— Не все, к нашему счастью. Потоцкий снова на воле.
— Карел Шмидке? — обрадовался Мятуш.
— Ты знаешь его и по настоящей фамилии? — удивился Газдичка.
— Ну как же! Я хотя и не коммунист, а дважды сидел в тюрьме за то же, за что и коммунисты, — с гордостью ответил Мятуш.
— Густава Гусака недавно я сам видел, — задумчиво сказал Газдичка. — Густава знаю по Илавской тюрьме. После забастовки в Гандловой было брошено в Илаву больше сотни. Это в ноябре сорокового. А через год, когда фашисты начали войну против СССР, в Илавских казематах добавилось полтысячи коммунистов. И в первом случае туда попал Густав и во втором. В первый раз товарищи помогли ему вырваться на свободу. А во второй раз я не знаю, как было. Меня больного перевели из тюрьмы. Совсем недавно узнал, что Гусаку снова помогли выбраться на свободу.
— Ну, если Густав да Карел на свободе, тогда все в порядке. Эти не сложат оружия. Но почему же они тянут? — Мятуш недоуменно приподнял лохматые брови.
— Не тянут! — категорически возразил Газдичка. — Они готовят большое дело. Только не такое, как в других странах. Ты вот сам сказал о борьбе в оккупированных странах. А Словакия-то не оккупирована!
— Какая разница! — устало отмахнулся Мятуш.
— Огромная, — ответил Лацо и спросил, слышал ли он что-нибудь о Словацком национальном совете.
— Слышать-то слышал, а что он делает, не знаю, — признался Мятуш.
— Он готовит восстание всего народа Словакии против фашистов.
— Ну-у, куда хватил! — скептически протянул Мятуш. — Это едва ли удастся. Уж действовали бы как все — увеличивали партизанские отряды, втягивали в борьбу весь народ.
— Как только мы начнем наращивать действия партизанских отрядов, немцы оккупируют страну и утопят народ в крови! А если одновременно и повсеместно вспыхнет восстание среди мирного населения и армии, да еще при поддержке Советского Союза, гитлеровцы не смогут нас оккупировать.
Мятуш, побежденный этим доводом, развел руками в знак согласия.
— А теперь вот на, соудруг, почитай, — и Газдичка подал свернутый лист бумаги, еще пахнущий типографской краской. — Да читай громко, чтоб все слышали.
Это была программа действий Словацкого национального совета.
Прибура, который до сих пор не имел даже понятия о существовании такого Совета, слушал и хмурился — начинал чувствовать на себе такую огромную ответственность, какой ему по молодости еще не приходилось испытывать.
Особенно задуматься его заставило то место листовки, где говорилось о необходимости перехода от изолированной и стихийной деятельности маленьких партизанских групп к организованной борьбе с привлечением всех антифашистских сил среди гражданского населения и армии, о подготовке восстания всего народа Словакии. Из листовки становилось понятным, что для Красной Армии это восстание откроет ворота в гитлеровский тыл.
Когда листовка была прочитана, Газдичка сказал: несмотря на то, что в городах и селах молодежь рвется к оружию, что все ищут дороги к партизанам, необходимо еще несколько месяцев выждать. Сейчас самое главное — привлечь на сторону антифашистов словацкую армию. А этого не сделаешь в два-три дня. Если дать рост разрозненным выступлениям, немцы могут оккупировать Словакию и залить ее кровью. Тогда восстание сорвется.
Сейчас Словацкий национальный совет с каждым днем усиливает подготовительную работу и в армии и среди гражданского населения.
Когда Лацо умолк, Фримль обратился к Прибуре:
— Еще раз прошу тебя, Николай, не уходи к фронту. Ты теперь понимаешь, как нужен здесь. Мы тебе верим. Мы на тебя надеемся. — Эмиль встал и крепко пожал ему руку.
Фримль и Газдичка стали собираться в путь. В комнате установилась напряженная тишина. Наконец Мятуш сказал тихо, но убежденно:
— Если этим Советом руководят такие, как Гусак да Шмидке, можно ждать и надеяться.
— Ну, если вы такие сговорчивые, — с доброй улыбкой заметил Фримль, — тогда я вас сведу с надпоручиком Владо.
— Кто такой Владо? — насторожился Николай.
— Командир партизанского отряда. Этот знает, когда действовать, а когда и подождать. Могу сегодня отвести одного для связи с ним.
— Ведите меня! — вызвался Николай.
ИСКРЫ ПОД ПАРАШЮТАМИ
Августовская ночь над Прашивой, плоской вершиной Низких Татр, была теплая, тихая. Звезды на темно-синем небе мигали наперегонки. И ярче всех горела та звезда, по которой чабан Лонгавер определял время. Вот она зашла за березки, окаймляющие лысую макушку горы, запуталась в их зеленых косах. Значит, два часа. Бача вынул из кармана свои большие старинные часы. Точно. Скоро придет связной от Владо.
Где-то далеко, со стороны Ружомберка, послышался гул самолета. Сначала он то утихал, то усиливался. Потом стал явно нарастать.
«С востока. В полночь. Наверное, советский», — подумал старик.
Вибрирующий гул все усиливался. И вот самолет уже здесь, над Прашивой, как будто даже снижается.
«Может, хочет сесть? — потешил себя мечтой старик. — Наша голя ровная и большая, как аэродром».
