– Не хочешь заниматься, и пожалуйста, – сказала Нинка, – я тогда пойду.
– Ага, – закричал Вовка, – и тетрадку назад заберёшь! Фиг я такую тетрадку отдам. Ручку могу вернуть, а тетрадку – ни за что.
– Не нужна мне твоя тетрадка, – чуть не плача, сказала Нинка.
– Нет, – не отступал Вовка, – говори, с чего это ты на меня так насела? Иначе не выпущу.
Вовка взял стул и закрыл им дверь в класс.
– Говори! – крикнул Вовка.
Нинка опустила глаза и тихо сказала:
– Потому что я в тебя влюбилась.
– Что?! – закричал Вовка. – Влюбилась?
– Ну, да.
– В меня?
– В тебя.
– Ну, ты даёшь, Гордеева, – обалдело сказал Вовка. – И чего нам теперь с этим делать?
– А что делать, – сказала Нинка, – я в тебя влюбилась, а ты в меня влюбись.
– А как я в тебя влюблюсь?
– Как… возьми и посмотри на меня.
– Ну, посмотрел.
– Ничего не чувствуешь?
– Пока ничего.
– Я тебе кажусь красивой?
– С чего это? Девчонка как девчонка.
– Скажи, я симпатичная?
– Симпатичная.
– Тебе моё лицо нравится?
– Лицо как лицо – круглое.
– А глаза красивые?
– Откуда я знаю, красивые, некрасивые, это твои глаза, ты и думай.
– Ну, хорошо, тебе не противно на меня смотреть?
– Не противно.
– Значит, я тебе нравлюсь?
– Да кто его знает.
– Скажи, что нравлюсь.
– Допустим, нравишься.
– Видишь, ты уже в меня влюбляешься.
– А у тебя папка точно тренер по футболу?
– Конечно, точно. Ну, не по городкам же.
– По каким городкам?
– Игра такая есть, городки, там палкой сбивают столбики.
– Не, не надо городков, надо по футболу.
– Он и есть по футболу. Как теперь, чувствуешь, что влюбляешься?
– А у него мячи дома есть хорошие?
– Классные мячи, у него один лишний, я его тебе принесу.
– Иди ты!
– Ну, да.
– Хорошо, допустим, я влюбляюсь, и что будет?
– Как что? В кино будем вместе ходить.
– А на футбол?
– И на футбол.
– А папка нас в ложу проведёт на стадионе?
– Запросто.
– Всё, влюбился. И что теперь будет?
– Будем влюблёнными, на дни рождения будем вместе ходить. Я тебе буду подарки дарить, а ты – мне. Влюбляешься?
– Да, вроде. Похоже на то.
– Тогда давай поцелуемся.
– А это чего?
– Как, чего? Тебя мама когда-нибудь целовала?
– Так то мама, а ты-то здесь причём?
– А все влюблённые обязательно целуются. Губами в губы.
– Ты чего! – закричал Вовка. – Губы в губы? Ты чего, спятила? Знаешь, я готов влюбиться, но целоваться… Да ни за что в жизни, даже за футбол. Чтобы я с девчонками целовался…. Да я с ребятами никогда не целуюсь. Бери назад свою ручку, ни за что! Нашла дурака!
Он вскочил с парты, снял стул и хлопнул изо всех сил дверью. На том вся любовь и кончилась.
Нинка сильно расстроилась. Но ненадолго. Потому что на другой день к ней подошёл Гриша Плетнёв, тот самый, который учился в Лондоне, и спросил:
– А правда, что у тебя отец – тренер по футболу?
– Неправда, – сказала Нинка.
– Давай с тобой дружить, – сказал Гриша.
И они стали дружить, хотя папа у Нинки действительно был тренером. Но не по футболу, а по хоккею.
Д. Сиротин
Сатирическая стенгазета
Не знаю я, что со стенгазетой делать! Мне Елена Борисовна сказала:
– Рисуй сатирическую стенгазету.
Я говорю:
– Сатирическую – это как?
Елена Борисовна улыбается и объясняет:
– Сатира, Грушкин, это обличение отрицательных явлений при помощи комических средств.
Я говорю:
– Чего?
А Елена Борисовна:
– Ну, вот есть у нас отрицательные явления в классе. Хулиганы. Двоечник. Прогульщики. Болтуны. Девочки-воображульки. И их надо обличить. Комическими средствами.
Я говорю:
– Чего?
Елена Борисовна:
– Ну, помнишь, мы на уроке литературы про древнеримского поэта Горация говорили? Про его сатиры?
Я говорю:
– Чего?
– Так, – говорит Елена Борисовна, – в отрицательные явления не забудь внести хлопанье ушами на уроках.
– Я ушами не хлопаю, – объясняю, – я ими только двигать умею, а хлопать – нет.
– Не скромничай, Грушкин, – вздыхает Елена Борисовна.
В общем, попросила она Севу Швайцера, чтоб он мне всё про сатиру рассказал, а заодно и со стихами для газеты помог.
Сева – классный поэт. Классный – не в смысле хороший (только это между нами, чтобы Сева не обиделся). Классный – в смысле в нашем классе учится. И стихи пишет. Вот его и запрягли вместе со мной стенгазету делать. Школьный директор конкурс объявил на лучшую сатирическую стенгазету. И все эти газеты потом на первом этаже развесят, а жюри в лице директора выберет лучшую.
И класс, чья стенгазета победит, на новогодние каникулы поедет в Москву. На экскурсию. Это если первое место. За второе место – экскурсия по родному городу. Не Москва, конечно, но тоже сойдёт. А за третье место директор ещё не придумал, куда экскурсия… В общем, надо первое место занимать, на худой конец второе.
