Глава 5 Гни дерево, пока гнется
1
Старшего поколения естественный уход не делает в душе переворота. Свои и детей горести не в пример сильнее жалят и терзают сердце. Затянулась рана от гибели отца, но не могла забыть Аталья злое и меткое предсказание ясновидца, призванного Иошафатом. И не похвалы последнего, а его упреки Ахаву засели в памяти Атальи. Безжалостно откровенные слова матери о страшных угрозах пророка Эльяу холодили кровь. Изевель назидала дочку пуще огня стеречься самой и беречь сына Ахазью от лиходейства исступленных ревнителей веры.
Страх упрочился в сердце Атальи: она хоть и дочь Ахава, царя Израиля, но не иудейка, ибо Изевель – уроженка языческого Цидона. “Стало быть, – размышляла она, – и я удостоюсь ненависти вещателей. Волк пугает зубами, бык – рогами, а пророк – словами. Грозить есть дело бабье. Однако не простят мне, что верна я матери и терпима к богам ее!”
Казалось Аталье, что враждебный мир запустил когти в душу ее. “Что испытала и испытую я? – спрашивала она себя, – сватовство без спросу, холодность мужа и гарем его, смертельное пророчество отцу, топор палача над головою матери, тупая ненасытность монархов, нетерпимость пророков, ненадежная мягкость жрецов. Чтобы обезопасить себя, надо стать своей среди чужих – быть фальшивой, жестокой и алчной”.
Как покажет грядущее, лишь отчасти удастся Аталье исполнение программы. Выучившись лгать, не вполне привыкнет она поклоняться Богу или богам. Пророки и жрецы останутся для нее загадочными фанатиками, а пропагандисты веры – корыстными честолюбцами. “Они смертью угрожали монарху за благоволение истуканам деревянным, – рассуждала она, – а разве убиение царя не есть идолопоклонство?” Впрочем, сравнительно веротерпимое язычество казалось ей меньшим злом.
Аталья не любила никого, кроме себя и сына Ахазьи. Тем не менее она испытывала слабость к седобородому Иошафату. В разумных речах царя она различала признаки внимания к несовершенному устройству государства и желание перемен в Иудее. Золото страны Офир сулило переворот, и она раз за разом наводила старика на эту мысль. Благие намерения Иошафата заслоняли для Атальи его чрезмерное религиозное рвение.
Со своей стороны монарх также весьма охотно вступал в рассуждения с головастой и неравнодушной к делам отечества невесткой. Вечерами, когда муж Йорам и сын Ахазья упражнялись на удаленном от дворца ристалище, Иошафат с Атальей усаживались у очага и подолгу беседовали, не рискуя наскучить друг другу.
В доступных нам исторических источниках не содержатся сведения о характере конечного пункта, к которому привели разговоры у огня, а за отсутствием письменных свидетельств мы не станем измышлять праздные спекуляции. Лучше обратим внимание на тот бесспорный факт, что бдительный и праведный Иошафат обеспокоился вольнодумными суждениями Атальи, порой слетавшими с ее уст. Он почел за благо пока не поздно прибегнуть к воспитательной помощи храмового первосвященника.
2
В канун субботы Иошафат пораньше явился в храм с семейством, и Аталья заняла место в помещении для женщин. До начала торжественной процедуры царь попросил аудиенции у первосвященника Одеда.
– Мир тебе, премудрый Одед! – приветствовал Иошафат высшего духовника, как раз облачавшегося в субботние одеяния.
– Мир всем нам, и возблагодарим Создателя, даровавшего иудеям святую субботу! – ответил Одед и, усевшись на скамью, пригласил Иошафата сделать то же самое.
– Аминь! Будь добр, Одед, выгляни в окно! Зришь ли ты молодую телицу во дворе?
– Великолепная огнепалимая жертва Господу – воистину широка твоя царская натура, Иошафат!
– О, прозорливый Одед! Желание мое, чтобы беспорочная животина сия послужила не огнепалимой, но мирной жертвой. Взгляни, там громоздятся корзины с пресными лепешками и булками квасного хлеба, и всё сдобрено елеем!
– С помощью небес да будет так! Сейчас распоряжусь приготовить телицу к жертвоприношению и разделить мясо – лучшие куски Богу, нам, служителям Его – грудину, а прочее – твоей семье, Иошафат.
– Прошу тебя, Одед, все части, что не Господу, оставь для храмовой субботней трапезы, и пусть насытятся помощники твои и ученики пророков.
– Благослови, Всевышний, тороватого Иошафата! Не иначе, царь Иудеи нуждается в содействии скромного слуги Творца!
– По вкусу мне немногословная прямота твоя, проницательный Одед. Имея столь прекрасный образец, я тоже буду прям и краток. Ты знаешь Аталью, мать Ахазьи, которого ты благословил в день его совершеннолетия. Тебе известно, что она – дочь язычницы Изевели, вдовы Ахава. В речах ее порой мелькают взятые от матери небрежение к нашей вере и влечение к идолам. Невестка моя весьма умна, и лишь беседа с просвещенным знатоком Писания спасет сбившуюся с пути душу.
– Тебя тревожат речи ее? В нашем мире слова не суть, помыслы важны. Однако одобряю богоугодное твое желание, Иошафат. Поговорю с Атальей. Я знаю как вернуть заблудшую овцу на прямую тропу.
