Оливер улыбнулся и вдруг рассмеялся – смех прозвучал настолько легко и непринужденно, что Мие невольно сделалось легче.
– Что ж, дорогая моя, – произнес он, – думаю, вам предстоит узнать много нового.
Поезд казался черным драконом, которому пришла в голову странная блажь задремать на вокзале, вытянувшись на рельсах длинным телом. Проводник, стоявший перед вагоном, пробил билеты серебряными щипцами, и, поднимаясь по лесенке, Мия вспомнила, как однажды ездила с родителями на юг. В памяти всплыли растрепанные пальмы, негромкий шелест моря, белое кружево зонтика – все это теперь казалось сном, который с каждой минутой утекал из памяти.
Вся ее прошлая жизнь теперь была ненастоящей. Крысиный король хлопнул в ладоши, нагоняя лихорадку на город, и все исчезло.
Никакого юга больше не было. Только север.
– Утром будем на месте, – повторил Оливер. Они разместились в крошечном купе на два места, Мия повесила шубку на крючок и спросила:
– А там есть где гулять?
Оливер улыбнулся. Снял шапку, положил на столик, провел ладонью по волосам, и Мие на мгновение показалось, что у него слишком длинные и слишком острые пальцы. В купе было уютно и светло, но Мия увидела, как в уголках зашевелились тени, пробежали к носкам ее сапожек.
Она невольно поджала ноги. Заметил ли это опекун? Вроде бы нет. Мия подумала, что сейчас надо вести себя как можно спокойнее. Не показывать, насколько глубоко в ней засел страх, быть обычной барышней, у которой на уме платья да ленты.
– Рядом с замком есть городок Баллихар, – ответил Оливер. – Милое такое местечко, как со старой открытки. Так что если захотите, то гуляйте, конечно. Для местных вы будете диковинкой, так что не удивляйтесь, когда на вас станут таращиться и показывать пальцем.
– Почему же диковинкой? – поинтересовалась Мия.
Поезд едва заметно качнулся, потом содрогнулся всем своим металлическим темным телом и медленно-медленно поплыл вдоль перрона. Немногочисленные провожающие махали ему вслед, здание вокзала было ярко освещено, и Мие почудилось, что она уезжает навсегда и больше не вернется.
Родители тоже уехали. Ушли навсегда; не из ее жизни – из своей. Это было страшно и жестоко, но Мия с удивлением обнаружила, что начинает к этому привыкать. Иногда слезы подкатывали к глазам, но ей хватало легкого усилия воли, чтобы сдержаться. Поезд постепенно набирал скорость, за окном летели хлопья снега, похожие на растрепанных птиц, заглянул проводник – еще раз проверил билеты и предложил чаю.
«Я сплю, – подумала Мия. – Это сон, я сплю и никак не могу проснуться».
– Вы юная и прелестная барышня из самой столицы, – объяснил Оливер. – Вы ходите, смотрите, двигаетесь совсем не так, как это делают в Баллихаре. Знаете, какой зверь там на гербе?
Мия пожала плечами и предположила наугад:
– Медведь?
Кто же еще может быть на гербе северного города – ну не крыса же, в самом деле. Оливер кивнул и, кажется, ему понравилась догадливость опекаемой.
– Совершенно верно. Медведь на гербе, иногда медведи заходят в город из лесов, и люди там тоже похожи на медведей. Такие добрые здоровяки, без капли гнева. А вы станете для них птичкой, которая будет удивлять и радовать глаз. Народ там простой, это да, но очень хороший.
В принципе, Мия ожидала чего-то в этом роде. Далекий глухой край, в котором нет никаких особенных новостей и событий, конечно, она привлечет к себе внимание. Ей вдруг представилось хрустальное зеркало, наполненное жидким синим огнем, и черная тень Крысиного короля, который смотрит в зачарованную глубину: кто это там? Мия? Как интересно, ее стоит рассмотреть повнимательнее.
– Хорошо, что в замке есть библиотека, – сказала Мия.
Надо же было о чем-то говорить: ехать всю ночь рядом с этим человеком в полном молчании почему-то казалось жутким, словно чары северного волшебника оживут сразу же, как только она заговорит.
– Любите читать? – поинтересовался Оливер.
– Очень, – кивнула Мия и представила бесконечные ряды высоких шкафов, убегающих в золотистый сумрак, который бывает в старых библиотеках, и запах книжной пыли. Иногда ей казалось, что так должна пахнуть история, способная стать живой в любую минуту.
– Там даже две библиотеки, – ответил Оливер. – Одна главная, вторая с теми книгами, которые пора бы выбросить, но рука не поднимается. Вы найдете чем заняться в обеих.
В это время столица осталась позади, и мир за окнами погрузился в непроглядную черноту. Мия машинально впилась пальцами в сиденье, не в силах отвести взгляда от окна и своего отражения. Взволнованная девушка с карими глазами, бледным лицом и волосами, заплетенными в косу, казалась акварельным наброском, способным растаять в любую минуту. Тьма клубилась и густела, тьма была наполнена тысячей невидимых, но жестоких глаз, и свет в окнах вагонов привлекал к себе тех, кто шел в метели. Все страшные сказки, которые когда-то рассказывала нянюшка, вдруг поднялись перед Мией во весь рост.