Лонгавер уже слышал о десантниках, которых выбрасывают Советы на востоке Словакии. Там и партизанское движение сильней — есть вокруг кого объединяться. А сюда не долетают. Возле Попрада советский самолет сбросил парашютистов, а потом и сам сел на костры, которые зажгли приземлившиеся десантники. Целый день его охраняли партизаны. А ночью он забрал раненых и улетел.
Где только приземляться возле Попрада? Тут на любую голю опускайся, как на аэродром.
Голи — характерные для Низких Татр горы с округлыми лысыми вершинами, поросшими мелкой травой — лакомым кормом овец. На Прашиве же, где бача Лонгавер половину своей жизни провел с отарой, — не просто голя, а целое плато, поднятое природой на полуторакилометровую высоту. Обычно крутые склоны таких плешивых вершин сплошь покрыты лесом. Вокруг Прашивой — лес особенно густой, труднопроходимый.
«Знали бы об этом советские партизаны, обязательно спустились бы…»
Самолет пронесся над лесом, окружающим Прашиву, так низко, что листья на березах затрепетали, закрыли звезду Лонгавера. И тут же самолет взмыл, стал быстро набирать высоту.
Старик подбросил хворосту в костер, в котором чуть тлело несколько головешек.
«Скорее поднять огонь, осветить голю. Летчик увидит, какой тут аэродром создала сама природа, и сядет», — думал чабан, раздувая костер.
С веселым треском сухой хворост быстро разгорался и все большую площадку отвоевывал у ночной тьмы на гладкой плешине горы.
И самолет, словно угадав намерение чабана, не улетал далеко от Прашивой, хотя и поднимался все выше и выше, как орел, выискивающий добычу.
«Или не видит огня? — забеспокоился старик. — Или место неудачное выбрал я для костра?»
Он схватил было охапку хвороста, чтобы отнести на другое место и там разжечь огонь, как самолет вдруг умолк. Но это молчание мотора длилось только мгновение. Вдруг он снова взревел как-то весело и победно, словно был чем-то очень доволен, и быстро улетел туда, откуда появился. Вскоре гул мотора совсем растаял, и над Прашивой установилась прежняя безмятежная тишина.
Лонгавер огорченно сел на траву и не стал больше подкладывать ветки в костер. Пусть догорает. Ежко дорогу найдет и в темноте.
«Надо же! Побоялся или не заметил моего сигнала», — сокрушенно решил старый чабан.
Ход мыслей старика прервало блеяние внезапно встревоженных овец. Обернулся — с неба наискось падало что-то похожее на огромное белое покрывало, готовое накрыть собою всю отару.
— Парашют! — воскликнул чабан и с юношеской проворностью вскочил.
Приближаясь к земле, парашют вдруг повернул в ущелье, словно его магнитом туда потянуло. И мгновенно исчез в гуще старых буков и берез.
— Ай, ай, не на дерево ли?! — встревожился Лонгавер и побежал изо всех своих стариковских сил.
Парашютист действительно опустился на макушку березы, запутался в ветвях, а человек на стропах повис в пяти-шести метрах от земли. Под парашютистом были пни — следы порубки. Если упадет на них, убьется или покалечится.
— Держись, чловьече! — закричал, подбегая, Лонгавер. — Держись!
Но тот вдруг сорвался, видно перерезал стропы, и угодил бы на пень, если б Лонгавер вовремя не поддержал его.
Парашютист подался вперед и уставился на незнакомца. Руки он держал на автомате, висевшем на груди. Автомат грозно поблескивал, освещаемый колеблющимся пламенем костра.
— Я бача, — представился Лонгавер, а чтоб было ясней, уточнил: — Овчарек.
— Чабан? — обрадовался парашютист и сердечно протянул руку.
Лонгавер крепко пожал ее и поднес к своему лицу:
— Крв?
— Чепуха! — ответил парашютист и вытер лоб, по которому все сильней текла кровь.
— Главичку разбил? — встревожился бача.
— Моей главичке ничего теперь не страшно. Отливали ее на Урале, а закаляли в Сталинграде.
— Сталинград! — Старик обрадовался слову, которое знал уже весь мир. — Рус? Товарищ? — Он снова ухватил руку парашютиста и теперь уже не выпустил, пока не вывел его на полянку.
Русский шел почему-то неохотно. А когда остановились, сказал:
— Надо парашют снять и сжечь, пока горит костер.
— То не можьно! — категорически заявил бача. — Парашют есть добри годвап, — и подумав, добавил по-русски: — шелк. Бабичка платье сделает.
— По нему меня могут найти фашисты.
— Э-э, чловьече! Ту есть партизанский край.
— Ну если это так, парашютом займетесь потом, а сейчас помогите мне найти моих товарищей. Они спрыгнули раньше меня.
— Значит, там, — указал старик на другую сторону голи. — Скоро идем. Зови их, не боись. Ту фашисты нет. Як са волаш?
Парашютист не понял вопроса.
— Я бача Франтишек Лонгавер. А ты?
— А-а, вас зовут Франтишек Лонгавер? Очень приятно. А я Иван, по фамилии… — русский немного замялся, — ну да зовите Березиным. Нашли-то меня под березой. Вот значит, я и есть Иван Березин.
— Ано, ано, Иван Березин, — с удовлетворением закивал старик. — Ян Березин. Янош…