Воздействие московских процессов над изменниками родины на германское Верховное командование объясняет не только готовность генералов вступить в авантюру вместе с Гитлером, но также и готовность многих из них воспринять русского солдата как союзника, когда они сойдутся в затяжной войне. Хотя генерал Власов попал в руки немцев только в июле 1942 г., эксперты в германской военной бюрократии, родившиеся в России, уже мечтали о таком человеке еще до того, как война началась. Ходили слухи о контрреволюционных наклонностях того или этого советского маршала. В Берлине военные остполитики поддерживали особенно захудалую политическую группу русских эмигрантов — партию солидаристов, или НТС, Виктора Байдакова, которые создали свою программу по образцу национал-социализма. Люди в НТС ожидали национального «мессию», русского Наполеона, и каждый взятый в плен советский генерал оценивался, как далай-лама, на предмет наличия магических знаков.
В июне 1943 г., когда все еще существовали какие-то надежды на победу на Востоке, Кейтель настоятельно посоветовал Гитлеру прекратить всякие действия в связи с Русской освободительной армией. Власова «отложили на полку» примерно на пятнадцать месяцев, а добровольцы, которые могли бы служить под его командой, были разбросаны на Западном и Балканском фронтах. Это была полная победа для австрийца Гитлера и баварцев Бормана, Гиммлера и Альфреда Йодля над типичным проявлением прусской военной мысли. До нашего времени сохранилось мнение Гитлера, которое он высказывал 8 июня и 1 июля 1943 г. Однако ясно, что Гитлер не чувствовал уверенности. Для человека, который два года назад говорил об искоренении всего русского политического руководства, этот язык был однозначно умеренным. Надо также отметить, что до покушения на себя Гитлер не трогал своих родившихся в России остполитиков. В стране, где гестапо забивало концентрационные лагеря слушателями английских радиопередач или ворчунами в трамваях, остполитики распространяли свои записки, нападавшие на самое высокое руководство, в сотнях копий, и самое худшее, что им доставалось, — временное лишение права на частную жизнь.
Гитлер оказался в сложном положении. В его планах раздела земельных пространств России и частичной их колонизации не было места для русской военной хунты, которая, в свою очередь, создаст либо новых Сталиных, либо царей. С другой стороны, Гитлер не мог отвергать услуги профессиональных русских антибольшевиков до тех пор, пока ему приходилось использовать русские части для борьбы с партизанами, а германским политическим функционерам — для обеспечения сотрудничества гражданского населения и дезертиров. В результате этой дилеммы Гитлер не мог ни устранить остполитиков, ни воспринять их предложения всерьез. Гитлеровские ошибки были совершены в 1941 г. и уже не могли быть исправлены в 1943-м. Имея чуть больше реализма, чем его критики, Гитлер осознавал, что никакое духовное превращение не в состоянии изменить абсолютно деструктивное предприятие на нечто совершенно иное. Какой толк для немца из того, если он будет знать, что Сталина могут победить только русские? Величайшей форой для любого русского соперника Сталина будет поддержка Германии. Если цель всех этих разговоров — в том, чтобы вооружить два миллиона русских пленных, гитлеровское Верховное главнокомандование скажет ему, что не было необходимого количества оружия и никогда не могло быть. Даже 800 тыс. «восточных войск», которые, в конечном счете, так или иначе служили, никогда не оснащались оружием так, как средняя боевая дивизия.
Эти «восточные войска», к которым относились презрительно, ни в коей мере ни в чем не обязаны остполитикам, и, в конце концов, отсутствие у них дисциплины показало это. Человек, который взял в руки немецкую винтовку за чашку супа в 1941 г., столкнулся в 1945 г. с мрачным будущим. Что могли значить для него обещания плененного советского генерала, обещания создания в будущем либеральной России, уважающей частную собственность, когда Красная армия заполонила Восточную Пруссию и Померанию и когда до него дошли вести, что западные союзники возвращают военнопленных — бывших красноармейцев Советскому Союзу?
Никто не знает, какова дальнейшая судьба этих добровольцев. В настоящее время (в конце 1950-х. — Ред.) советское правительство занято возвращением по своим домам народов Северного Кавказа, сотрудничавших с немцами и депортированных в Южную Сибирь (в Казахстан и Среднюю Азию. — Ред.) пятнадцать лет тому назад. Их судьба оказалась, быть может, менее жестокой по сравнению с участью красноармейцев в германской униформе, которых британцы, французы и американцы передали Советской стране в 1944 и 1945 гг. Эра Пальмерстона и викторианского рыцарства прошла, а эра политического умиротворения была в полном разгаре. Во имя этого же с тех пор творилось и еще более худшее.
Но какой бы жестокой ни была судьба большинства коллаборационистов, существуют и другие аспекты их роли, которые не следует забывать. Многие из них оказывали свои услуги в ряде весьма грязных дел. В Латвии, Литве и Галиции были сформированы вспомогательные подразделения германской полиции безопасности, чьей задачей было искоренение гетто и обслуживание концлагерей, где истребляли евреев (а также, и в гораздо больших масштабах, другое население оккупированных территорий. — Ред.). На Украине немцы использовали местную полицию для насильной вербовки деревенских жителей с целью депортации и принудительного труда. Во время Варшавского восстания в 1944 г. личную белогвардейскую армию коллаборациониста Бронислава Каминского (с Брянщины. — Ред.) пришлось отвести в тыл из-за ее чрезмерной жестокости. И в самом деле, легко превратить в дикарей людей, жизнь которых по воле их хозяев была примитивной. Об этом немецкой общественности напомнили в 1945 г., когда Красная армия бросила свои наименее дисциплинированные дивизии на Восточную Пруссию, Померанию, Мекленбург и Силезию. (Здесь были тяжелейшие бои, в ходе которых были случаи мести немцам (в т. ч. представителям гражданского населения) за то, что они натворили за годы оккупации на советской земле. — Ред.) Уже было поздно жаловаться на орды азиатов и недочеловеков за их соответствующее поведение, в то время как около 800 тыс. из них носили германскую униформу.
И все же в теории немцы меньше, чем кто-либо, должны бы думать о русских нереалистично, особенно немцы, делившие с ними одно и то же жизненное пространство. Щедро разбрызганные, как капли из пульверизатора, до самого Урала и Кавказа, располагались поселения их соотечественников. Многие русские города ранее носили немецкие названия, везде были по-немецки выглядевшие здания. Молодежь России все еще проходила обучение и военную службу по немецкой системе, причем последняя была существенно германской. Немецкое фиаско в реалистическом мышлении частично проистекает из культа «геополитики». В германском военном мышлении вошло в привычку рассуждать так, что, мол, потеря таких размеров территории или такого-то количества населения означает поражение в войне. И при этом забывается, что российские границы настолько зыбки, что для русских даже удобный доступ к морям стал реальностью чуть более двух веков назад. (В результате Северной войны со Швецией (1700–1721) Россия вернула временно отторгнутые сначала в конце правления Ивана IV Грозного (конец XVI в.), а затем в Смутное время (начало XVII в.) исконные русские земли на Балтике, а заодно порты в Прибалтике; на Черном море возвращение русских состоялось, после ряда войн, в XVIII в. — Ред.) Было бы лучше рассматривать Россию так, как американцы, говорят, рассматривали Бостон: не как место, а как состояние ума. Революция продемонстрировала, что легко выкроить отдельные государства из российского периметра, но, пока остается ядро, — дело времени, когда они опять станут российскими. Летом 1919 г. Россия Ленина и Троцкого была много меньше, чем территория, оставшаяся у Сталина в 1942 г., и все равно она выжила.
Очевидно, украинцы, забрасывавшие цветами немецкие танки летом 1941 г., не были патриотичными советскими гражданами, но обстоятельства скоро сделали их таковыми. Прорусские элементы в вермахте говорили, что во всем виноват вульгарный и жестокий Эрих Кох. Но Кох редко бывал на Украине, а его чиновники создали не правительство, а анархию, которая не была в новинку в этой несчастной стране. Что изменило украинцев, так это уверенность в том, что Красная армия вернется. Прекраснодушные германские солдаты-писатели, для которых все либо страстная верность, либо отвратительная Verrat (измена. — Пер.), иногда до странности неохотно соглашаются с этим. Просто испытываешь облегчение, когда обнаруживаешь человеческий здравый смысл у австрийского полевого хирурга Курта Эммериха. В госпитале, который он создал в Севастополе, он заметил, что его «сотрудники» — русские помощники остаются совершенно невозмутимыми при приближении Красной армии. Они ему сказали, что Красная армия также ценит квалифицированных хирургов. Но Эммерих догадался, что эти хирурги уже связались с партизанами, и не бранил их за это.
Можно подвергнуть сомнению тезис, стали ли конфликты германской политики в России уроком на будущее, кроме предупреждения не повторять подобного в дальнейшем. И в самом деле, трудно поверить, что может вновь случиться так, что современная индустриальная страна может вторгнуться на территорию соперника с намерением истребить его дух единой нации и заменить большую часть его населения чужеземцами. Можно сомневаться в этом, несмотря на карты в воскресных газетах с их расчетами дальности ракет и стрелами, устремленными в сердце Советского Союза.
Часть перваяКолониализм
Глава 1Предыстория вторжения
Московский пакт
Существует такое искушение рассматривать приход Гитлера к власти как конец эры в отношениях Германии с Советской Россией. По-прежнему общеприняты две контрастирующие картины. На первой мы видим труды Веймарской республики, договоры в Рапалло и Берлине, секретный германо-советский военный обмен в подготовке специалистов и германские экономические концессии, которые были представлены на советской земле. На второй картине мы наблюдаем плоды деятельности Гитлера. Немецкие коммунисты, которые когда-то пользовались поддержкой в виде русского золота (а также перевозимых портфелями бриллиантов), объявлены вне закона и посажены в тюрьмы, соглашения по обучению истекли, а отвечавшие за них германские штабные офицеры находятся под подозрением службы безопасности Гейдриха. Торговые соглашения также истекли, и впервые Германия стала заигрывать с Польшей, чтобы разозлить Москву. И это продолжалось более шести лет; так что в соответствии с этой картиной пакт Риббентропа— Молотова в 1939 г. стал громом среди ясного неба.
По сути, отношения Веймарской республики с Советской Россией никогда не были простыми. Обе стороны вели двойную игру, каждая стремилась заполучить экономическую и военную поддержку другой стороны в борьбе с державами Версаля, и в то же время они, соответственно, поощряли антикоммунистические элементы в России и коммунистические элементы в Германии. Чем слабее становилась Веймарская республика внутренне, тем более хрупкими становились ее отношения с цитаделью Коминтерна в Москве. Между 1919 и 1933 гг. произошел ряд кризисов, и каждый был настолько суров, что с трудом удавалось избегать разрыва дипломатических отношений. Но при гитлеровском правлении с 1933 по 1939 г. ни одного подобного кризиса не случилось, хотя антикоммунистический крестовый поход проповедовался ежедневно, а экземпляр «Майн кампф» лежал в каждом германском доме. Проводимая Гитлером политика в отношении Советского Союза была не столь враждебной, сколь нейтральной. Если старые и шаткие пакты и военные соглашения не возобновлялись, то и не было неизбежного аккомпанемента взаимных обвинений и придирок.
