— Я такого не говорю и не думаю… — спартанский царь был не настолько пьян, чтобы не заметить угрожающего взгляда Неоптолема. — Я не знаю, отчего он так странно повел себя с Гектором. Его усилия заключить мир были достойны уважения, но напрасны! И троянцы остались нам врагами, и мы уничтожили наших врагов. Да! А сын Гектора никогда не забудет, что ты участвовал в штурме Трои и что ты убил его деда, царя Приама!
Лицо Неоптолема потемнело.
— Чего вы хотите от меня? — проговорил он, опуская голову.
— Мы хотим, чтобы ты вместе с нами принес в жертву этого щенка. Перед плаванием это будет как раз то, что нужно… Боги пошлют нам попутный ветер, и мы благополучно вернемся домой!
Неоптолем резко выпрямился. Его лицо, только что побледневшее при упоминании о гибели Приама, вспыхнуло яркой краской, а глаза загорелись бешенством.
— Вот оно что! — крикнул он, сжимая кулаки. — Вам мало того, что на мне кровь семидесятилетнего старика, и вы хотите, чтобы я еще и трехлетнего младенца зарезал! Напугали, как же — не забудет он, мстить станет! Что там и когда там будет, я не знаю и знать не хочу, вам понятно? Андромаха — моя, и ее сын тоже мой, и я вам ничего не дам с ним сделать!
— Мы могли бы потребовать!.. — скрипнув зубами, выдохнул Менелай. — Все цари поддержат нас!
— Не верю! — голос Неоптолема зазвенел. — Не верю, что поддержит Одиссей, не верю, что поддержит Нестор… Остальных я просто не знаю. Да и не хочу никого спрашивать! — его глаза сверкнули. — Ты сказал «потребовать», так, Менелай? Ну, что же, требуй!
Менелай выругался, длинно и гнусно, примешав к непристойным словам имена двух-трех богов, и дрожащей от винного угара рукой сжал рукоять меча. В ответ Неоптолем тоже взялся за меч и даже наполовину вытащил его из ножен.
— Ну?! — вновь грозно крикнул он.
— Что случилось, мой господин? — прозвучал рядом низкий голос, и могучий Пандион подбежал к своему базилевсу с копьем наперевес. — Что здесь происходит? Звать воинов?
— Стой, Менелай! — воскликнул, опомнившись, Аякс Локрийский. — Рядом мирмидонские корабли, а за сына Ахилла мирмидонцы пойдут в бой, не раздумывая… Да и твой великий брат Агамемнон вряд ли обрадуется схватке между ахейцами в канун отплытия от этих проклятых берегов…
— Менелай, брось! — произнес вслед за локрийцем Иодамант, которого возможность драки с неукротимым и сильным, как бык, Неоптолемом, а также, вероятно, с несколькими десятками его воинов, совершенно отрезвила. — Брось, не затевай драку… Гекторов щенок вырастет еще не завтра, сейчас он безвреден. Идем отсюда!
Они ушли. Неоптолем какое-то время смотрел им вслед, продолжая стискивать потными пальцами рукоять меча. Гнев в его душе перемешивался с досадой: стоило ли так явно выходить из себя? Но можно ли было ответить по-иному на такое требование?
Уже в открытом море, убедившись, что его корабли идут в отдалении от прочих ахейских судов, юный базилевс отдал несколько распоряжений кормчему и гребцам и подошел к мачте, где в тени паруса, среди тюков и бочек, сидела Андромаха с малышом и собакой. Прочие троянские пленники, ставшие добычей Неоптолема, плыли на других мирмидонских кораблях.
— Я уже знаю, кто ты такая, — сказал базилевс, когда женщина подняла к нему обведенные темными кругами, сильно запавшие глаза. — А этот пес действительно принадлежал моему отцу?
— Да, — ответила Андромаха, и мальчика поразила мелодичность и одновременно тусклая однозвучность ее голоса — он словно погас от тоски. — Этого пса зовут Тарк. Ахилл и Патрокл нашли его слепым щенком и сами выкормили. Если не веришь, взгляни, как он на тебя смотрит… Он рычит на всех остальных и никого к нам не подпускает, а тебе верит.
Громадный пес и в самом деле не встретил мальчика рыком. Правда, он и не проявил никаких других чувств — просто чутко втягивал воздух, пытаясь понять, отчего в общем незнакомый запах Неоптолема вызывает в нем ощущение, что это свой.
Однако, когда Неоптолем протянул руку, желая коснуться загривка собаки, Тарк отодвинулся и, не издавая не звука, по-волчьи приподнял верхнюю губу, показывая свои страшные клыки.
Неоптолем усмехнулся.
— Кусачий! А ты, женщина? Ты будешь кусаться и царапаться? Наши воины говорили, что некоторые пленницы так и делали…
Андромаха молчала, продолжая снизу вверх смотреть на него своими огромными глазами, утонувшими в синих впадинах. Ребенок спал на ее коленях.
— Это правда, что мой отец был другом твоего мужа? — спросил юный базилевс, невольно отводя глаза.
— Правда, — в погасшем голосе женщины будто что-то ожило и потеплело. — Они были врагами, но потом все изменилось.
— Я этого не понимаю. Не могу понять… — мальчик пожал плечами и впервые почувствовал, как ему мешают доспехи, здесь, в море, совершенно бесполезные.
«Надо снять их!» — подумал он.
— Что ты с нами сделаешь? — тихо спросила Андромаха.
— Ты будешь моей наложницей, — не раздумывая, отвечал он. — А мальчик… Пока он маленький, он останется при тебе, а там посмотрим.
