Обернулся в нашу сторону, встретился взглядом со мной. Потеснив — а вернее, едва не размазав по стенке, — машиниста и Тати, приблизился и навис надо мной, замершей в проеме купе. Принюхался — буквально, я видела, как трепещут крылья широкого кривоватого носа.
Я машинально ответила тем же и с облегчением обнаружила, что перегаром от шерифа все-таки не несет. Только потом, сыростью и, кажется, гарью — тоже сногсшибательный дух, но гораздо менее пугающий.
— Кто такая? — спросил, хмурясь.
— Здравствуйте, — проявила я вежливость. — Лавиния Раке, я соседка погибшего по куне. И нашла его, собственно, тоже я.
— Нашла, говоришь? — пробормотал шериф, окинув меня еще одним тяжелым, враждебным взглядом. Не покидая дверного проема, рыкнул куда-то в сторону выхода, так что меня чуть не снесло обратно в купе звуковой волной: — Завр! Ко мне!
Через пару мгновений загрохотали подкованные ботинки.
— Капитан? — Загадочного Завра я не видела, но очень ярко представила, как он вытянулся перед шерифом по стойке «смирно».
— Выпускать по одному. Местных переписать, обыскать, снять отпечатки аур. Всех чужих — в участок, утром разберемся. Выходить по одному! — рявкнул он вглубь вагона. — Личные вещи оставлять на местах. Вплоть до документов и вставных челюстей!
Пассажиры вяло взроптали, на что шериф возразил резким:
— Кого что-то не устраивает — законсервирую вместе с вагоном.
— Стойте, в какой участок?! — опомнилась я наконец. — На каком основании?!
— Как подозреваемых и возможных соучастников. — Блак опять повернулся ко мне.
Рядом с таким громилой было не по себе, все-таки на его стороне неоспоримое физическое преимущество. Но…
— Да вы даже не спросили, что произошло! Кто дал вам право нас в чем-то обвинять?!
— Мне хватает того, что здесь мертвечиной разит на весь вагон! — выцедил он и наставил на меня широкий палец с коротко обрезанным ногтем, обведенным траурной каймой. — И от тебя тоже попахивает!
— На себя посмотрите! — возмутилась я. — Вы обязаны обследовать место происшествия, произвести…
— Умная? — оборвал шериф, отступая в сторону и освобождая дорогу долговязому черноволосому мужчине в сержантской форме. — Вот ты мне это все в письменном виде и изложишь. В изоляторе. Завр, разговорчивую — в одиночку! Выдать бумагу и карандаш, чтобы не скучала. Ты давай за ней, — обратился он, кажется, к Тати, потом обернулся к коридору: — Кто там еще из чужих есть?
— Да вы!.. — выдохнула я, не находя от возмущения слов.
— Пойдемте. — Завр шагнул ближе и протянул мне руку. — Не надо, не обостряйте, — добавил тише и мягче, пока шериф рокотал остальным пассажирам про правила покидания вагона. — Переночуете в участке, у нас там тепло и чисто. — Глядел он просительно, выразительно изогнув брови. Лицо у сержанта было открытым, приятным, мимика — живой, а взгляд — как у старой служебной собаки, умный и бесконечно печальный. Невольно вспомнился менталист, вызывавший похожие ассоциации. — С капитана станется вас отнести, оно вам надо? — добавил совсем уж тихо, чтобы громогласное начальство не слышало.
— Это нарушение закона, — проворчала я, все же шагнув ему навстречу: последний аргумент оказался решающим.
Но Гитону Маргу я этого хорошего, надежного сослуживца припомню. Попросит он у меня разрешение на обыск задним числом, да еще побыстрее… Приеду в столицу — я ему такую веселую жизнь устрою, он у меня в бумажках захлебнется. Да я только ради этого вернусь к своей прежней работе, несмотря на все опасения!
Если, конечно, выйду из местного участка живой.
Впрочем, всерьез бояться не получалось: есть Ангелика, и если я с ней не свяжусь завтра, она поднимет панику. А даже если бы ее не было… Это здесь шериф — правая рука Творца, но даже если захочет, вынести приговор он не сможет, все равно придется отправить меня вместе с материалами в Фонт. А уж там вряд ли кто-то позволит себе нечто подобное.
— Сумку! — Лапа Блака перегородила коридор.
На пару секунд я замерла в растерянности, не понимая, чего еще он от меня хочет, но потом сообразила: я продолжала нервно цепляться за ручку сумки, которую не выпускала из рук с того самого момента, как попыталась с ней вместе вернуться в купе. Рефлекс, надо же…
Я молча сунула имущество шерифу, и тот освободил проход.
А снаружи меня встретил ветер. Он пах остро и солоно, непривычно, странно — и хлестал почище розог. Судорожно всхлипнув, я обхватила себя за плечи в попытке согреться: тонкая блузка — плохая защита от такого мокрого шквала.
Возле вагона ждали еще двое полицейских младших чинов, один держал в руках аурограф — артефакт для фиксации отпечатка внешних слоев ауры. Ну хоть что-то у них тут организовано нормально!
Я без лишних уговоров сунула дрожащую руку в небольшой черный ящичек. Поежилась, когда по коже словно прошлись мелкими иголками, но дождалась, пока артефакт мелодично пиликнет, сообщая об окончании процедуры.