В дипломатическом плане Гитлер не считал Россию ни другом, ни врагом. Тем не менее он удерживал на посту военного министра старого генерала Вернера фон Бломберга, который в 1927 г. заявил, что вернулся из поездки в Россию «чуть ли не законченным большевиком». Конфликтов между Гитлером и его когда-то русофильствующими генералами не было. Тот же самый Бломберг стал его преданным поклонником, его «резиновым львом» или Hitlerjunge (молодой гитлеровец. — Пер.). Два сменявших друг друга главнокомандующих «стотысячной армией» Веймарской республики открыто вступали в переговоры с Карлом Радеком (настоящее имя Карл Собельсон; 1885–1939 — советский политический деятель, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения; в 1919–1924 гг. член ЦК РКП(б), в 1920–1924 гг. член (в 1920 г. секретарь) Исполкома Коминтерна, сотрудник газет «Правда» и «Известия», автор термина «национал-большевизм» и перевода на русский язык книги Гитлера «Майн камфп». — Пер.) из старой большевистской гвардии. (Позже был репрессирован. Как и большинство представителей вышеупомянутой «гвардии», будучи подлецом и прохвостом, спасая свою шкуру, сдавал и оговаривал бывших товарищей по «гвардии». Так, в 1929 г. сдал Блюмкина (передавшего письмо от Троцкого), которого расстреляли, в 1936 г. клеймил Зиновьева (Радомысльского) и Каменева (Розенфельда), расстреляны, а в 1937-м на известном процессе оговаривал Бухарина и других (расстреляны). За это Радека и Сокольникова (Бриллианта) не расстреляли, а посадили на 10 лет. Однако в 1939 г. Радека и Бриллианта (Сокольникова) насмерть забили уголовники. — Ред.) И все-таки ни фон Сект, ни фон Хаммерштайн не обратились в большевиков в результате визитов этого бородатого и талмудистского вида галицийского еврея. Именно через Карла Радека эти генералы в основном создавали германские учреждения, где запретные плоды Версаля, желанное обучение летному делу и танковой войне можно было вкушать в течение ряда лет. Странный роман Карла Радека и генералов только лишь показал, что поражение, репарации, инфляция и угроза мирового коммунизма могли повести прусский военный разум по извилистым и темным путям. Но при победе этот разум говорит более простым языком, почти одинаковым для наследников Клаузевица и австрийского ефрейтора (т. е. Гитлера, добровольцем, несмотря на освобождение по здоровью, вступившего в кайзеровскую армию. — Ред.):
«Сепаратный мир с Францией и Бельгией на основе статус кво анте (положение, существовавшее ранее. — Пер.). Затем все сухопутные силы против России. Захват сотен тысяч квадратных километров, изгнание населения, конечно, кроме немцев. В России много места для них, особенно в этой великолепной Южной Сибири… когда-нибудь двести миллионов здоровых и, преимущественно, немецких людей скажем, в 2000 г., и мы будем хоть как-то защищены от этой громадной России, которая может когда-нибудь произвести нового Петра Великого… что может значить против этого изгнание множества всякой шпаны из евреев, поляков, мазур, литовцев, латышей, эстонцев и т. д.? У нас есть силы для этого; и мы были поставлены в условия, которые в смысле крови и уничтожения оставляют Voelkerwanderung (переселение народов. — Пер.) далеко позади; поэтому позвольте нам вести себя согласно обычаям периода переселения народов».
Из этого пассажа видно, что там, где это касается России, разница между Гитлером и творившими политику его предшественниками сузилась до размеров не очень больших или ощутимых. Но самый большой парадокс в карьере человека, который пытался уничтожить Советский Союз, заключается в факте, что в феврале 1940 г. он способствовал идеальному экономическому обмену между Германией и Россией, который не был достигнут за двадцать лет колебаний Веймара, некомпетентности Москвы и отсутствия доброй воли. Объем торговли сократился до самой низкой точки в 1929 г. — году великого экономического спада. Разрушив сельское хозяйство Советского Союза за счет индустрии в ходе первого пятилетнего плана, Сталин лишил Россию ее экспортного избыточного продукта из сырьевых материалов. (Автор не точен: осуществив коллективизацию (во многом насильственную), советское руководство получало ресурсы для экспорта (за счет снижения уровня жизни оказавшихся в колхозах и совхозах крестьян); ранее (при частном землевладении) получить эти ресурсы было нельзя, теперь же колхозы и совхозы в первую очередь выполняли план по поставкам государству, даже если не хватало на еду. — Ред.) Со своими 180 млн населения (тогда не более 160. — Ред.) Россия получала меньше германских товаров, чем Дания. Спустя десять лет, в 1939 г., Гитлер смело воспользовался восстановлением баланса в советской экономической системе. Через несколько месяцев после московского договора обмен немецким машинным и станочным оборудованием и промышленными товарами на советскую продукцию набрал великолепные темпы. Но к этому времени и конфликт между материальной целесообразностью и политическим фанатизмом также набрал силу, далеко превзойдя все прежние конфликты «несовместимых союзников». Подстрекаемый этим демоном, Гитлер вступил в войну за то, чего он практически уже достиг.
Чтобы понять причины успехов Гитлера в торговых переговорах 1939–1941 гг., необходимо осознавать, что военный психоз прихода Гитлера к власти в 1933 г. не изменил в последующие шесть лет характера советской внешней политики с ее шизофреническим расколом между мирным сосуществованием и коминтерновской агитацией. Тем не менее период 1933–1939 гг. был эрой Литвинова, когда советский министр с прозападными симпатиями искал военного альянса Европы против Германии, в которой он угадывал не просто энергичную борьбу против оков версальского урегулирования, но и будущий поход на Восток.
Такой разворот договора в Рапалло был чужд традициям ранней революции. Никогда бы Ленин не одобрил какой-либо альянс с Западом ради предотвращения ревизии Версальского договора, или для того, чтобы спасти республики среднего разряда вроде Чехословакии и Польши. Напротив, он бы поддержал подходы к Германии, которые Сталин делал в 1939 г., но сам сделал бы их раньше. Сделай Гитлер хотя бы один жест вроде, например, отречения от пресловутых пассажей в четырнадцатой главе «Майн кампф», доминирующее влияние прозападно мыслящего Литвинова было бы даже короче, чем оно стало на самом деле. Какое-то время политика Литвинова была неким экспериментом среди правителей России, и жила она за счет страха. В Гитлере больше всего пугало и выше всего ценилось его молчание. Так что в 1933 г. Гитлер не брал на себя заботу покончить с аномалией германских военных училищ на советской земле, даже когда закончились облавы на немецких коммунистов. Тут сами русские покончили с этими воспоминаниями о соглашении Секта — Тухачевского, а в 1937 г. даже пошли дальше и расстреляли самого Тухачевского.
Возможно, ни один инцидент в современной истории не вызывал так много различных толкований, как московский процесс над пятью военачальниками в июне 1937 г. и чистка офицерского корпуса Красной армии, которая за этим последовала. Эти инциденты в целом интерпретировались как признак советского сдвига от дружбы с германским Генеральным штабом к пактам безопасности с Францией и Англией. С другой стороны, со времен войны германскими авторами предпринимались благовидные попытки с целью показать, что Гитлер действительно ухитрился подстроить эти судебные процессы, что он пытался ослабить военное руководство у Сталина, подбросив фальшивые доказательства вины маршалов. Возможно, самым умным в этом случае будет поверить самому простому объяснению из всех, а именно что высшие военные в Красной армии замыслили избавиться от правления Коммунистической партии в Советском Союзе. Густав Хильгер уже заметил, что Тухачевский — самый важный из осужденных военных руководителей — выступал в «Правде» со злобными нападками на Гитлера еще в марте 1935 г. и что Ворошилов и Каганович, которые столь окрепли после волны репрессий, были так же причастны к планированию вместе с германским Генеральным штабом, как и сам Тухачевский. Густав Хильгер, знавший советских лидеров с самых первых дней Октябрьской революции, похоже, думает, что большинство из них, включая Сталина, показывали определенное восхищение Гитлером. Цинизм расхождения между идеологией и личными интересами советского правительства никогда не был столь бесстыдным, как в 1933–1939 гг. Сам Литвинов якобы утверждал, что не будет против, если немцы расстреляют своих коммунистов, в то время как Карл Радек, являвшийся членом Германской социал-демократической партии, как сообщали, произнес в 1934 г. следующие слова: «Есть чудесные парни в СА и СС. Вы еще увидите, придет день, когда они будут швырять гранаты для нас».
Действительно, тоталитарное призывает к тоталитарному. Сталин восхищался Гитлером до тех пор, пока тот одерживал победы, и только тогда заговорил о нем с презрением, когда Гитлер стал проигрывать войну. Гитлер, однако, продолжал восхищаться Сталиным вплоть до самого конца, потому что Сталин не проигрывал. То, что русским придется заигрывать с Германией, стало неизбежным после того, как Мюнхенское соглашение раскрыло слабость среди партнеров по коллективной безопасности на Западе. И это факт, что за Мюнхенским соглашением вскоре последовало осуждение русскими нападок на нацистское правительство в печати и зарубежном радио. Подобным же образом за германским маршем на Прагу в марте 1939 г. последовало падение Литвинова, борца за коллективную безопасность в союзе с Западом.
Между этими двумя событиями была и маленькая попытка оживления советско-германских торговых отношений, имевшая непредвиденные последствия. В 1934 г. сталинская программа коллективизации выдала наконец-то ощутимые результаты, хотя и полученные ужасной ценой. На Украине голод заканчивался, а некоторые из наихудших ошибок, которые его вызвали, уже были устранены.
Впервые после революции на рынке снова появился традиционный экспортный излишек российской сельскохозяйственной продукции — как раз в то время, когда Германия на первых этапах экономического восстановления могла обменять огромную долю экспортного российского зерна на промышленные товары. У президента Рейхсбанка Ялмара Шахта в конце 1935 г. был план предоставления Советскому Союзу кредита в 500 млн марок, чтобы профинансировать десятилетний обмен товарами. Это была до жалости мелкая сделка по сравнению с соглашениями 1940 и 1941 гг., но даже она должна была сорваться, когда преждевременное раскрытие Молотовым сведений о ней в печати угрожало вызвать бешенство Гитлера, который никогда не отделял свою экономику от своих политических предрассудков. В отличие от веймарских политиков, которые поддерживали такие экономические обмены даже в случаях, когда дипломатические отношения находились в самой худшей стадии, Гитлер упорно отказывался обсуждать торговые вопросы до тех пор, пока не будет политического перемирия. Таким образом, даже в январе 1939 г., когда прошли месяцы после мюнхенской капитуляции, продемонстрировавшие неготовность СССР привести в действие литвиновские планы коллективной безопасности (СССР был готов оказать любую военную помощь (более 30 дивизий, авиация), и в этом случае у немцев не было шансов одолеть миллионную прекрасно вооруженную армию Чехословакии. Но Англия и Франция в Мюнхене, вступив в сговор с Гитлером, заставили Чехословакию капитулировать. — Ред.), еще одно преждевременное раскрытие вынудило Риббентропа, к ужасу Гитлера, отозвать новую германскую торговую делегацию, которая уже была на пути в Советский Союз.
На этот раз, однако, русские сыграли на бездействии Гитлера с некоторым искусством, подведя Гитлера к тому, что он в ретроспективе описывал Муссолини в 1941 г. как «разрыв со всем моим существом, моей концепцией и моими прежними обязательствами». История, которая последует далее, была собрана по кусочкам из цепочки документов, обнародованных Государственным департаментом в Вашингтоне в марте 1948 г., но в этой цепи документов отсутствует одна вещь, а именно личные реакции главной фигуры в этой драме.
14–15 марта 1939 г. Гитлер ввел свои армии в Чехословакию и захватил Прагу (Чехословакии уже не было. После Мюнхена от страны были отторгнуты земли с населением 5 млн человек — в пользу Германии, Венгрии и Польши. 13 марта 1919 г. Словакия (то, что от нее осталось) объявила независимость. 14 марта войска Венгрии начали оккупацию Закарпатской Украины (тогда чехословацкой). Немцы оккупировали лишь то, что осталось от Чехии, — эту территорию они назвали «Протекторат Чехия и Моравия». — Ред.). Сомнительно, знал ли Гитлер в тот момент, что всего лишь пятью днями ранее Сталин недвусмысленно объявил, какова будет его позиция в следующем кризисе. Сталин заявил на XVIII съезде партии: «Очень похоже, что этот подозрительный шум замышляется для того, чтобы натравить Советский Союз на Германию, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без каких-либо видимых оснований… Советский Союз не желает таскать для кого-то каштаны из огня».