Оливер смотрел с сочувствием. Она ощущала его взгляд как едва уловимое прикосновение к щеке. В соседнем купе зазвенели бокалы, и два мужских голоса затянули песню – Мия была уверена, что так они сражаются со страхом.
– Иногда я думаю, что для зимних путешествий нужна особенная отвага, – негромко сообщил Оливер. – Когда я ехал к вам, то поезд застрял на несколько часов из-за метели. Вроде бы все мы понимаем, что в снеге нет ничего страшного, но все равно людям в поезде сделалось как-то не по себе. Моя соседка по купе даже увидела какие-то тени за стеклом. Она клялась, что там летали призрачные люди с красными глазами и заглядывали в вагоны.
Это было сказано настолько беспечным и спокойным тоном, что Мия не сдержала улыбки. Увидишь снежную душу, которая летает среди метели в поисках тепла и упокоения, посмеешься над ней, как и положено образованному человеку, и призрак растает. Призраки боятся света и веселого настроения – вот она уже и улыбается, и страхи отступают.
– Не люблю зиму, – призналась Мия, отведя взгляд от окна. Пусть обитатели ночи остаются под ее крыльями. – Даже не знаю, как буду жить на севере, там же столько снега.
Оливер ободряюще улыбнулся.
– Будете варить вино с пряностями, читать сказки у камина и лепить снеговиков. В зиме тоже есть своя красота, можете мне поверить. Вы обязательно ее увидите.
– Вы всегда жили на севере? – спросила Мия, и в этот момент поезд встряхнуло так, словно он налетел на невидимую преграду. Ее шубка сорвалась с крючка, Мию отбросило в руки Оливера, в соседнем купе звякнула, разбиваясь, посуда, и кто-то визгливо закричал. Поезд содрогнулся снова, откатился назад и остановился. Лампа мигнула, погасла, заставив Мию почти заскулить от ужаса, и снова загорелась.
Поезд стоял среди снегов и тьмы. В оконном отражении Мия видела Оливера, себя и мрак, в котором что-то двигалось.
– Что случилось? – прошептала Мия. Каким-то краем сознания она понимала, что сидит на коленях Оливера, что он придерживает ее, не давая упасть, и это, вообще-то, недопустимо для девушки из благородной семьи, так хвататься за мужчину, но у нее не было сил, чтобы отстраниться.
– Похоже, это ограбление, – с удивительной невозмутимостью произнес Оливер. – Сейчас по вагонам пройдут лихие господа в масках, соберут деньги и драгоценности, и мы поедем дальше. Правда, сомневаюсь, что в полном составе.
Он говорил так спокойно, словно речь шла о совершенных пустяках вроде покупки булочек в пекарне. Мия читала в газетах об ограблениях поездов – нападавшие убивали всех, кто осмеливался им сопротивляться, а участь женщин, которым не повезло быть хоть немного красивыми, была незавидна.
Оливер осторожно пересадил Мию на сиденье, потянулся к своему пальто, которое сумело удержаться на крючке, и вынул из кармана серебряную губную гармошку. Мия не могла отвести от него взгляда. Почему он держится настолько уверенно и равнодушно? Зачем ему сейчас эта гармошка, когда вагон наполняют лихие голоса грабителей, слышен визг и лязг открываемых дверей и…
Оливер поднес гармошку к губам, и купе наполнила музыка. Простенькая незамысловатая мелодия, знаменитая «Буренка», песенка пастушка, который играет ее своим коровам, но Мия слушала и чувствовала, как волоски на руках поднимаются дыбом. За легкостью и простотой открывало пасть что-то настолько жуткое, что даже мысль о нем могла свести с ума. Мия хотела было зажать уши, но руки сделались тяжелыми и чужими.
Музыка заглянула в нее, осветила яркой лампой все уголки души, заполнила и потянула к себе. И от этого зова нельзя было отвернуться, нельзя было вытряхнуть его из разума, – он привлекал, не позволяя даже надеяться на освобождение.
Мелодия сделалась пугающе писклявой и звонкой. Мие казалось, что лицо Оливера потекло, став мягким, словно вылепленным из воска, и черты плыли, как на огне, сминались и вылепливались во что-то новое: смотреть на него было нельзя, и оторвать взгляд тоже. На стены купе легли горбатые тени, к голосу губной гармошки присоединился тихий стон невидимой скрипки. Оливер толкнул дверь купе и вышел в коридор – с неторопливостью хищника, который идет к жертве и знает, что она не сможет убежать.
Лампа мигнула еще раз. Тени налились чернотой. Теперь мелодия звучала так, словно ее играл исполинский оркестр – в этом ревущем гимне не осталось и следа от пастушеской песенки. Голова наполнялась стоном и воем, и Мия услышала, как что-то загрохотало впереди.
У нее хватило сил, чтобы выглянуть в окно. Оливер стоял почти по пояс в снегу возле вагона, продолжая держать гармошку возле губ. Сейчас, когда он оказался снаружи, мелодия сделалась тише и мягче: чей-то призрачный далекий голос уговаривал подняться и идти за ним к кромке леса, к темным стволам деревьев, к мраку покинутых звериных нор и птичьих гнезд.
Из вагона выпрыгивали люди, они двигались так, словно были марионетками, которым переломали руки и ноги. Белые лица, изуродованные ужасом, были обращены к низкому небу, Мия видела, как кривятся губы, то ли в брани, то ли в молитве, как по палитрам лиц разбегаются кровавые ручейки, – музыка летела все выше, с ве