Она вновь опустила голову. Ветер раскидывал во все стороны, словно пену на волнах, ее сверкающие бронзовые кудри. Тарк, ясно ощутив ее напряжение, тихо зарычал.
Неоптолем огляделся, отыскал среди бочек и ящиков длинный прочный ремень, взял его и протянул Андромахе:
— Привяжи пса. К мачте. Если он кого-нибудь искусает, воины станут требовать, чтобы я его убил, а мне бы этого не хотелось. Ты поняла?
— Он никого не тронет, — тихо проговорила женщина.
— Привяжи, я сказал! — уже с угрозой в голосе потребовал базилевс. — Не смей мне перечить!
— Хорошо.
Она встала, осторожно опустив спящего ребенка на лежавший рядом мешок, и поманила пса.
— Иди сюда, Тарк. Иди, так нужно…
Ночью заштормило. Это была еще не буря, но волны поднимались высоко, корабль мотало и кренило из стороны в сторону, а вода с взрыхленных пеной макушек волн то и дело пролетала брызгами над бортом и окатывала гребцов. Судно, однако, не перестало слушаться руля и весел и шло, не меняя направления.
Неоптолем на некоторое время сменил у рулевого весла кормчего, когда же тот, передохнув, вернулся на свое место, юный базилевс вновь прошел туда, где, укрывшись куском парусины, крепко прижимая к себе сына, сидела Андромаха.
— Боишься шторма? — спросил он, откидывая парусину.
Лицо Андромахи было бледно, но казалось почти спокойным.
— Я боюсь только за Астианакса. Видишь, ему совсем худо от этой качки.
— Придется привыкнуть. Нам еще долго плыть.
Он наклонился, подхватил малыша подмышки и, почти силой отняв у матери, посадил на какой-то сундук. Астианакс взглянул на него расширенными глазами и вскрикнул от испуга.
— Чего ты хочешь? — Андромаха вскочила и потянулась к сыну.
Но Неоптолем властным движением взял ее за обе руки и резко рванул к себе.
— Я хочу, чтобы ты была моей! Сейчас!
Она вскрикнула и отшатнулась, но, когда Неоптолем сжал ее в грубых объятиях, притискивая к тюкам и бочкам, то вдруг почувствовал, что ее тело словно обмякло, она не пыталась даже вырваться.
— Ну?! Почему ты не сопротивляешься? Не дерешься!? Ну!
— Ты сильнее меня в сотни раз! — прохрипела она, глядя ему в лицо расширенными глазами, в которых были не страх и не ненависть, а что-то, больше похожее на омерзение. — Что толку мне драться с тобой? Ты можешь сделать все, что захочешь, но я все равно никогда не буду твоей! Я принадлежала и буду принадлежать только моему Гектору!
— Он умер, и ты ему уже не нужна! — Неоптолем задыхался от охватившего его вдруг неудержимого возбуждения, похожего на безумие. — И будет так, как я сказал!
Он рывком сорвал прикрывавший ее плечи плащ, рванул лохмотья платья. Она снова закричала, отчаянно и мучительно, как кричат под жертвенным ножом. И тотчас дико завизжал Астианакс. Вскочив на ноги, он перепрыгнул с сундука на ближайшую бочку и оттуда достал Неоптолема, бешено заколотив кулачками по его плечу. Юный базилевс даже не заметил этого. Тогда малыш, с тем же диким визгом, что есть силы вцепился зубами в это мокрое от пота плечо. Неоптолем не почувствовал укуса. Он уже опрокидывал свою жертву на шершавые доски днища, уже нависал над нею, захлебываясь и безумно хохоча.
И тут над самым его ухом раздался оглушительный рык и громадное тело ударило его сверху. Быстрота реакции, почти такая же, как у отца, спасла Неоптолему жизнь — почти бессознательно он успел повернуться, прикрываясь полусогнутой рукой, и страшные челюсти Тарка, уже готовые сомкнуться сзади на его шее, сжали руку выше локтя.
Могучий пес одним рывком оборвал ремень и бросился на базилевса
Могучий пес одним рывком оборвал толстый ремень и бросился на базилевса прежде, чем кто-либо из бывших поблизости воинов успел заметить это…
Тарк мгновенно перекусил бы руку мальчика, но в том месте, которое сжали его зубы, левое плечо Неоптолема украшал широкий железный браслет. Он лишь немного смягчил хватку, однако зубы пса, смяв и прогнув железо, растерзав плоть, все же не достали до кости.
Неоптолем, вскрикнув от резкой и неожиданной боли, мигом вскочил и обрушил бешеный удар кулака на голову собаки. Тарк обмяк и рухнул замертво на днище корабля.
И тотчас раздался нечеловеческий крик Андромахи. Она видела, как упал ее защитник, могла подумать, что Неоптолем убил его и прийти от этого в ужас. Но случилось другое несчастье, куда более страшное: с размаху нанося удар собаке, Неоптолем взмахнул правой рукой, на которой висел, вцепившись в нее, Астианакс. Малыш сорвался и, беспомощно раскинув ручонки, перелетел через борт корабля…
— Не-ет! — взвыла женщина, вскочила, уже не чувствуя своей наготы, не видя ничего, кроме летящего в темные волны тельца, не слыша ничего, кроме пронзительного и отчаянного крика:
— Мама-а-а!
На миг Неоптолем застыл, ошеломленный, потрясенный всем, что произошло и продолжало происходить. Из глубоких ран, оставленных зубами Тарка, ручьями лилась кровь.