Возможно, лишь 10 мая, получив отчет Густава Хильгера, Гитлер узнал подробности этой речи. Тем не менее при подписании московского договора 23 августа Молотов предложил тост за Сталина с четкой похвалой человеку, «который, с помощью своей речи в марте этого года, хорошо понятой в Германии, совершил поворот в политических отношениях».
Очевидно, Молотов связал свое собственное восхождение на пост, прежде занимаемый Литвиновым, 3 мая с речью Сталина на партийном съезде. В тот же самый день, перед своим падением, Литвинов принял британского посла, так что похоже на то, что Сталин принял поспешное решение посреди переговоров. Каковы были причины сталинского решения, стало чуть-чуть яснее, когда Молотов дал свою первую аудиенцию германскому послу 20-го числа. Вернер фон дер Шуленбург быстро подвел дело к новому торговому соглашению, которым русские энергично интересовались в Берлине. К его великому удивлению, Молотов обвинил немцев в том, что они допустили ведение торговых переговоров как «тактической игры, которая затем пошла на убыль». Торговые переговоры, заявил Молотов, могут быть возобновлены советским правительством только тогда, «когда будет построен необходимый базис». Что собой представляют эти политические основы, Молотов не сказал, кроме того, что оба правительства должны о них подумать.
Риббентроп запоздал с правильными выводами из этого разговора, потому что в своем докладе Гитлеру он подчеркнул, что русские, вероятно, все еще интригуют с британцами с планами окружения Германии. (Советское руководство до последней возможности пыталось организовать систему коллективной безопасности в Европе, предлагая, как свой вклад в это дело, готовность выставить в случае войны 136 дивизий, 5 тыс. средних и тяжелых орудий, до 10 тыс. танков, до 5,5 тыс. бомбардировщиков и истребителей. Ответные предложения, например, английской делегации — 5 пехотных и 1 механизированная дивизия. Кроме того, Польша отвергла советскую помощь, рассчитывая вступить в сговор с Германией. В этих условиях СССР, продолжавший на Востоке вооруженный конфликт с Японией на Халхин-Голе, перед угрозой войны и с Германией и с Японией (при попустительстве Англии и Франции) принял единственно возможное решение — прервал переговоры с союзниками и сел за стол переговоров с Германией, чтобы оттянуть войну. — Ред.) Когда советский поверенный в делах в Берлине Георгий Астахов увидел 30 мая барона фон Вайцзеккера, это обвинение было открыто предъявлено ему во время беседы на такую мелкую тему, как советское торговое представительство в Праге. Астахов не стал отвергать обвинений, но с заметной тонкостью предположил, что политика Гитлера не препятствует советскому нейтралитету. Более сообразительный тактик, чем посол Деканозов, Астахов сделал свой следующий ход через третье лицо. 14 июня он позвонил болгарскому посланнику и самым непринужденным образом заметил, что его правительство предпочло бы пакт о ненападении с Германией пакту с Францией и Англией, при условии, однако, что опасения, создаваемые знаменитой главой в «Майн кампф», могли быть развеяны.
Теперь даже Молотов выглядел менее загадочным. 3 июля он спросил Шуленбурга, считает ли тот Берлинский договор 1926 г. находящимся в силе. Укрепленный такими благоприятными предзнаменованиями, немецкий эксперт по зарубежной торговле Карл Шнурре приятно поужинал 26-го и, после нескольких лестных замечаний в отношении принципиальности советской внешней политики, получил от советского поверенного в делах признание, что Данциг вернется в рейх так или иначе и что «вопрос коридора» будет разрешен в пользу Германии. Пришло время вступить в игру Риббентропу. Он принял Астахова в ночь на 2 августа и на следующий день написал Шуленбургу, раздуваясь, как пузырь, от гордости за то, как он «разрулил ситуацию»: «Весь разговор я провел ровным тоном… Я вел беседу, не показывая никакой спешки». Несмотря на всю благородную сдержанность, Риббентроп сообщил Астахову, что в случае какой-либо провокации со стороны Польши Германия урегулирует вопрос с этой страной в течение недели: «Я сделал мягкий намек на то, что надо прийти к соглашению с Россией по поводу судьбы Польши». Но мягких намеков, даже если они размером с куски кирпича, для Астахова все же было недостаточно. Ему хотелось перевести разговор в более практическое русло. Риббентроп заявил, что сможет сказать что-то более конкретное, «когда советское правительство выразит свое фундаментальное желание установить новые отношения».
Ожидалось, что это сделает Молотов, когда он увиделся с Шуленбургом 3 августа, но, похоже, Молотов все еще упирался в Стальной пакт, который был подписан Гитлером и Муссолини 22 мая и к которому собиралась присоединиться Япония во вред Советскому Союзу. Однако Шуленбург знал, что Молотов сохранил свое знаменитое негативное поведение для британской миссии, в то время как он был совершенно и исключительно открытым, когда разговаривал с немцем. 14-го числа Шуленбург доложил, что «этот замечательный человек и трудная личность» привык к нему, и он просил поэтому, чтобы его освободили от присутствия на партийном съезде в Нюрнберге, для которого ему было необходимо заказать серую униформу.
На следующий день Шуленбург узнал, что ему не надо встречаться со своим портным. Гитлер, который получал доклады в отношении Молотова с недоверием и который даже в один момент приказал отложить торговые переговоры, вдруг резко изменил свою позицию. Он собирался через двенадцать дней войти в Польшу, невзирая на англо-французские гарантии ее защиты. В этой ситуации нейтралитет Советского Союза был абсолютно необходим. Шуленбургу необходимо увидеться с Молотовым и договориться о встрече между Риббентропом и Сталиным. Ему необходимо передать Молотову следующее: «Период противостояния во внешней политике может быть закончен раз и навсегда, и впереди открыт путь для нового будущего для обеих стран… политические решения, которые предстоит сделать в ближайшем будущем в Берлине и Москве, будут иметь исключительное значение для состояния взаимоотношений между немецким народом и народами СССР на поколения вперед».
Молотов, встретившийся с Шуленбургом вечером 15-го, был настроен дружественно, но использовал значительно менее восторженный язык, чем тот, каким была написана нота Риббентропа. Он не стал немедленно связываться со Сталиным, а сурово бубнил про пакт с Японией, хотя вежливость не позволила ему назвать его Антикоминтерновским пактом. Риббентроп, однако, сразу же телеграфировал, что готов приехать уже 18-го и что Гитлер хочет заключить пакт о ненападении сроком на двадцать пять лет.
Шуленбург со своим советником посольства Густавом Хильгером встретился с Молотовым в ночь 17-го. Молотов был, как обычно, уклончив и не стал вести переговоры самостоятельно, но многозначительно пообещал получить решение своего правительства. Полчаса спустя он пригласил дипломатов, чтобы сообщить о проекте документа, который Сталин только что передал ему по телефону. Германия, как заявил Сталин, должна показать свои добрые намерения, заключив прежде всего торговое соглашение; договор должен последовать за этим, и, выражая признательность за честь, оказываемую визитом министра иностранных дел, советское правительство высказалось против шумихи, которую он вызовет.
Теперь инструкции Риббентропа стали по своему тону неистовыми. Конфликт с Польшей может разразиться в любой момент. Гитлер, как утверждал Риббентроп, считает необходимым немедленное прояснение позиций, «чтобы быть в состоянии учесть советские интересы в случае такого конфликта». На это Молотов ответил, что, если торговое соглашение будет подписано на следующий день, Риббентропа можно будет принять не ранее 26 августа.
Зубцы дипломатической машины теперь закрутились с немыслимой скоростью. Висевшее в воздухе с 11 января торговое соглашение было подписано на следующий день, и по нему Советский Союз получил кредит на 200 миллионов марок для закупок в Германии. Молотов, со своей стороны, представил проект соглашения по пакту о ненападении, который был принят Гитлером, о чем он сообщил в личной телеграмме Сталину. В ней Гитлер упрашивал, чтобы «ввиду невыносимого напряжения между Германией и Польшей» Риббентроп был принят 22 или 23 августа.
Вечером 21-го Сталин телеграфировал Гитлеру свой личный ответ, в котором извещал, что Риббентроп может приезжать 23-го. Вальтер Гевель, вручивший Гитлеру эту телеграмму, говорит, что Гитлер закричал: «Теперь дело в шляпе!» Назавтра рано утром Риббентроп покинул Берхтесгаден и направился в Москву, а Гитлер провел весь день, принимая своих военных командующих, которым он прочел две длинные лекции о надвигающемся конфликте, и в них содержалась тирада о знаменитом, но неоднозначном «Чингисхане». «Наши враги — это маленькие черви. Я видел их в Мюнхене. Я был убежден, что Сталин никогда не примет британское предложение… Четыре дня назад я предпринял особые меры… Послезавтра Риббентроп заключит договор. Теперь Польша в той позиции, в какую я и хотел ее поставить».
За исключением требования русских, в последнюю минуту, включить Лиепаю и Вентспилс в их сферу влияния — требования, которое пришлось передавать Гитлеру по телефону во время совещания, — встреча в Кремле лишь ратифицировала то, что уже было решено ранее. Тем не менее она все еще считается одним из самых мрачных моментов в истории. Сталин был до предела циничен и довольно хорошо владел собой, его соперник был совершенно скучен, без малейшего чувства юмора, нервный и неописуемо тактичный.
Министр иностранных дел рейха заметил, что Антикоминтерновский пакт направлен не против Советского Союза, а против западных демократий. Он понимал и был в состоянии сделать вывод из тона советской прессы, что советское правительство полностью признает этот факт.
Господин Сталин вставил, что Антикоминтерновский пакт на деле направлен в основном против лондонского Сити и мелких британских торговцев.
Рейхсминистр выразил согласие и шутливо заметил, что господин Сталин наверняка менее напуган Антикоминтерновским пактом, чем Сити Лондона и мелкие британские торговцы. То, что думает немецкий народ об этом, ясно видно из шутки, которая вот уже несколько месяцев ходит среди берлинцев, хорошо известных своим остроумием и чувством юмора, а именно: «Сталин еще присоединится к Антикоминтерновскому пакту».
Если бы все дело было лишь в семи статьях Пакта о ненападении, небольшая немецкая попытка могла бы привести к ним даже в разгар периода литвиновской дипломатии. Весь смысл соглашения 23 августа 1939 г. состоял в секретном протоколе, который совершенно легко превращал его в пакт агрессии. Он гласил, что «в случае территориального или политического переустройства» граница между германской и советской сферами влияния должна проходить по северной границе Литвы и по линии рек Нарев — Сан и Висла. На юге Советский Союз заявлял о своей заинтересованности в Бессарабии, в то время как Германия объявляла об отсутствии у нее интереса. Это был дележ пирога на всем протяжении от Рижского залива до Черного моря.
Тем не менее русские поначалу не хотели раскрывать миру этот протокол, открыто пользуясь его преимуществом. Через пять дней после того, как Германия вступила в Польшу, Молотов заявил Риббентропу, что излишняя спешка в отправке советских войск может нанести вред имиджу страны. 10 сентября он предложил Шуленбургу формулу, по которой Советский Союз был бы вынужден прийти на помощь украинцам и белорусам, над которыми нависла угроза со стороны Германии. Риббентроп выдвинул формулу, в которой отсутствовали бы какие-либо ссылки на Германию, а шла речь о каких-то невыносимых условиях, которые были созданы в результате полного крушения прежнего правительства. Однако Молотов безжалостно настаивал на прежнем варианте, добавив свою вторую причину, а именно то, что из этого хаоса могли извлечь выгоды третьи страны. Эта идиотская и безнравственная потасовка закончилась в полночь 17-го, когда Сталин кратко сообщил свое собственное решение, которое Гитлер нашел столь блестяще сформулированным, что задал вопрос: а кто составил его? Совместное коммюнике должно объявить, что долгом двух государств является восстановление мира и «введение нового порядка путем создания новых границ и жизнеспособных экономических организаций». Не зря Сталин когда-то изучал теологию в семинарии.