– Подданные царств иудейского и израильского – одной крови и посему обречены на благостный мир. И лад Израиля с сопредельным Цидоном тоже всем на пользу. Однако, высока плата за дружбу с языческим соседом. Идолопоклонница Изевель развращает Израиль, втянула в круг порока Ахава, мир праху его, да и Ахазья, владыка тамошний, не тверд в нашей вере. Боюсь, возьмет Аталья от матери худое и скверной Иудею заразит.
– Я загляну Аталье в душу, державный Иошафат.
– Я привел ее с собой, она ожидает в помещении для женщин. После торжеств ты можешь говорить с ней.
– Плохо, что неиудейка вступила в святой в храм, земную обитель Бога нашего. Уведи ее. Я сам приду к ней в дом – найду предлог. И повод отыщу для беседы с твоею невесткой.
– Благодарю тебя, слуга Господа.
– Это – мой долг. Однако настало время жертвоприношений, молитв и пения гимнов. Мир тебе, Иошафат.
– Мир всем нам, и возблагодарим Создателя, даровавшего иудеям святую субботу!
3
Одед обдумывал предстоящую беседу с Атальей. “О чем мне говорить с ней? – спрашивал себя первосвященник, – пробиваться к сердцу, взывать к разуму, срывать покровы, открывать глаза? Как возражать находчивым ответам? Задача нелегка. Попробую влезть в душу к ней”.
“Казалось бы, что убедительнее деяний пророков? Но от матери Аталья осведомлена о сем предмете, возможно, слишком. Изевель враждебна нам, могла и дочь склонить к неприязни. Однако, отрезвляюще полезен взгляд недруга. Глазами зложелателя увидеть вещи – на пользу мне пойдет. Проведать всю правду и не отшатнуться может только свой, каковым я и являюсь, и потому моих воззрений твердость нерушима. Это для чужого неверный шаг противной стороны – желанная находка. Помнить: Аталья привязана к матери и солидарна с ней. Не уязвить бы ненароком дочерних сантиментов! Что ж, в бой пора, уверен, не в последний!”
– Мир тебе, Аталья! – приветливо улыбаясь, произнес Одед, входя в дом.
– Мир тебе, Одед! – не менее дружелюбно ответила хозяйка и жестом пригласила гостя сесть.
– Благодарю! – сказал Одед, широко распахивая дверь комнаты и усаживаясь.
– Что привело ко мне столь важного визитера?
– Мне, человеку книжному, духовное общение необходимо. Иошафат не раз упоминал о светлой твой голове, называл умной женщиной.
– Прости за откровенность, Одед, но неприятны мне слова “умная женщина”. Усматриваю в них скрытое пренебрежение к моему полу. Словно обладающая умом женщина есть исключение, а мужчины умны как правило. Мой опыт этого не подтверждает.
– О, прости, Аталья, видит Бог, меньше всего я хотел тебя обидеть! – воскликнул гость, сердясь на себя за неудачное начало разговора, – каковы успехи отрока, коего благословил я?
– Сын Ахазья здоров, слава богам! – произнесла хозяйка и с удовлетворением заметила пробежавшую по лицу гостя тень.
– На устах твоих боги, а не Бог? Жаль! Однако оставим это. Есть новости из Шомрона? Как правит брат Ахазья?
– Отменно. Строит с Иошафатом флот. Они намерены направить корабли в страну Офир за золотом – оно необходимо нашему оскудевшему краю. Да помогут царям боги!
– Я рад, Аталья, что ты небезразлична к новой для тебя родине!
– Небезразлична? Да я полюбила Иудею! Не сомневаюсь, умный мужчина Иошафат сумеет найти полезнейшее применение сокровищам.
– Безусловно! И изрядную долю ценностей сей праведник употребит на приращение духовности народа. Ведь это важно, не так ли, Аталья?
– Возможно. В части духа и веры я полагаюсь на твое разумение, Одед. В предмете этом я не сильна.
– Ну, коли так, мой долг просветить питомицу нынешнего монарха и воспитательницу будущего помазанника. Пожалуй, для примера я поведаю тебе о пророке Эльяу, воодушевляющим сынов Авраама, Ицхака и Якова. Ты, разумеется, кое-что слышала о деяниях Эльяу.
– Да. От матери и от отца, мир праху его. Новый взгляд полезен. Я вся внимание, Одед.
– Вот история истинная, не байка. Случилась в Израиле многолетняя засуха, и скудны были плоды земли. Как-то раз в эту лихую пору Эльяу брел по дороге, и опустел заплечный мешок его, и голод и жажда одолевали путника. Пророк постучал в двери дома, что стоял на отшибе. Ему открыла женщина с ребенком на руках. Он сказал, что впереди у него долгий путь, и нечем подкрепить силы. Женщина вынесла ему воды, но поесть не дала. Оправдалась, мол, вдова она, и нет добытчика в семье. А если поделится едой, то оставит без куска себя и дитя. Тут изрек Эльяу вещие слова: “Пока засуха свирепствует, обещаю тебе, добрая женщина, мука в кувшине твоем не иссякнет, и масло во фляге твоей не убудет!” И поверила вдова, и покормила пророка, и вышло по его слову, и не знала она бесхлебицы! Только тот пророчит истинно, чьими устами Бог говорит!
– Выходит, предвидел Эльяу конец напасти, должно быть, и начало ему открыто было. Прорицает без промаха, и пророчества его сбываются. Уж не он ли наслал бедствие? – заметила Аталья.