Вот сели мы с Севой Швайцером после уроков. Передо мной – лист ватмана, перед Севой – блокнот.
– Диктуй, про кого писать, – деловито говорит Сева. – Я сочинять буду, а ты картинки к моим стихам рисовать. Шикарная газета получится!
– Ну, давай, говорю… Значит, кто у нас главный хулиган? Шишин. Нарисую Шишина, а ты стишки какие-нибудь смешные про него отчебучишь, сразу победим! Ха-ха-ха!
– Нет, – мнётся Сева. – Про Шишина не надо…
– Почему?
– Сам подумай. Мы про него нарисуем и напишем, а он нам за это таких лещей навесит… Он нам и без газеты их навесит, а уж с газетой…
– М-да… Тогда, – говорю, – может, про Буркова?
– А что, по-твоему, Бурков нам не наставит синяков? – резонно и в рифму спрашивает поэт Сева.
– И то верно… Давай хоть про Колесникова Андрея!
– А Колесников Андрей нам наставит фонарей… – упавшим голосом зарифмовал Швайцер.
– Но ведь надо же про хулиганов! Елена Борисовна сказала!
– Ну правильно, Елене Борисовне-то они фонарей не наставят! А вот поэтам и художникам всегда почему-то достаётся…
– Ладно, – говорю, – трус несчастный. А ещё поэт. Пушкин вон тоже поэтом был, а не побоялся на дуэль пойти! И Лермонтов не побоялся.
– Вот пусть тебе Пушкин с Лермонтовым стихи для стенгазеты и пишут! – обозлился Сева.
Вот ведь, поэт… Трусливый, а гордый!
– Хорошо, – соглашаюсь я. – Давай не будем про хулиганов. У нас вон ещё двоечники есть. Можно на них сатиру навести.
– Не надо про двоечников, – просит Сева. – Я сам двоечник… По всем предметам, кроме русского и литературы…
– Да, – смеюсь я, – про самого себя ты не напишешь, конечно!
– На себя посмотри, – злится Сева. – У меня хоть по русскому и литературе пятёрки, а у тебя и того нет!
– Зато у меня по рисованию пятёрка! – кричу я.
– Конечно, иначе кто бы такому болвану стенгазету рисовать доверил? – усмехается Сева.
– Это кто болван??? – кричу я.
Чуть не подрались. Но быстро помирились, потому что всё-таки творческие люди, общим благородным делом заняты… Да и потом: домой уже охота, сколько можно сидеть над этой стенгазетой!
В общем, и о прогульщиках мы тоже решили ничего не писать. Потому что – ну кто не прогуливает? Все прогуливают. Дураков нет. Увидят себя в газете – обидятся на нас… Вообще бойкот устроят.
А болтунов и смысла нет в газете продёргивать, потому что кто у нас в классе главные болтуны? И так все знают: я да Вика Семёнова… Она как начнёт своим звонким голосом на весь класс мне что-то объяснять – так нас вместе и выгоняют в коридор…
В конце концов остались в качестве объекта сатиры одни девчонки-воображульки.
– Давай, говорю, Всеволод Батькович, вспоминай, кто у нас самые главные воображульки!
– Лена Ласточкина… – сказал Сева и покраснел.
– Опа! А чего это мы покраснели? – ехидно спрашиваю.
– А то и покраснели… – бурчит Сева… – что не надо про Ласточкину Она хоть и воображулька, но… хорошая девчонка…
– А-ах-ха-ха! – радуюсь я. – Влюблённый поэт! А ну, признавайся, много стишков своей Ласточкиной накропать успел?
– И вовсе она не моя! – злится красный Сева. – И вообще, не такая уж Ласточкина воображулька… А вот, например, Лопухова – это да!
– Наташа?! – вздрогнул я и покраснел.
– Ой, а мы-то чего покраснели? – обрадовался Сева.
– Наташка Лопухова – нормальная девчонка, – говорю, – вовсе она не воображает. Она и так… красивая… очень…
– А-а-а-а! – Сева щёлкнул меня по лбу, подскочил и заплясал, напевая: – Тили-тили-тесто, Грушкин и невеста!
– Свинья ты, а не поэт, – говорю. – И петь не умеешь. Правильно тебе по музыке Вера Викторовна двойки лепит.
– От свиньи и слышу! – возмутился Сева. – Вот сам и делай свою стенгазету! Сам и рисуй, сам и стихи пиши!
В общем, ушёл поэт. Невольник чести… И дверью хлопнул. Тоже мне, Евтушенко.
А я вот сижу! уже второй час! перед чистым листом ватмана!
Не знаю, что со стенгазетой делать!
Может, кто-нибудь подскажет? Очень в Москву на экскурсию поехать охота!
Шедевр
– А теперь, мои любознательные друзья, предлагаю вам пройти в зал, где представлены работы замечательного русского художника второй половины девятнадцатого века Ивана Ивановича Шишкина.
Экскурсовод и дети с учительницей прошли в зал Ивана Ивановича.
– Думаю, дорогие ребята, даже те, кто никогда не слышал фамилии Шишкина… – радостно продолжила экскурсовод, но её перебил Сева Хомяков.
– Почему – «никогда не слышал?» – удивился Сева. – У нас вон в классе Пашка Шишкин есть. Только и слышим: «Шишкин-прогульщик, Шишкин-двоечник!»
И Хомяков указал на Пашку Шишкина. Дети рассмеялись. Учительница разозлилась. Пашка Шишкин моментально зарядил Севе Хомякову подзатыльник. Хомяков ответил Шишкину той же любезностью.