Едва закончилась «восемнадцатидневная война» (отдельные очаги сопротивления польских войск держались еще столько же и были подавлены в начале сентября. — Ред.), как Молотов послал за Шуленбургом, чтобы предложить начать переговоры по окончательным границам. Молотов при этом намекнул, что Сталин уже не заинтересован в создании какой-нибудь остаточной независимой Польши. Это была лишь верхушка айсберга. Не похоже, чтобы Сталин опасался, как бы Гитлер не стал воскрешать надежды Польши. Однако остается фактом, что с окончательного раздела Чехословакии в сентябре 1938 г. германское министерство иностранных дел поддерживало идею создания небольшого украинского независимого государства, выкроенного из бывших владений Габсбургов, и ядра чего-то такого, что впоследствии увеличится в размерах. Сталин в своей речи на партийном съезде в марте 1939 г. заметил, что пресса западных союзников воспользовалась этим фактом, чтобы разжечь недобрые чувства между Советским Союзом и Германией. Чего Россия сейчас опасалась, так это какого-нибудь прогерманского «квислинговского» правительства во Львове, а также и в Варшаве; преувеличенная готовность Риббентропа приехать в Москву увеличила сталинские опасения. В интервью, которое он дал Шуленбургу 25 сентября, Сталин предложил внести обширные изменения в условия секретного протокола. Теперь он хотел, чтобы советская сфера влияния включала все побережье Балтики до германо-литовской границы. В обмен на это немцы могли оставить за собой польские провинции, простиравшиеся до рек Западный Буг и Сан. Немцам отходил Люблин, но Львов отходил к Советскому Союзу.
Вторая миссия Риббентропа в Москву была менее драматична, чем первая. Гитлер был готов отдать Сталину береговую линию Прибалтийских стран при условии, что Германия сохранит за собой Мемель (Клайпеду), который уже был немцами аннексирован. Сталин получил возможность начертить линию своим синим карандашом прямо на карте. На второй вечер совещания, 28 сентября, пока делегации наслаждались балетом «Лебединое озеро», Сталин разобрался с этими жалкими литовцами и был столь любезен, что отдал кусок их территории — район Сувалки — Гитлеру. (Позже (10 октября 1939 г.) Сталин вернул Литве оккупированную Польшей в 1920 г. Вильнюсскую область с Вильнюсом (исторической столицей Литвы). — Ред.) В результате этого совещания появились два существенно новых протокола. Обе стороны обязались не допускать польских волнений за счет другой стороны; обе стороны обещали разрешить репатриацию своих сородичей, немцы разрешали эмиграцию украинцев и белорусов, а русские — эмиграцию этнических немцев.
Это был односторонний пакт. Помимо евреев, которые в него не включались, немногие жители Польши к западу от Сана и Буга хотели бы жить в Советском Союзе. Однако к востоку находились сотни тысяч прибалтийских, волынских и бессарабских фольксдойче, которые хотели ускользнуть от советских объятий. Оба эти секретных протокола выдавали сложности переговоров с русскими. Если Сталин так легко расстался с этими ценными подданными, то это было потому, что он рассматривал демаркационную линию как потенциальный военный район, а не мирную границу.
Этот фундамент не был обещающим, и в октябре германские дипломаты были полны предчувствий как в связи с русскими претензиями к Финляндии, так и русскими предложениями по договору о взаимопомощи с Болгарией. Но 19 октября, утвердив предложенный вариант речи Риббентропа, Сталин позволил сделать заявление, которое выходило далеко за рамки нейтралитета и было равнозначно угрозе давления на Англию и Францию. «Советский Союз не может одобрить создание западными державами условий, которые ослабили бы Германию и поставили бы ее в трудное положение. В этом лежит общность интересов между Германией и Советским Союзом».
Созрело время для обсуждения нового и куда более обширного торгового обмена, поскольку это было в принципе согласовано 28 августа. Для немцев это был вопрос не менее важный, чем замена заморского импорта, который был потерян из-за британской блокады. Но ценой этого могло быть только перевооружение Советского Союза. (Именно так! Сталин заставил немцев поставить в СССР новейшее оборудование и технологии, и в оставшиеся до Великой Отечественной войны дни мы сумели максимально сократить техническое отставание. Именно в этот период были созданы новейшие виды вооружения для Красной армии. — Ред.) Гитлер стоял перед дилеммой. С одной стороны, он заставил министерство иностранных дел отказаться от своей профинской позиции и изобрести правдоподобное оправдание сталинской «зимней войне» (советско-финляндская война 30 ноября 1939 — 13 марта 1940 г. — Ред.), даже хотя Финляндии и было позволено получать германское оружие. С другой стороны, Геринг, Кейтель и адмирал Редер протестовали против такого объема вооружений и оборудования, которые затребовал СССР по условиям торгового соглашения. Соответственно, переговоры, начавшиеся в конце сентября, не были закончены до 11 февраля 1940 г. В конце концов, абсолютная нужда Германии в советской пшенице и нефти победила гитлеровское нежелание обеспечить Россию оружием (не оружием, а оборудованием, технологиями. — Ред.). Новые закупочные кредиты составили 650 млн марок. Германия должна была получить 1 млн т зернопродуктов с одного урожая, что было тяжелым бременем для советского народа, и обязана построить русским тяжелый крейсер. России было дано восемнадцать месяцев на выполнение ее поставок. Германии, обязанной выплачивать целиком техникой и оружием (уже говорилось выше — оборудованием (в основном). — Ред.), было отведено 27 месяцев, но Сталин настаивал на праве прекратить действие договора, если не будут достигнуты полугодовые балансы.
Сталин попал в невиданную ловушку. Доказав способность своей страны удовлетворить эти требования, а в 1941 г. даже и превзойдя их, он убедил Гитлера, что Россия является бескрайней фермой, которую могут колонизовать немцы. Фактически Гитлер оживил мечты 1925 г., которые он зафиксировал в «Майн кампф». Очень быстро Сталин был вынужден рассматривать соглашение февраля 1940 г. не как источник экономической мощи для Советского Союза, а скорее как выплату Danegeld (налог на землю, он же денежная дань, которую английский король Этельред платил датским викингам за приостановку набегов, что не помогло — датчане снова завоевали Англию в 1016 г. — Пер.), которую было бы разумно увеличивать, когда Германия набирала силу, но которую он мог приостановить, если бы эта сила оказалась на стороне западных союзников. Таким образом, в конце марта, когда «зимняя война» была завершена из-за опасения интервенции союзников (Англии и Франции. — Ред.) в Финляндию (подобная трактовка — на совести автора. — Ред.), Шуленбург заметил, что речь Молотова, примирительная по характеру к Западу, была так рассчитана по времени, чтобы совпасть с приостановкой отгрузки пшеницы и зерна в Германию. Однако 9 апреля Шуленбургу пришлось докладывать о германских десантных операциях в Норвегии и Дании. Весь любезность, Молотов сейчас возлагал вину за задержку поставок на счет исключительного рвения подчиненных органов, хотя Микоян, злой герой этой пьесы, был почти такой же важной персоной, как и он сам. Шуленбург считал, что Сталин опасался высадки британского и французского десантов на Севере. Теперь страхи Сталина ввязаться в войну с Западом были устранены.
Завоевание Франции и стран Бенилюкса (Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. — Пер.) по тем же мотивам стало источником облегчения для Сталина, но такие рассуждения оказались уже неприменимы, когда Германия увеличила свою мощь, ставшую совсем избыточной. Поэтому с данного момента бок о бок с уплатой Danegeld шло неосторожное манипулирование позициями в Восточной Европе, которое, хотя и, в конце концов, расширило советское политическое господство до Эльбы и Адриатики (автор, видимо, спутал предвоенные и послевоенные годы. — Ред.), стоило Советскому Союзу многие миллионы жизней и затормозило его экономическое развитие как минимум на десять лет. (Если бы не Мюнхенский сговор 1938 г. и если бы в 1939 г. была создана система коллективной безопасности, предлагаемая СССР, предпосылок для войны не было бы, а Гитлер и его команда были бы простыми авторитарными правителями, а не военными преступниками. — Ред.) Таким образом, 18 июня, когда Молотов посетил Шуленбурга, чтобы поздравить Гитлера с французской просьбой о перемирии, он присовокупил к этому новости о первых шагах по включению Прибалтийских государств в Советский Союз. Сталин, однако, с умом подсластил пилюлю. Он лично написал коммюнике в агентство ТАСС, которое появилось 25-го числа. В нем говорилось следующее: «Ввиду злонамеренных слухов, распускаемых [западными] союзниками», заявляем, что посылка «не более чем восемнадцати — двадцати дивизий» в Прибалтийские государства не имеет цели оказания давления на немцев, но является «гарантией выполнения соглашений о взаимопомощи между СССР и этими странами». Опять были четко продемонстрированы преимущества теологического обучения (прежде всего, что бы ни говорили, государственного ума. — Ред.).
Но сталинский сахар предназначался для другой пилюли, которая не предусматривалась в секретном протоколе. Сталин предложил использовать силу, если понадобится, от имени страдающих украинцев в румынских Бессарабии (российская территория, оккупированная Румынией в 1918 г. — Ред.) и Северной Буковине (исконная славянская земля, с Х в. в составе Киевской Руси, позже Галицкого и Галицко-Волынского княжества. Затем захватывалась татарами и венграми, в XIV в. Польшей, в XVI в. Турцией. С 1775 по 1918 г. в составе Австрийской (с 1868 г. Австро-Венгерской) империи. С 1918 по 1940 г. в составе Румынии. — Ред.). В знаменитом секретном протоколе от 23 августа Риббентроп недвусмысленно отказался от политических интересов Германии в этом районе, но, как он весьма сбивчиво писал Шуленбургу, он полагал, что сделал устную оговорку в отношении чисто экономических интересов Германии. И сейчас была опасность того, что Румыния окажет сопротивление и тем самым отдаст Советскому Союзу знаменитые нефтяные месторождения в Плоешти, от которых зависит Германия.
Теперь Гитлер, должно быть, очень обеспокоился, даже в этот высший момент своего триумфа над державами Версаля. На самом деле его тревога зародилась еще 24 мая, до британской эвакуации из Дюнкерка, когда адмирал Канарис доложил, что против Бессарабии сосредоточиваются тридцать советских дивизий. Гитлер действовал с крайней деликатностью; он поручил Риббентропу подготовить ноту Молотову, которая не являлась протестом по причине отсутствия консультации, но фактически поощряла действия Советского Союза. Германия брала на себя обязательства посоветовать Румынии принять советские требования. Только в отношении включения румынской провинции Буковины, которая никогда не была российской территорией (это исконная русская (времен Киевской Руси) земля. — Ред.) и которая не упоминалась в секретном протоколе, витал призрак протеста.
Русские вошли в Бессарабию и в Северную Буковину 28 июня, но это было только начало проблем. Венгрия и Болгария получили стимул на выдвижение ревизионистских претензий к Румынии, относящихся к концу Первой мировой войны, когда Румыния выкроила себе «империю» из обломков старой Австрийской и Российской империй. 25 августа, после того как были прерваны переговоры в Турну-Северине, Венгрия была на грани вторжения в Румынию. Гитлер узнал через Канариса (который имел в Румынии секретную переодетую агентуру, что русские будут использовать это как предлог для перехода реки Прут, чтобы восстановить порядок на нефтяных месторождениях в Плоешти, хотя эти промыслы представляли экономический интерес для Германии, но ни в коем случае не для русских. Гитлер приказал немедленно перебросить две танковые дивизии в юго-западный угол Польши, чтобы, если понадобится, противостоять русским. Но в этот момент роль миротворца сыграл Муссолини. Спустя четыре дня Риббентроп встретил в Вене, во дворце Бельведер, полномочных представителей Италии, Румынии и Венгрии. Здесь Румынию убедили отдать район с населением 2400 тыс. человек в обмен на германскую гарантию ее оставшихся и намного уменьшившихся территорий. Это было очень плохое решение, но войны между Венгрией и Румынией удалось избежать.
