были в наибольшей степени выведены из строя, и революционная оппозиция в Германии была парализована на более долгий срок, чем где бы то ни было в Европе, — да и то, как мы увидим ниже, новый серьезный подъем народной активности наблюдается в Германии уже в конце XVI и особенно в начале XVII в. В других же странах Западной Европы новый шквал налетел раньше. Характерной формой борьбы с феодализмом был теперь кальвинизм, так же как анабаптизм и другие виды радикальной Реформации. Соответственно, и феодальная контрреволюция облеклась в форму контрреформации, или католической реакции. Да иное облачение для международной реакции было невозможно и потому, что выступать под видом «Империи» она в тот момент не могла: как мы знаем, «Священная Римская империя» временно находилась вне этого фронта. Оставался второй, по понятиям феодального средневековья, сверхнациональный и всеевропейский авторитет — церковь, «духовный меч». Папство и возглавило, по крайней мере формально, общеевропейский фронт католической реакции. Но действительный штаб этого фронта находился не в- Риме, а в Испании, в мрачном полусклепе-полудворце Эскориале, в темном кабинете фанатичного, злого и упрямого Филиппа II Габсбурга.
Американское серебро и испанские войска, интриги иезуитов и костры инквизиции — все было использовано для подавления Реформации, иначе — «еретического духа», иначе — революционной угрозы в Европе. Правда, далеко не все проявления реформационного движения были по существу революционны. Но, безусловно, все проявления революционного движения носили тогда форму Реформации. Да и такие нереволюционные по природе своей акты, как княжеская Реформация в Германии или королевская Реформация в Англии, все же нанесли тяжелые удары по кровным интересам Габсбургов, а следовательно, — косвенно — по интересам общеевропейской контрреволюции. Таким образом, естественно, что последняя выступила именно как фронт воинствующего католицизма или контрреформации.
Естественно также, что, поскольку этот фронт был все-таки только переодетой и урезанной прежней Империей Карла V, прежнее соперничество двух политических систем должно было продолжаться: борьба с национально-абсолютистскими государствами Европы — Францией и Англией — в конце концов заняла центральное место во внешней политике Филиппа II, который сам тоже только номинально был национальным абсолютным монархом Испании, на деле же, по своей политике, — наднациональным «императором». И снова из схватки победителем вышла более прогрессивная система. Тщетны были яростные усилия Филиппа II подчинить Англию и Францию тому новому полицейско-католическому порядку, который он уготовил для Европы и которому суждено было оставаться более чем шатким до тех пор, пока вся Европа не была бы унифицирована и превращена в единый застенок. Его притязания на английскую и французскую короны оказались не подкрепленными достаточными ресурсами. «Непобедимая армада» была разбита у берегов Англии, экспедиц