Иоко была не в состоянии постичь это. До сих пор она смотрела на призывников совершенно равнодушно, не проявляя никакого интереса к их судьбе. Но теперь, когда призывную повестку получил ее муж, у нее зародилось сомнение относительно власти и могущества государства. И ей казалось, что" она не сможет обрести покой, пока это сомнение не будет разрешено.
Ее мучило скверное предчувствие. Сквозь сетку полога спящий муж казался ей мертвым. Иоко вдруг показалось, будто она проводит ночь у тела покойника, как предписывает обряд. Ей стало жутко при мысли, что эта иллюзия станет когда-нибудь явью, и она задрожала от страха.
Тихонько приподняв полог, она приблизилась к Тайскэ и сверху вниз взглянула на него. Он дышит ровно, спокойно. Невыносимое одиночество охватило Иоко при виде спокойно спавшего мужа.
— Ты спишь, Тайскэ? — спросила она.
Он не ответил.
— Не спи, я не хочу, чтобы ты спал, проснись, проснись! — Иоко упала к нему на грудь и впервые за сегодняшний день зарыдала.
Во второй половине следующего дня Иоко вместе с Тайскэ села в поезд, чтобы проводить его до полка в Сидзуока, куда он был направлен. До Сидзуока было четыре с лишком часа езды. Приехав туда, они сняли номер в гостинице, провели последнюю ночь вместе, а утром Иоко проводила Тайскэ до проходной будки. Потом они попрощались, и Иоко, взяв ботинки и костюм мужа, отправилась в обратный путь. Возвращаться одной с этими знакомыми, дорогими ей вещами, которые каждый день носил Тайскэ, было так скорбно, как будто она и в самом деле уже стала вдовой. Одетый в военную форму, Тайскэ выглядел как чужой, незнакомый солдат и нисколько не походил на ее всегда приветливого, ласкового мужа.
Всю дорогу до Токио она не проронила ни слова.
«Если так надо — что ж, я готова терпеть разлуку»,— думала Иоко. Но чтобы смириться с чем-нибудь, каждому человеку нужны достаточно веские основания. Пусть ее убедят, пусть приведут ей действительно обоснованные доводы, и если только она окажется в состоянии понять их— что ж, она готова смириться... Иоко даже хочется, чтобы кто-нибудь убедил ее в правильности того, что случилось. Пока ей не станет все ясно, она не сможет успокоиться, не сможет избавиться от мысли, что у нее попросту украли, отняли мужа.
Иоко ненавидит все неопределенное, половинчатое. В ее жизни все должно было быть ясно, прозрачно, как хрусталь. Ей были отвратительны ложь, грязь, моральная нечистоплотность. Иоко редко мирилась с обстоятельствами и не прощала людям их слабости. У Тайскэ. была беспокойная жена, не из тех, которые кроткой нежностью убаюкивают сердце мужа. И все-таки Иоко> была умная женщина, чистая и безупречная.
Вернувшись из Сидзуока, Иоко в немногих словах рассказала обо всем госпоже Сигэко и снова отправилась с визитом к генералу Хориути. Своеволие? Может быть. Настойчивость? Возможно. Непокорность? Если угодно, и это. Старшая и любимая дочь профессора Кодама, Иоко выросла в атмосфере слепого обожания, а такое воспитание не приучило ее к терпению. Но сама Иоко считала, что она поступает совершенно правильно.
Генералу в отставке Хориути уже перевалило за шестьдесят, но недаром он всю свою жизнь провел в армии: несмотря на преклонный возраст, он все еще выглядел подтянутым и бодрым. На нем было легкое кимоно, перепоясанное оби, седая короткая щетина, словно иглы, покрывала бритую голову. Лицо у генерала было загорелое, взгляд строгий, пальцы толстые и короткие. По его внешнему виду трудно было предположить, что Иоко сможет найти у него сочувствие.
Гостиная, убранная по-европейски, помещалась в перестроенной японской комнате, в одной из стен еще остались ниша и традиционная полка. На полке красовался старинный меч, лежавший на подставке, сделанной из оленьих рогов. В нише висела картина — образец каллиграфического искусства, начертанный размашистой кистью Такамори Сайго*. За стеклянными дверцами книжного шкафа виднелись десять томов «Истории русско-японской войны», а рядом — биография «железного канцлера» Бисмарка. Прогерманские тенденции японских военных зародились еще во времена эпохи Мэйдзи*. Даже в 1914 году, во время боев с немецкой армией под Циндао, эти тенденции давали себя знать довольно сильно. Генерал Хориути был как раз из числа военных, которые видели свой идеал в Бисмарке или в Гитлере. Впрочем, после ухода в отставку он уже не был таким суровым и строгим, как раньше. Генерал как будто немного утратил былую самоуверенность и, состарившись, несколько смягчился.
— Мне передали, что вы уже заходили третьего дня, но в тот день я впервые за долгое время поехал на речку Тамагава. Захотелось поудить форелей... Видите, как загорел...
— У вас был удачный улов?
— Я поймал всего три штуки. Даже на обед мало. Что поделаешь, нынче рыбаков стало больше, чем рыбы... В эту пору форели толстые, с икрой...