Гитлер утверждал, что действия Советского Союза в оккупации Бессарабии и Северной Буковины были спровоцированы Англией. В течение ряда месяцев после этого события он постоянно говорил Альфреду Йодлю, начальнику штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта (ОКВ), об истинной причине, почему Англия не прекратила войну после эвакуации из Дюнкерка. Это произошло из-за «частных или тайных соглашений» с Советским Союзом, что она должна либо сокрушить Германию политически, либо напасть на нее. И все же у Гитлера не было оснований думать о чем-то подобном. 13 июля Молотов действительно вручил Шуленбургу меморандум, в котором содержалось описание беседы Сталина со Стаффордом Криппсом. Британский посол заявил Сталину, что «его правительство считает, что прямой задачей Советского Союза является поддержание объединения и руководства Балканскими странами». На эту сладкую неопределенность, столь живописную в своем историческом парадоксе сегодня, Сталин ответил весьма резко. Он не признал, что существует какая-либо опасность установления гегемонии Германии в Восточной Европе. Он хорошо знал нескольких германских государственных деятелей, и он не обнаружил никакого желания с их стороны поглотить европейские страны. Никакая держава не имеет права на исключительную роль в консолидации и руководстве Балканскими странами. Советский Союз также не претендует на эту миссию, хотя он заинтересован в балканских делах.
Очевидно, Гитлер не поверил ни единому слову из этого важного разговора. На него большее впечатление произвело провозглашение в конце июля советской власти в трех Прибалтийских государствах — вещь, за которую он торговался и в которой мог винить только самого себя. И так вышло, что несмотря на то, что 16 июля 1940 г. он подписал первую директиву по вторжению в Англию, тринадцать дней спустя Гитлер обсуждал с Гальдером и Йодлем планы вторжения в Россию на случай, если вторжения в Англию не произойдет.
«Барбаросса»
Когда две державы столь напуганы и с таким подозрением относятся друг к другу, как это было между Германией и Советской Россией после завоевания Гитлером Запада, вооруженный конфликт представляется неизбежным. И все же не было ничего такого в том, что Советский Союз совершил в июле 1940 г., чего бы полностью не следовало ожидать в рамках секретного протокола от 23 августа 1939 г. То, что в июле 1940 г. наступил момент, когда Гитлер объявил о своем решении напасть на Россию, было вызвано двумя причинами. Во-первых, это было связано с его неохотой «крестьянина из глубинки» заниматься планами своих командиров по морскому вторжению в Англию — нечто не имеющее аналогов со времен изобретения пороха. Нашелся даже какой-то младший штабной офицер, который перевел отрывки из Юлия Цезаря как единственную существующую в истории модель. Во-вторых, это произошло благодаря мнению, которое укрепилось в уме Гитлера вместе с успехом торгового пакта с СССР, — мнению, что он, став хозяином европейской части России, будет обладать беспредельными природными ресурсами. Это обладание свело бы на нет британскую морскую блокаду Германии или даже совместную англо-американскую блокаду континента. Капитуляция Советского Союза помогла бы справиться с англо-американской морской мощью. Гитлер редко принимал всерьез операцию «Морской лев», кроме как способ обмана, ведения отвлекающих действий. Согласно данным Гельмута Грайнера, официального лица, отвечавшего за ведение дневника событий в ОКВ, Гитлер открыто заявил на заседании штаба 21 июля, что инструкции по вторжению существуют только на случай, если все остальное не получится, и что он лично считает, что Англия будет усмирена, когда Советский Союз уже не сможет представлять угрозу для Германии. Как говорит Франц Гальдер, во время этого совещания Гитлер спросил у своего главнокомандующего, сколько дивизий тому потребуется для завоевания Советского Союза, и Вальтер фон Браухич оптимистически ответил: «От восьмидесяти до ста».
Спустя неделю, 29-го, Гитлер внезапно спросил Йодля, не может ли тот начать сосредоточение этих войск немедленно, чтобы нападение на Советский Союз произошло осенью. Йодль ответил, что такая концентрация требует минимум четыре месяца, а к этому времени уже наступит зима. Потом Йодль вернулся в свой поезд, ожидавший его в Рейхенхалле возле Берхтесгадена, и сказал своему заместителю Вальтеру Варлимонту, что полагает, что отговорил Гитлера от войны с Советским Союзом. И действительно, вскоре после этого Варлимонт услышал от Гитлера, что выполнение решения лишь отложено. Через два дня после встречи с Йодлем, 31 июля, Гитлер повторил свои аргументы Францу Гальдеру, закончив это заявлением: «Если мы начнем в мае 1941-го, у нас будет пять месяцев на то, чтобы закончить эту работу».
Начиная с этого момента, планы оккупации румынских нефтяных месторождений и долгосрочное планирование всеобщего вторжения в Советский Союз разрабатывались параллельно: первым занимался Йодль из штаба оперативного руководства ОКВ в Берхтесгадене и Берлине, а вторым — Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, в Фонтенбло. Практически эти два человека были соперниками и независимыми начальниками штабов. До самой середины октября в Верховном главнокомандовании (ОКВ) должны были считать, что высадка в Англии неизбежна. Поэтому план нападения на Советский Союз, курировавшийся Гальдером, поначалу был известен лишь очень ограниченному кругу штабных офицеров. Например, 8 августа Гальдер предупредил военного атташе в Москве генерала Эрнста Кестринга смотреть в оба, потому что ему скоро предстоит отвечать на многие вопросы.
Черновой план нападения на Советский Союз существовал уже 3 сентября. Как показал в Нюрнберге фельдмаршал Фридрих Паулюс, бывший в то время заместителем Гальдера и первым обер-квартирмейстером, это в принципе был тот план, который и был в конце концов принят. По нему требовалось использование румынской и финской территории, а также Восточной Пруссии и Польши, и он предусматривал применение от 130 до 140 дивизий. Цель состояла в уничтожении советских вооруженных сил в западной части страны с помощью настолько плотных окружений, чтобы никакие крупные формирования не могли ускользнуть в глубь страны. Таким способом намечалось до наступления зимы достичь линии А — А, то есть фронта, простирающегося от Архангельска до Астрахани, далеко к востоку от Москвы и неподалеку от Урала. Это была линия, с которой можно было бы заключать мир, потому что на таком расстоянии считалось, что Германия уже не сможет подвергнуться воздушному нападению. Дальнейшие детали плана — танковых прорывов и боев с окруженным противником — разрабатывались в военных штабных играх, проводившихся в ноябре — декабре в Фонтенбло с участием ряда штабных офицеров высокого ранга.
Могут быть высказаны возражения, что Паулюс был принужден заявить вышесказанное русскими, которые использовали его как свидетеля обвиняющей стороны против германского Верховного командования; но история Паулюса о разработке операции полностью подтверждается архивариусом ОКВ Гельмутом Грайнером. Тем не менее ложные отговорки осени 1940 г. о том, что сосредоточение германских войск вдоль восточной границы не предназначено для нападения на Советский Союз, повторялись даже с нюрнбергской скамьи подсудимых. Во время кампании во Франции все силы германской армии на Востоке были уменьшены с семи дивизий до пяти. Однако уже в начале сентября 1940 г. с Запада в Польшу были переброшены десять дивизий в дополнение к двум танковым дивизиям на румынской границе. Такое количество войск вряд ли могло составлять ударную силу, но они стали авангардом перемещения, превышающего эту величину в десять крат. И эти двенадцать дивизий были бы просто бесценны на Западе, где командующие видами вооруженных сил все еще ожидали начала вторжения через Ла-Манш.
Объяснение Гальдера на судебном процессе над германским Верховным командованием в 1948 г. было просто оригинальным. Оно звучало таким образом: для прекращения интенсивной контрабанды, которая шла между оккупированной Германией Польшей и Советским Союзом, Гиммлеру было разрешено построить укрепленную границу, так называемую линию Отто. Работы велись мобилизованными евреями из Польши, а для их охраны Гиммлер потребовал чудовищно увеличенного набора в эсэсовские батальоны. Таким образом, чтобы предотвратить расширение войск СС, «которые, в некотором роде, являлись антитезисом армии в своей военной идеологии», Гальдер двинул десять пехотных дивизий вермахта — огромная сила, надо полагать, — на охрану нескольких тысяч покорных еврейских рабочих или для воспрепятствования контрабанде.
С этого момента Гитлер пытался выиграть время. Между устными распоряжениями 31 июля 1940 г. и публикацией первых оперативных приказов прошло четыре с половиной месяца. Начальник штаба Верховного главнокомандования (ОКВ) Вильгельм Кейтель, как утверждают, по этому и по многим другим таким же сомнительным случаям посылал Гитлеру возражения и занимался увещеваниями. Тем не менее он был рад узнать в октябре, что никаких дальнейших письменных приказов отдано не будет, поскольку все еще предстоят дискуссии с русскими. Не то чтобы Гитлер чего-то ожидал от этих дискуссий. История показала, что он был почти не в состоянии перестроить свой образ мыслей. Но Гитлер все еще не был уверен в правильности порядка приоритетов. Между августом и декабрем 1940 г. перед ним вытанцовывались другие перспективы: выведенная из войны одними бомбардировками и блокадой Англия, впечатляющая кампания по захвату всего Средиземноморского бассейна и Ближнего Востока — с помощью Испании, Италии и вишистской Франции. А тем временем Советский Союз мог откупаться от Гитлера зерном и нефтью.
Но чтобы поддерживать торговое соглашение в рабочем состоянии, Гитлеру пришлось принять к сведению глубокое недовольство советского правительства в отношении Венского арбитража (отъема территории у Румынии в пользу Венгрии). Советские лидеры считали, и, возможно, вполне искренне, что имеют право на повторную оккупацию Бессарабии (возвращение российских земель, оккупированных в 1918 г. Румынией. — Ред.) в рамках секретного протокола. Они рассматривали захват Северной Буковины не более чем как чаевые за то, что отдали немцам кусок Литвы во время спектакля «Лебединое озеро». Но данный случай отличался от гитлеровского арбитража в Вене, который гарантировал военную помощь Румынии в обмен на ее территорию. Данный факт в Москве сочли противоречащим секретному протоколу от 23 августа 1939 г., который подтвердил отказ Германии от каких-либо интересов в Юго-Восточной Европе. Поэтому 21 сентября 1940 г. Молотов вручил Шуленбургу пространную сердитую ноту, заканчивающуюся заявлением, что его правительство готово вести переговоры об аннулировании статьи 3 этого соглашения. Поскольку это правило предусматривало совместные консультации и обмен информацией, это было равносильно угрозе разрыва пакта.
В октябре последовало дальнейшее ухудшение отношений. Молотов настаивал на том, что существует секретный военный договор между Германией и Финляндией. Более того, Румыния начала принимать немецкие войска — так называемую учебную миссию, — которая выросла в полевую дивизию. Риббентроп объяснял, что это делается с целью защиты нефтяных промыслов от диверсий британцев, но Молотов заявил Шуленбургу с улыбкой, что у британцев сейчас иные проблемы и они должны быть рады уберечь собственные жизни. Тем временем германская торговая миссия сообщила, что гитлеровская новая программа перевооружения не позволяет удовлетворить советские заказы на вооружения (оборудование и технологии. — Ред.). Русскими овладели столь сильные подозрения в отношении будущего, которое ожидает этот пакт, что теперь они хотели заказывать лишь то германское оборудование, которое может быть поставлено в короткие сроки. Советский Союз полностью поставил запланированный один миллион тонн зернопродуктов, но если бы поставки прекратились, то Германия в 1941 г. оказалась бы без каких-либо национальных резервов зерна. И на этом фоне Риббентроп горячо повторил свою просьбу о приезде советской делегации в Берлин, причем делегации, возглавляемой самим Молотовым. Запрос был отправлен 13 октября, но Сталин не принимал его до 27-го числа.