— Часто приходится сдавать? — Завр кивнул на коробочку, когда ее хозяин разрешил мне убрать руку.
— Нет, — отозвалась я. — Послушайте, а мы можем уже пойти в этот ваш участок? Если я тут еще и простужусь, то засужу вашего начальника к демонам!
Ну вот, я знаю Блака всего несколько минут, а его общество уже дурно влияет. Не припоминаю за собой привычки грозить кому-то судом. Наверное, это какой-то внутренний протест против произвола шерифа: легкость и небрежность, с которой он нарушал все мыслимые законы и правила, вызывала оторопь и… видимо, желание доказать ему, что закон — он все-таки един для всех, что бы ни думали по этому поводу разные индивиды.
— Извините, я… — растерянно пробормотал Завр и беспомощно огляделся. — Ладно, только давайте быстрее. Я сейчас вернусь, прикрой, — бросил он третьему полицейскому. Тот понимающе кивнул. — Пойдемте.
— Руки! — буркнула я возмущенно, стряхнув с локтя крепкие пальцы мужчины. — Я вроде бы пока только задержана, а не арестована, и вроде бы не сопротивляюсь.
— Извините, — повторил Завр виновато и больше хватать меня не стал.
К счастью, далеко идти не пришлось, полицейский фургон ждал возле самых путей, понадобилось только обойти вагон и преодолеть несколько десятков метров через разъезды. Впрочем, к концу дороги я все равно перестала чувствовать конечности и даже при большом желании не смогла бы поддерживать разговор, если бы конвоир его затеял: слишком стучали зубы.
Транспорт, к моему облегчению, оказался не мрачной клеткой для перевозки заключенных, а обычным, пассажирским — еще не автобус, но уже не классический фургон. В квадратном кузове — два ряда сидений вдоль стен, пространство посередине занято парой намертво прикрученных прямо к полу ящиков непонятного назначения — небольших и, кажется, жестяных. В какой-нибудь из них я бы, пожалуй, поместилась, если ужаться. Очень надеюсь, что они не арестованных в этих банках перевозят…
Оставлять задержанную одну Завру не пришлось, он сдал меня с рук на руки скучающему водителю, обаятельному мужчине с темными волосами непривычного красноватого оттенка — видимо, среди его недавних предков затесались выходцы из Зеленого лепестка.
— Устраивайтесь поудобнее и не грустите, — весело обратился ко мне водитель, развернувшись на своем месте боком и разглядывая меня с интересом. Я только и смогла, что отрывисто кивнуть в ответ. Мужчина озадаченно нахмурился, а потом брови его удивленно выгнулись: — Э, а чего это вы такая синяя? Замерзли, что ли?
На мой новый отрывистый кивок водитель отреагировал еще большим удивлением, а когда я передернулась от прокатившейся по телу крупной дрожи, мужчина опомнился.
— Э нет, так не пойдет. Сейчас, где-то у меня тут было…
Место между единственным входом и водительским сиденьем занимал еще один ящик, в него-то мужчина и закопался, что-то невнятно бормоча. Наконец на свет он извлек толстую промасленную тряпку, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении курткой. Расправив ее, водитель приблизился ко мне с некоторым опасением во взгляде, как будто этой самой курткой ему предстояло ловить какое-то очень кусачее животное.
— Только она не очень чистая, но больше ничего нет… Надо?
Я опять отрывисто кивнула. Да плевать уже на блузку! Здоровье дороже, а так до воспаления легких недалеко…
Мои плечи в толстую, тяжелую, пахнущую смазкой робу водитель укутал сам — заботливо, отечески. Обернул, поправил… Я прикрыла глаза, пытаясь дышать неглубоко и одновременно зарыться в куртку поглубже, — да, пахла она резко и неприятно, но была теплой. Причем теплой в прямом смысле — кажется, где-то под этим ящиком располагалось горячее сердце автомобиля, которое неплохо ее подогрело.
Окинув меня задумчивым взглядом, водитель вдруг радостно просиял и раздосадованно хлопнул себя ладонью по лбу, после чего опять зарылся в свой ящик. А через несколько секунд сел рядом со мной, прижимая к груди потертый жестяной термос.
Кажется, я уже люблю этого человека…
Обжигающе-горячую крышку-кружку водителю пришлось вкладывать в мою руку почти силком. Сначала разжать судорожно стиснутые пальцы, потом — пристроить трясущуюся ладонь на гладком бортике. Правда, выпустить мою руку из своей он так и не решился: видимо, понимал, что я скорее разолью напиток на себя и еще обварюсь ко всему прочему, чем напьюсь.
— Э! И точно ледышка, — хмыкнул он, выпростал из-под куртки вторую мою ладонь, сжал своей свободной. Руки у него были рабочие — грубые, жесткие, такие же промасленные, как роба на моих плечах. Но восхитительно горячие. Нет, определенно, я уже его люблю! — Что там стряслось-то такое?
— Труп, — лаконично выдохнула я. Меня все еще трясло, так что строить длинные фразы пока даже не пыталась.
— Эге! — неопределенно присвистнул мужчина. — Да вы пейте, пейте чай, простудитесь еще! Что вы в таком виде выскочили? Не лето же…
Я с шумом отхлебнула восхитительно горячей и изумительно сладкой жидкости, не чувствуя другого вкуса, кроме сахара.