С благодушием человека; вышедшего в отставку и не обремененного никакими делами, он готов был, кажется, без конца говорить о рыбной ловле. Иоко смотрела на цветущее лицо генерала, на его мощную фигуру, в которой не заметно было ни малейших признаков одряхления, и ей невольно стало досадно, что этот здоровый, крепкий человек имел возможность посиживать себе с удочкой на досуге. Такой здоровяк развлекается, а ее Тайскэ должен мучиться на солдатской службе,— даже это казалось Иоко ужасно несправедливым.
— Простите, что я обращаюсь к вам с таким неожиданным вопросом...— начала Иоко, чинно сложив на коленях руки. Платиновое обручальное кольцо поблескивало на пальце ее левой руки.
Это кольцо связывало ее, сковывало узами брака, было символом потерянной ею свободы. Но вместе с утратой свободы Иоко обрела определенное, надежное место в жизни. Теперь мужчина, который был ее господином, ушел далеко и, возможно, больше никогда не вернется. Если он не вернется, связывающие ее узы исчезнут. Опа снова будет свободна. Но Иоко пугала эта свобода. Опа сулила ей горе.
— Скажите, это правда, что инженеры, занятые в важных отраслях промышленности, освобождаются от. призыва в армию?
— Гм, по правде сказать, я хорошенько не знаю, какие теперь порядки, но возможно, что и так... Но, разумеется, это должны быть особые специалисты. А ваш знакомый на каком предприятии служит?
— Нет, я просто так спросила... Скажите, мобилизация — это абсолютный, безусловный приказ? Или же, в зависимости от обстоятельств, бывают случаи, что от -призыва освобождают? Вот о чем я хотела у вас узнать.
— О да, призыв в армию — это нерушимый приказ. Воинская повинность — одна из трех священных обязанностей верноподданных. Только калеки и неизлечимые больные освобождаются от службы в армии.
Похоже, что для Тайскэ действительно нет спасения. Но Иоко все еще не может смириться.
— Вы сказали — нерушимый приказ... Но кто его отдает, этот приказ? Военный министр?
— Император! — генерал Хориути торжественно вскинул голову.
Иоко запнулась, не зная, что сказать дальше. И все-таки опа еще не сдавалась.
— Нет, мне не верится, чтобы подобный приказ действительно отдавал император. Просто так устроено, будто это приказ императора, да?
— Вы ошибаетесь. Это действительно приказ императора. Просто осуществление приказа поручается специально на то уполномоченным людям, только и всего.
— Да, но...—она подняла голову и посмотрела на генерала ясным взглядом,— но ведь император не знает всех по именам... Ведь он же не дает указания призвать именно того или другого...
— Разумеется, он не может знать имен всех призывников.
— Вот видите. Значит, люди сами решают, кого призвать. Те, которые ведают этим, правда?
— Ну разумеется..
— Вот потому-то мне и кажется, что это не без-, условный приказ...
— Ничего подобного. У вас совершенно неправильное представление о порядке призыва. Приказ императора — решительный и бесповоротный.
— Но ведь не император же назначает явиться тому-то или другому, не он же отбирает людей, это делают простые смертные, значит и приказ их не безусловный. Разве может, простой человек отдавать другому такому же, как и он, человеку, непререкаемый, абсолютный приказ? Не может быть, чтобы у них было на это право!'
— Говорю вам, вы ошибаетесь. Вот послушайте, я постараюсь вам объяснить... Император отдает приказ — призвать необходимое количество людей в армию, чтобы можно было вести войну. Повинуясь этому непререкаемому приказу, в каждом соответствующем органе уполномоченные на то люди отбирают необходимых для пополнения войск мужчин и призывают их на военную службу. Если бы воинская повинность не являлась абсолютным, непререкаемым приказом, у нас было- бы нечто вроде американской системы добровольцев. При такой системе вести войну невозможно. И в Америке, и в чанкайшистском Китае добровольцы — это отбросы общества. В Китае даже существует поговорка: «Хороший человек не станет солдатом». В солдаты добровольно идут там одни босяки, ни на что не пригодный сброд. Это армия болванов. В Японии принята система воинской повинности на основе непререкаемого, абсолютного приказа.
— Никак не могу я этого постичь...— покачала головой жена Тайскэ.
— Что же тут непонятного? — чуть улыбнулся генерал Хориути, с некоторым недоумением глядя на Ио ко.
Ему впервые в жизни, приходилось вести подобный разговор. Неужели нужны какие-то специальные объяснения, чтобы понять ту простую истину, что военная служба—первый долг японских мужчин, а призыв в армию — эго приказ императора? Когда-то в прошлом, когда генерал. Хориути был еще подполковником, он командовал дивизионом тяжелой полевой артиллерии, в Кокура. Бывало, стоит ему сказать., что воинская повинность— долг верноподданных, и все молодые люди, сколько их ни было., сразу же понимали его. с первого слова. Когда он поучал новобранцев: «По высочайшему приказу нас поставили ныне для выполнения священного долга по обороне отчизны»,— все солдаты горели желанием выполнить этот долг. И в дальнейшем никаких объяснений по этому поводу никогда не требовалось, да он и сам в глубине своего серд