Трехдневный визит Молотова в Берлин начался 12 ноября. Официальная цель визита — обсуждение договора, по которому Советский Союз становился членом Тройственного союза, включавшего Германию, Италию и Японию. Однако в первый день переговоров Гитлер послал в ОКВ секретную директиву, известную как Weisung Nr. 18 (Директива № 18. — Пер.). В ней объявлялось, что независимо от переговоров с Молотовым все приготовления на Востоке, которые делались на основании устных приказов, должны продолжаться и что план боевых действий будет сообщен, как только получит одобрение Гитлера.
В отличие от пылкого Риббентропа, который хотел сыграть роль Бисмарка, Гитлер ни в коей мере не был заинтересован в предлагаемом договоре. Для него поведение Молотова на конференции и после него должно было стать проверкой силы Советского Союза. Молотов мог отвергнуть вкрадчивые уверения Риббентропа о том, что вторжение в Англию неминуемо и что Британская империя близится к своему полному закату. Он мог и отклонить предложение поделить британское имущество в случае банкротства хозяина, а эту возможность договор дал бы ему — в компании с Италией и Японией. Молотов также мог не поверить заверениям Гитлера о чисто экономических и неполитических интересах Германии в Финляндии и Юго-Восточной Европе, и он мог открыто встать на сторону Англии, которая, реагируя на самую последнюю агрессию Муссолини 28 октября, уже высадила свои войска в Греции. С другой стороны, Молотов мог принять все германские заверения и, сделав это, тем самым раскрыл бы, что Советский Союз созрел для убийства. Если, однако, Молотов сделал бы хоть какой-то намек на англо-американский альянс или гарантии, он бы показал, что Сталин наконец-то делает то, что должен был делать во времена мюнхенского и пражского кризисов (СССР это и делал. Но Англия и Франция предпочли договориться с Гитлером за счет Чехословакии. — Ред.). Это была бы игра очень сильной картой.
На самом же деле Молотов не сделал ни того ни другого. На него наверняка не произвели впечатления насмешки над Англией и Америкой. Гитлер говорил ему, что английские ответные меры смехотворны, как это он мог видеть сам по Берлину, где не заметно следов бомбежки, и все же Молотову пришлось провести последний вечер в бомбоубежище Риббентропа. Перед отъездом он лукаво заметил, что не сожалеет, что пришлось пережить британский воздушный налет, потому что этой бомбежкой он обязан тому, что имел столь исчерпывающий разговор с министром иностранных дел рейха. Сам Гитлер угостил Молотова одной из своих нескончаемых речей, которую пришлось переводить фразу за фразой через переводчика. Молотов ответил комплиментами вперемежку с упреками. Было заявлено то, к чему Гитлер совершенно не привык и что заставило его затаить обиду, хотя для этого было мало причин. Действительно, Молотов дал понять, что не убежден в крушении Британской империи, что не удовлетворен объяснениями Германии в отношении ее роли в Румынии или ее договора с Финляндией. С другой стороны, Молотов не сделал ни малейшего намека на то, что Советский Союз будет поддерживать англосаксонский блок.
И в этом таилось признание слабости Советского Союза. С одной стороны, рождественская пантомима, устроенная армией Муссолини в Греции, меньше всего была способна воздействовать на грубую русскую натуру, и это стало наихудшей рекламой для будущего партнера по договору, который намечался помощником в дележе Британской империи. С другой стороны, Сталин и другие имевшие вес деятели политбюро не могли забыть, что Черчилль поддержал интервенцию британских войск в гражданскую войну, не могли забыть, что государственные деятели Версаля сделали и Германию, и Россию странами-жертвами. Если Германия и Советский Союз ссорятся сейчас, то в глазах Советского Союза это семейная ссора. И Гитлер прочел в вопросах и ответах Молотова как раз то, чего хотел. Он понимал, что русские продолжат выплату Danegeld[2] немцам, замаскированную под несбалансированный торговый договор, в надежде, что Гитлер не станет аннексировать новые страны.
Ответ Сталина на предложение договора был передан Молотовым Шуленбургу 26 ноября. Советский Союз присоединится к тройственному пакту при условии, что немцы выведут своих добровольцев из Финляндии, при условии, что Советскому Союзу будет позволено выступать в качестве державы-гаранта для Болгарии, при условии, что Советскому Союзу будет разрешено арендовать военно-морские базы в Болгарии и Турции, которые позволят ему осуществлять контроль над Босфором и Дарданеллами. Условия были неприемлемыми, и выдвигались они именно с такой целью. И отныне планы подписания договора просто были заморожены.
Спустя девять дней Гитлер принял Браухича, Кейтеля, Гальдера и Йодля в рейхсканцелярии, чтобы объявить им, что он вот-вот отдаст оперативные приказы, которые задержал на время визита Молотова. Гитлер принял решение изменить кодовое название с «Фрица» на «Барбароссу». Если «старый Фриц», Фридрих II Великий, сделал Пруссию великим европейским государством, что же можно было сравнить с деяниями императора Фридриха I Барбароссы, который объединил все немецкие княжества и послал их в бой против старого восточного врага? Гитлер был восприимчив к историческим приметам, и во время наступления на Москву он запретил своим штабным офицерам читать Коленкура (1773–1827; в 1807–1811 гг. французский посол в России. Пытался отсрочить войну, предупреждал Наполеона. В походе 1812 г. неотлучно был при Наполеоне. Автор мемуаров, содержащих ценные и малоизвестные сведения. — Ред.). Все это выглядит тем более странным, притом что Гитлер выбрал имя великого Барбароссы (Фридрих I Гогенштауфен (Friedrich I Rotbart, ок. 1125–1190) — король Германии (1152–1190), император Священной Римской империи (1155–1190). Прозвище Барбаросса он получил в Италии из-за своей рыжей бороды (от ит. barba, «борода», и rossa, «красная»). По пути в Палестину войско крестоносцев понесло большие потери в стычках с мусульманскими войсками султана Саладина. Армия, сопровождаемая армянскими проводниками, подошла к реке Салеф. При переправе через нее император упал с коня, был подхвачен течением и захлебнулся. — Пер.), который, как знает каждый ходивший в германскую школу, утонул в реке. Такого рода вещи заставляли старых вояк качать головами, и Гитлер, находившийся в действующей армии пять военных лет, должен был это знать, как никто другой. Знаменитое Gefuehl (чутье. — Пер.) его подвело.
Франц Гальдер отвечал за стратегический план, включая командно-штабное учение, проведенное в Фонтенбло. В свете результатов этой военной игры Гальдер потребовал 105 пехотных и 35 танковых дивизий, то есть самую мощную армию в истории. Из записей Грайнера вытекает, что Гальдер совершенно не разделял уверенности Гитлера в быстром успехе первых боев на окружение противника, но скоро научился механически повторять мнение Гитлера. В начале мая 1941 г. Гальдер выступал в штабе 17-й армии в Жешуве в Польше. Гальдер заявил, что первые сражения приведут к крушению России в течение нескольких недель, но один из свидетелей заметил, как дрожали его губы. И все-таки Гальдер прошел через это, хотя в сентябре 1938 г. он допускал в мыслях заговор против Гитлера, а в ноябре 1939 г. возражал против вторжения в западные страны. После своего смещения с поста в 1943 г. Гальдер снова связался с кругами сопротивления и был арестован после заговора 20 июля 1944 г. по причине перехваченной переписки с канцлером в изгнании Йозефом Виртом. Гальдер не был «дьявольским генералом». Доказательства против него были слабы, его так ни в чем и не обвинили, и он был освобожден союзниками.
Директива № 21, план «Барбаросса», была отдана 18 декабря — через день после того, как президент США Рузвельт пообещал поставки Британии по ленд-лизу. Это был тот самый план, над которым Паулюс работал в сентябре, план, который предусматривал выход на линию Архангельск — Астрахань. Начало военных действий намечалось на 15 мая 1941 г. Предполагалась помощь со стороны Румынии и Финляндии, но пока еще без Венгрии и Италии. Для многих командующих группами армий и армиями это был первый намек на то, что теперь Гитлер планирует эту операцию не на случай чрезвычайной ситуации, а как откровенную и неприкрытую агрессию. Тем не менее в течение следующего месяца было проведено несколько штабных совещаний с Гитлером, и никто из них не высказал каких-либо возражений морального характера. Командующие группами армий фон Лееб, фон Бок и фон Рундштедт выдвинули, как это делал до них Гальдер, ряд технических возражений против уничтожения советских армий так близко к западной границе, но Гитлер заверил их, что при первых немецких успехах вся советская политическая система рухнет. Фон Лееб, генерал старой школы, которого пожаловал дворянством кайзер Вильгельм II в Первую мировую войну, оказался самым упрямым из всех их. Он спорил со своим главнокомандующим Браухичем, что Англия вывела свои войска из Дюнкерка без потерь (в ходе Дюнкерской операции английская армия потеряла более 68 тыс. человек, всю артиллерию, танки и другое вооружение, более 63 тыс. автомашин, около 0,5 млн т военного имущества. Было потоплено 224 английских и ок. 60 французских кораблей и судов. Удалось эвакуировать 215 тыс. англичан и 123 тыс. французов и бельгийцев. 40 тыс. французов в районе Дюнкерка попали в плен. — Ред.) и что Германии предстоит война на двух фронтах. Тем не менее три дня спустя он с готовностью обсуждал со своим экспертом генералом Готом планы ведения танковой войны.
Однако Гитлер охарактеризовал свои приказы как «предупредительные на случай изменения позиции русскими». Истинной причиной для этой оговорки было скопление грозовых туч на Балканах. В последний отрезок января русские были обеспокоены возросшим потоком немецких подкреплений, двигавшихся через Венгрию в Румынию. Молотову было сказано, что их численность составляет 200 тыс. человек и что они направляются маршем через Болгарию для атаки британцев во Фракии. Молотов возразил, что нарушение суверенитета Болгарии вынудит Турцию перейти на сторону Британии для защиты проливов, — и он вновь подтвердил, что Болгария находится исключительно в сфере интересов Советского Союза. Тем не менее германские войска 28 февраля вошли в Болгарию, а три дня спустя Болгария вступила в Тройственный союз. А тем временем численность немецких войск в Румынии выросла до 700 тыс. человек.
Когда Гитлер снова обратился к своим генералам 9 января, акцент делался главным образом на Балканскую кампанию, но он обвинил британцев в том, что те рассчитывают на советскую интервенцию, и заявил, что Сталин — это хладнокровный шантажист, который отречется от любого договора. Далее Гитлер говорил об успехах настолько огромных, что даже промышленные ресурсы Баку и Свердловска должны быть уничтожены.
В конце месяца Гальдер и Рундштедт руководили еще одной военно-штабной игрой в Сен-Жермене. В ней проверялись возможности боев с окруженными войсками вокруг Киева с участием румын, наступавших на Советский Союз с юга. Германскому Верховному командованию фортуна явно не благоволила, потому что некоторые из его членов попали в руки Советов. История о военных играх в Фонтенбло была выдана фельдмаршалом Паулюсом, который сдался в Сталинграде. История о военных играх в Сен-Жермене была выдана генералом Винценцем Мюллером, заместителем командующего 4-й армией, который сдался русским в ходе величайшей для немцев катастрофы в июне 1944 г. на фронте группы армий «Центр» (катастрофы в ходе Ясско-Кишиневской операции или в ходе Висло-Одерской операции были для немцев не менее чудовищными. — Ред.).
Гитлер внимательно изучил результаты этих стратегических игр, но фактически они были задуманы для того, чтобы сообщить ему то, что он больше всего хотел услышать. Фюрер был во власти идеи гниения советского «государственного трупа», которая около четырнадцати лет назад вдохновила его на четырнадцатую главу «Майн кампф»; им владела мысль об «убогости», проявленной Красной армией в «зимней войне» против Финляндии (очень скоро, зимой 1941/42 г., немцы ощутят на своей шкуре, что такое воевать в мороз, а морозы зимой 1939/40 г. в ходе «зимней войны» были пострашнее, чем в 1941–1942 гг. — Ред.), он упорно верил в конфликты между советскими политбюро и Генеральным штабом, выявившиеся в процессах 1937–1938 гг. Из-за исторического невежества или по причине принятия желаемого за действительное Гитлер забыл о поразительном количестве казней французских генералов, что проложили дорогу к первым военным победам Французской революции и, в конечном итоге, к Наполеону. И прежде всего, Гитлер был во власти своей легкой победы во Франции и странах Бенилюкса. Он хотел воевать в одиночку, не делясь добычей. Румынию и Финляндию ему пришлось привлечь, чтобы нанести удары с их территорий, но он сознательно обманывал Муссолини даже на дружеской встрече 20 января, а Японию он намеренно удерживал, чтобы спровоцировать ее на нападение на Сингапур и на расчленение Британской империи.
3 февраля на совещании у фюрера Гальдер сообщил Гитлеру такую новость, которую тому не хотелось бы слышать. Он обнаружил, что Советский Союз сосредоточил на западе 100 пехотных дивизий, 25 кавалерийских дивизий и 30 механизированных дивизий — силу, которая даже превосходит ту армию, которую Гитлер запланировал 18 декабря. Более того, Гитлер имел в своем распоряжении восемь недель на размещение своих войск, и Йодль заявил, что даже четырнадцати недель будет недостаточно. Эти планы, раскрытые широкому кругу лиц 30 марта, будут изучаться в следующей главе. Они были основаны на гитлеровской концепции, что самые лучшие земли Советского Союза следует колонизовать чужестранцами, а остальную территорию отвести на формирование слабых разобщенных «социалистических» государств.
Особый характер гитлеровской кампании предопределял не только ее провал, который был наверняка неизбежен, но и абсолютное национальное самоубийство. И основа этого особого характера заложена не в «Майн кампф», а в событии, которое произошло 10 января. Невероятно, но в то же время, когда возражения Молотова по поводу истинной сути предстоящей кампании Гитлера на Балканах не получили ответа, торговый договор, висевший в воздухе с прошлого октября, был подписан. Русские были обязаны поставить 1400 тыс. т зерна урожая 1941 г., и поставки должны быть завершены к сентябрю. Это был больший урожай, нежели тот, что спас монархию Габсбургов от голода в 1918 г., когда была оккупирована вся Украина. Если все это можно достигнуть одним шантажом, тогда что же можно заполучить с помощью безжалостной колонизации? Прошло более трех месяцев, пока эта идея обрела конкретную форму пресловутого «Зеленого досье», но зародыши уже были. И чтобы стимулировать поставки, Гитлер использовал форму шантажа Советского Союза, ясно показывающую, что то, что он хочет, — это война.
25 марта японский министр иностранных дел Йосуке Мацуока приехал в Берлин. Официально было известно, что на своем пути через Москву Мацуока провел переговоры о пакте о нейтралитете с Советским Союзом. Поэтому все ресурсы Гитлера и Риббентропа были использованы для того, чтобы убедить японского государственного деятеля в том, что сейчас самый подходящий момент за столетие, чтобы напасть на Сингапур. Вопрос о включении Японии в партнеры при вторжении в советские владения не стоял, напротив, Гитлер сам желал советско-японского пакта о нейтралитете для того, чтобы повернуть японские устремления в сторону Британской империи. То, что в результате Япония нападет и на Соединенные Штаты, с Гитлером не обсуждалось, и этого он не приветствовал. Но, зная, что Мацуока снова увидится с Молотовым и, возможно, со Сталиным, Гитлер и Риббентроп использовали его для этой цели. Гитлер заявил Мацуоке, что и Англия, и США надеются настроить Россию против Германии, но есть практическая гарантия против такой возможности, которая весит намного больше, чем существующие договоренности. В случае опасности Германия, не колеблясь, использует против Советского Союза от 160 до 180 дивизий — но Гитлер не думает, что такая опасность возникнет.
Риббентроп был много более категоричен. Если русские не целиком убеждены, что не станут следующей жертвой, то это доказательство, которого они хотят, и Мацуоке может быть доверено им это сказать. Описав в подробностях недавнее ухудшение отношений между двумя странами, ничего не пропуская, «второй Бисмарк» договорился до того, что заявил о том, что известно, что Россия развивает относительно широкие связи с Англией. Риббентроп не предполагал из того, что он увидел у Сталина, что тот «склонен к авантюрам», но нельзя быть уверенным до конца. Фюрер убежден, что в случае войны против Советского Союза потребуется всего несколько месяцев, чтобы Советский Союз перестал существовать как великая держава. Риббентроп не думает, что Сталин станет проводить неразумную политику, но в любом случае фюрер полагается больше на вермахт, чем на существующие соглашения.
28 марта Риббентроп сделал на этом еще больший акцент. В ответ на вопросы Мацуоки он сказал, что Гитлер никогда не рассматривал вопроса альянса Советского Союза как с Германией, так и с Японией. Это так же невозможно, как и союз огня и воды. Поскольку Советский Союз поставил невозможные условия для присоединения к Тройственному пакту, весь вопрос сейчас рассматривается в совершенно выжидательной форме, и за Россией внимательно наблюдают. Фюрер сокрушит Советский Союз, если Сталин будет поступать «не в гармонии с тем, что Гитлер считает правильным». Мацуока оставался в Берлине до 4 апреля, и Гитлер и Риббентроп вместе повторили угрозу против России четыре раза.
Перед лицом столь многих явных угроз вопрос о том, были ли русские позднее предупреждены надежными разведывательными данными от британского правительства, является академическим (у советского руководства были свои надежные источники информации. — Ред.). Из того, как обошлись с Чехословакией и Польшей, должно быть очевидно, что ни одно правительство не могло быть в гармонии с тем, что Гитлер считал правильным, что со стороны Советского Союза для Гитлера не требовалось никаких проявлений военных угроз, чтобы подать сигнал к агрессии. Почему тогда русские оказались пойманными врасплох 22 июня 1941 г.? Сейчас в Советском Союзе в моде заявлять, что Сталин-де совершил серьезнейшие ошибки, что Сталин упрямо отказывался слушать своих лучших военных советников, что Сталин был в руках Берии и НКВД, которые являлись врагами Верховного командования и «всех хороших русских». Ранее же было принято говорить, что Сталин доверял и ожидал, что немцы будут делать то же самое, что в результате Советский Союз был предательски атакован в тот момент, когда он был практически не вооружен (не завершил гигантскую программу перевооружения. — Ред.) и когда никакого нападения не ожидалось. И только гений Сталина спас ситуацию.
Так где же истина? То, что, несмотря на свою огромную мобилизацию, Советский Союз был застигнут врасплох, принимается без сомнений. Возможно, Густав Хильгер прав, приписывая сокрушительные поражения 1941 г. отсутствию четких приказов сверху, врожденной славянской нелюбви к ответственности и длительной идеологической обработке офицеров и чиновников послеленинского (? — Ред.) периода, которая запрещала им брать на себя какую-либо инициативу. Примитивная партизанская война разгорелась уже позже, в дни Второй мировой войны, и она расцвела пышным цветом благодаря счастливым трудностям в прямых связях с Москвой. Тем не менее по большей части катастрофу 1941 г. надо отнести на счет Сталина. Если у себя дома он являлся безжалостным диктатором, одержимым жаждой власти, и закончил, как когда-то Тиберий, не доверяя никому, то за рубежом Сталин был слабейшим из политиков (Черчилль оценивал его совсем по-другому. — Ред.). Было глупо верить, что германским посягательствам в Восточной Европе, опасность которых Сталин не мог недооценивать, можно было противодействовать без советского альянса с Западом (который саботировал все усилия по созданию системы коллективной безопасности в 1918–1919 гг. — Ред.) или пробных вооруженных конфликтов с немцами.
Еще большей глупостью было бы верить, что надежная оборонительная система могла быть построена путем переброски невероятно больших масс солдат к границе, в то же время опустошая страну ради того, чтобы выполнить умиротворяющие торговые соглашения с Германией. После возвращения Мацуоки в Москву и отчета о его беседах Сталин и стал той патетической фигурой, которая обнимала полковника Кребса на вокзале неделю спустя, человеком, надеющимся против всех своих глубочайших инстинктов старого революционера, что, не делая ничего неверного, он сможет избежать ловушки, в которую попал. Точно так же, как Гитлер игнорировал пессимистические доклады, поступавшие к нему от разведчиков из абвера и из московского посольства, так и Сталин не придавал значения сведениям своей собственной военной разведки. Поскольку эта служба базировалась на коммунистических политических ячейках, давным-давно созданных в каждой европейской стране, это должна была быть самая лучшая военная разведка в мире.
Вскоре после визита Мацуоки Сталин сделал свой слабейший ход. 27 марта, пока Мацуоку оставили клацать зубами в соседней квартире, Гитлер узнал, что дезертировал самый последний рекрут в Тройственный пакт. Молодой король Югославии восстал против своего дяди, короля-регента Павла. (Переворот был совершен прорусски настроенными офицерами при участии русских белоэмигрантов. Таким образом, они помогли своей покинутой Родине. — Ред.) Договор, который Риббентроп подписал в Вене всего лишь два дня назад, договор, который обязывал Югославию воевать против Греции, теперь, скорее всего, будет аннулирован новым правительством в Белграде. Югославы, окруженные со всех сторон самыми новыми союзниками Германии, обратились к Советскому Союзу с просьбой дать гарантии защиты. Сталин не позволил себя вовлечь в конфликт до такой степени. Не собираясь противопоставлять огромный вес Советского Союза против немцев в момент, когда те были застигнуты врасплох, он, вероятно, полагал, что югославы заставят немцев глубоко завязнуть в своей горной стране и что их жертвы позволят ему выиграть драгоценное время. Поэтому все, что Молотов предложил югославскому министру 4 апреля после того, как честно проинформировал немцев, — это пакт о дружбе и ненападении (подписанный 5 апреля). От этого Югославии было немного пользы.
Гитлер напал на Югославию 6 апреля. Это был блестящий блицкриг, вершиной которого стал еще один отвод британских войск с Европейского континента (стремительное бегство без тяжелого оружия и, как в Бельгии и Франции, оставление своих союзников на растерзание вермахта. — Ред.) и немецкая оккупация вплоть до Южной Греции и Крита. Но дату начала «Барбароссы» пришлось перенести с 15 мая на 22 июня, пожертвовав шестью (пятью с небольшим. — Ред.) из четырнадцати недель наиболее удачного времени, отведенного на кампанию в Советском Союзе (на самом деле в случае затяжной весны, как и было в 1941 г., проходимость местности в лесной зоне европейской части СССР в мае — начале июня резко снижалась. Оптимальным сроком начала была все-таки вторая половина июня. — Ред.). Может быть, югославский переворот против короля-регента Павла был всего лишь небольшой драмой в стиле Руритании (Руритания — вымышленное королевство в романе А. Хоупа «Узник Зенды». — Пер.); может быть, высадка и эвакуация двух британских дивизий (Британский экспедиционный корпус насчитывал свыше 60 тыс. человек (1 австралийская и 1 новозеландская дивизии, 1 танковая бригада, 9 эскадрилий). Потеряв 12 тыс. и все тяжелое оружие, он был эвакуирован на о. Крит, где был разбит 20 мая — 1 июня. — Ред.) могли быть очень незначительной военной авантюрой, но две недели боев в Югославии спасли Советский Союз от еще худших бед, чем те, которые выпали на его долю.
Гитлеровское бешенство имело последствием бессмысленную бомбежку Белграда и брань в адрес Сталина в узком кругу лиц, хотя Сталин по этому отвратительному случаю не обозначил протеста даже шепотом. Шуленбург, которого вызвали 28 апреля, пытался убедить Гитлера, что сталинский пакт с Югославией — ничего более, чем «декларация его интересов». Он отметил, что несчастный югославский министр в Москве не смог получить никакой помощи. Но Гитлер не поверил, что русские подписали пакт чисто как инструмент мира. Какой бес, спрашивал он, вселился в русских? Ведь они так же стояли за переворотом в Белграде, как и британцы. Они вынудили его напасть «и на бедную маленькую Грецию, этот маленький отважный народ». Шуленбург сказал Гитлеру правду, что Сталин был буквально в ужасе от Германии, что даже после югославского пакта советский МИД заставил Стаффорда Криппса целых шесть дней дожидаться аудиенции с совершенно незначительным чиновником; что Сталин преданно заявил Мацуоке, что нет и вопроса о сотрудничестве с Англией и Францией, и что, когда поезд Мацуоки отошел от перрона вокзала, Сталин непредвиденно появился на публике рядом с поездом, чтобы было видно, как он приветствует немецкую делегацию. Сталин положил руку на плечо Шуленбурга и подошел к исполняющему обязанности военного атташе полковнику Гансу Кребсу, воскликнув: «А, германский офицер! Мы с вами при любых обстоятельствах останемся друзьями». Из других докладов известно, что Кребс, ставший последним начальником штаба гитлеровских армий и генералом, который пытался вести переговоры о капитуляции Берлина, ощутил на обеих щеках усы великого Сталина.
Шуленбург полагал, что Сталин готов к дальнейшим уступкам. Были даже намеки, что Советский Союз готов поставить Германии к 1942 г. 5 млн т зерна — количество, которое Гитлер в то время считал невыполнимым. К сожалению, это была единственная часть доклада Шуленбурга, которую усвоил Гитлер. Это не совпадение, что на следующий день было издано экономическое дополнение приказов «Барбароссы» для военной бюрократии под кодом «План „Ольденбург“». Стенограмма заседания у генерала Томаса 29 апреля — не самое волнующее чтиво, но она должна быть уникальной среди инструкций мирного времени, потому что касается исключительно захвата продукции. 15 мая миссия Шнурре представила ошеломляющий отчет о том, как работал торговый договор с тех пор, как Мацуока передал в Москву угрозы Гитлера и Риббентропа. В марте поставки росли скачками. Русские обязались поставить 3 млн т зерна к 1 августа 1942 г. К концу месяца они рассчитывали чудовищно превзойти апрельские поставки величиной 208 тыс. т, хотя эта пунктуальность тяжело отражалась на их собственной экономике (среднегодовые сборы зерна в СССР в 1938–1940 гг. составляли 77,9 млн т. — Ред.). Этот доклад также имел быстрые последствия. Спустя неделю, 22 мая, Управление четырехлетним планом Геринга разослало первые секретные инструкции, которые составят основу «Зеленого досье» от 1 июня, и среди них было указание, что порядок должен быть восстановлен только в захваченных районах, обладающих избытком сельскохозяйственной продукции или сырой нефти. Что же касается промышленных районов, то:
«Многие десятки миллионов человек в промышленных районах станут излишними и либо умрут, либо будут вынуждены эмигрировать в Сибирь. Любые попытки спасти население в этих частях от голодной смерти через ввоз излишков из черноземной зоны будут происходить за счет поставок в Европу. Это снизит стойкость Германии в войне и подорвет силу сопротивления Германии и Европы блокаде. Это должно быть четко и абсолютно понято».
Возможно, этот документ или его предшественник от 29 апреля достиг русских, хотя свидетель полковник Кирилл Калинов является вероятным подозреваемым, поскольку он дезертировал из советского военного штаба в Берлине в 1949 г. Как утверждает Калинов, советская разведслужба знала об этом документе до июня, когда была добыта копия (через Швейцарию). Однако похоже, что советский посол в Берлине Деканозов считал ее подделкой, которую подсунули русским, чтобы заставить их увеличить свои поставки нефти. Деканозов обосновал свою точку зрения на сообщении от другого агента, который действительно разговаривал с Герингом. Этот агент, бывший друг Карла Радека, выяснил, что скоро на советской границе будут сосредоточены 150 германских дивизий и что это, по словам Геринга, станет величайшим шантажом в истории. Маленький ультиматум поможет, но дело будет в безобидной нефти и сырьевых материалах. Эту историю из книги сплетен можно принимать за то, чем она является, но, по крайней мере, она иллюстрирует базовую истину, а именно: несмотря на свою шпионскую сеть, Сталин предпочитал верить тому, что ему хотелось услышать. Его убежденность, что немцы, несмотря на все их угрозы, ничего не станут делать, пока русские не поставят все товары, стала жалкой навязчивой идеей. Поэтому в ночь на 22 июня, когда германские штурмовые отряды дожидались сигнала на начало атаки, в частности, на реке Сан у Перемышля, советские составы с нефтью продолжали грохотать по мосту, прибывая на германскую территорию.
28 апреля, вызывая Шуленбурга, Гитлер все еще не установил дату для отложенного начала «Барбароссы». Многие германские дивизии были все еще на пути на север с Балканского фронта, а некоторые увязли в этих трудных местах на неопределенное время. Но если дата не будет установлена в ближайшее время, все русское предприятие придется отложить до 1942 г. Гитлера весьма устраивало, что постоянный военный атташе в Москве генерал Эрнст Кестринг был в отпуске. Его место было занято полковником Гансом Кребсом. То ли несмотря на сталинские объятия на вокзале, то ли благодаря им Кребс доложил Гитлеру 5 мая, что советское высшее руководство ему представилось решительно неудовлетворительным.
Спустя неделю дата 22 июня для отложенного вторжения по плану «Барбаросса» была зафиксирована. Решение было принято всего лишь через два дня после того, как Рудольф Гесс, глава партийной канцелярии и законный заместитель Гитлера, совершил свой неудачный полет из Баварии в Шотландию. Гесс надеялся заключить сепаратный мир с Британией, но после войны первые допрашивавшие его следователи объявили, что Гесс не привез никаких позитивных предупреждений о намерениях Гитлера напасть на Советский Союз. (Большую роль в организации полета и возможных контактов с англичанами сыграл Альбрехт Хаусхофер, сын Карла Хаусхофера (1869–1946, один из отцов геополитики), а Карл Хаусхофер был учителем Гесса в Мюнхенском университете. — Ред.) Реакция Гитлера в этом случае была простой. Тот факт, что британцы обращались с Гессом как с пленным и разгласили его эскападу вместо того, чтобы отправить его назад как секретного посредника, означал, что британский нейтралитет нельзя купить ни за какую цену. Так как голубь не вернулся к ковчегу, Сталину, видевшему это, нельзя давать времени, чтобы воспользоваться этой ситуацией. Поэтому через два дня после британского сообщения Гитлер назначил дату вторжения по плану «Барбаросса».
Оставшиеся шесть недель Гитлер совершал все возможные провокации, а Сталин оставался погруженным в свой чрезмерный нейтрализм. Гитлер уже имел на руках договоренности с Финляндией, Румынией и Венгрией, так что советская разведывательная служба не могла ошибиться в своих выводах из мобилизации и передислокации войск в этих странах. Единственный союзник Германии, выпадавший из этой картины, — Италия, но такое отношение к ней стало уже традиционным. Единственный случай во время войны, когда Гитлер не продемонстрировал Муссолини его никчемность, произошел тогда, когда он спас дуче от его похитителей.
Даже на встрече между Гитлером и Муссолини на перевале Бреннере 2 июня Риббентроп выдал не более чем уже ставшие общеизвестными угрозы того, что может случиться с Советским Союзом. Тем не менее итальянцы были хорошо осведомлены. 14 мая итальянская секретная служба узнала в Будапеште, что дата назначена на 15 июня. Муссолини сам говорил о неминуемом вторжении 4 июня и надеялся, что немцам «ощиплют перья» в России. Когда, однако, война стала фактом, он яростно стремился заполучить свою долю добычи, оказывая военную помощь.
14 июня Гитлер вызвал своих генералов для заключительного совещания, от которого сохранились только приглашение и общая повестка дня. Гитлер в течение полутора часов говорил о необходимости превентивной войны и наглядно обрисовал бесполезность его дискуссий с Молотовым в ноябре прошлого года. Эта речь стала кульминационной точкой дня совещаний, в течение которого порог рейхсканцелярии переступили сорок пять генералов и адмиралов. Подкрепившись запоздалым обедом, командующие родами войск оказались во власти чар фюрера. Фриц Гот нашел выступление вождя впечатляющим. Эрих Гепнер, которому было суждено играть роль участника «июльского заговора» и который не блистал умом (по мнению автора. Однако командовал 4-й танковой группой (с 1 января 1942 г. 4-я танковая армия). 8 января 1942 г. был снят Гитлером с должности. — Ред.), заявил: «И сейчас я действительно убежден, что война против России необходима». Кейтель тоже дал показания, что лекция содержала «новые и очень впечатляющие идеи, и они глубоко подействовали на нас». Но Кейтель на судебном процессе по крайней мере называл вещи своим именами. Эта речь Гитлера, заявил он, продемонстрировала не только необходимость нападения на Советский Союз, но также и необходимость отбросить признанные ограничения в ведении войны и принять на вооружение особую жестокость, требуемую при конфликте идеологий.
В тот же день советское официальное агентство ТАСС отрицало перед всем миром с крайней искренностью, что переброска германских войск с Балкан направлена против Советского Союза или что советские летние маневры на западе европейской части СССР направлены против Германии. (Таким способом советское руководство зондировало намерения Германии. И гробовое молчание немцев означало, что война на пороге. — Ред.) Депеша содержала торжественное заявление Сталина, что Советский Союз намерен соблюдать Пакт о ненападении, и она публично давала понять, что Германию не подозревают в каких-либо воинственных замыслах. Текст был передан Молотовым Шуленбургу без комментариев. Но на каком фоне провокаций был составлен этот документ? Как отметил Молотов в разговоре с Шуленбургом в ночь перед началом агрессии, в течение трех недель до 18 апреля над советской территорией было совершено восемьдесят нарушений воздушного пространства самолетами Германии, а в последующие семь недель их количество составило 180. Самолеты люфтваффе проникали на сотни километров в глубь советской территории, а одну машину принудили сесть в Ровно с ее фотографической аппаратурой. Когда подумаешь, как в наше благословенное время любая свежеиспеченная страна оставляет за собой право сбивать иностранные самолеты, даже явные пассажирские лайнеры, если они нарушат ее драгоценное воздушное пространство на несколько километров, то следует оценить это невероятное терпение легко провоцируемых русских. Народному комиссару обороны маршалу Тимошенко было запрещено отдавать приказы на обстрел этих самолетов. Немцы проводили свою воздушную съемку без помех, и в результате в первый час нападения свыше 3 тыс. советских машин было уничтожено на земле, где они находились без маскировки и без прикрытия зенитной артиллерии. (В первый день войны (а не в первый час) было уничтожено более 1200 советских самолетов (в т. ч. 800 на земле). Однако все происходило не так, как описывали позднейшие (в т. ч. советские) историки. Часто советские самолеты уничтожались на земле в ходе второй-третьей посадки для дозаправки, после воздушных боев. Преувеличенность неготовности встретивших врага советских воинов — попытка оправдать тяжелые поражения в ходе приграничных сражений. — Ред.)
Если нужны еще какие-то доказательства, что русские делали все, чтобы избежать войны, будет достаточно разговора между Молотовым и Шуленбургом в ночь с 21 на 22 июня. Молотов вызвал посла только для того, чтобы выяснить, что происходит, почему немцы не опубликовали сообщение ТАСС, почему продолжаются разведывательные полеты. (Советское руководство, а также командующие округами в последнюю ночь находились на рабочих местах, в войсках была передана директива о приведении приграничных войск в боевую готовность. — Ред.) Шуленбург ничего не мог ему сказать. Наутро ему выпала тяжелая обязанность передать Молотову ноту об объявлении войны. Об этом же Риббентроп известил советского посла Деканозова в Берлине в 4 часа утра. Сигнал был подан.