Военнопленные
Последствия боев в окружении
Смерть почти четырех миллионов советских военнопленных (преувеличенная цифра. Из числа пленных и пропавших без вести не вернулось (включая перешедших на сторону врага и погибших, а также сумевших эмигрировать; последних — более 180 тыс.) 2283,5 тыс. человек. — Ред.) не являлась частью гитлеровских планов нового вида ведения войны, нацеленной на уничтожение политической системы и образа мыслей. Однако эта гибель являлась логическим и неизбежным следствием этих планов, и она может рассматриваться только на этом фоне. Результаты, произведенные приказами о комиссарах и юрисдикции «Барбароссы», меньше всего публиковались, потому что они преуменьшались не только немцами, но и русскими.
Представление доказательств по советским обвинениям во время международного Нюрнбергского процесса (20.11.1945–1.10.1946) должно было быть тяжелым испытанием для тех, кто был обязан высидеть это до конца. Оно продолжалось шестнадцать дней, это непрерывное чтение страшных выдержек, перемежаемых заслушиванием нескольких советских свидетелей и немногими раздражительными спорами по процедуре. Это досье составило 540 страниц английского печатного перевода, но только десятая часть этого объема занята обвинениями в отношении обращения с военнопленными красноармейцами. Эта пропорция представляет странный контраст с цифрами, с которыми согласились сами немцы, которые показывают, что как минимум 3700 тыс. советских военнопленных умерли в их руках. Помимо немыслимой бойни на полях сражений, это должно означать наибольшую потерю в людях в Советском Союзе, значительно больше, чем истребление евреев, расстрелы подозреваемых партизан или потери через депортацию, возможно, даже больше, чем количество умерших из-за голода, когда обе армии, отступая, выжигали после себя землю.
Если пробраться через эту массу индивидуальных зверств, если попытаться проглотить шаткую, а иногда неточную статистику в кратком изложении советских обвинений, начинаешь удивляться, да значила ли что-либо вообще человеческая жизнь для существ, которые собирали весь этот материал, не было ли возмущение само по себе какой-то абстрактной целью, не имеющей никакой связи с масштабами происходившего? К такому заключению приходишь почти вынужденно, когда в документе столько же места уделяется лагерю, где погибло 130 тыс. человек, сколько и комнате в Калуге, где несколько немецких солдат практиковались в стрельбе из револьверов по портрету профессора аэронавтики.
Но это не просто отсутствие ощущения меры, которое привело к тому, что преуменьшалась важность судьбы военнопленных. Можно бесполезно копаться в материалах Нюрнбергского процесса в поисках какого-либо признания, что в кампании 1941 г. 3800 тыс. бойцов Красной армии сдались немцам (с 22 июня по 31 декабря 1941 г. пропало без вести и попало в плен 2 335 482 человека. Кроме этого, без вести пропало 500 тыс. мобилизованных, но не внесенных в списки войск. — Ред.); что в течение войны немцы взяли в плен более пяти с половиной миллионов пленных с Восточного фронта; что, в то время как около четырех миллионов (цифра преувеличена, см. прим. выше. — Ред.) из них умерло, 800 тыс. стали дезертирами и надели немецкую военную форму. Поскольку в Советском Союзе никогда не признавалось такое гигантское количество сдач в плен и дезертирств, судьба военнопленных была затушевана в Нюрнберге бессистемной манерой, в которой советское обвинение представило свое дело. Только один представительный военнопленный давал свидетельские показания — военный врач Евгений Кивелиша, попавший в плен на Украине в августе 1941 г. Для советской позиции было очень важно, чтобы этот свидетель не был пропагандистом, изъясняющимся в богатом «византийском стиле» передовиц газеты «Правда», как столь многие советские свидетели, а был солдатом, говорящим общим для всех солдат языком. В свидетельских показаниях Кивелиши не было ни одного слова, которое нельзя было не подтвердить десяток раз через захваченные немецкие документы. Это было скромное, достойное и короткое выступление. И после этого лейтенант Кивелиша исчез из зала суда и со страниц истории, этот единственный делегат от пяти миллионов немых языков.
Ибо и в мирное время, как и во время войны, русские не желали привлекать внимание к своим солдатам, сдавшимся в плен. В июле 1929 г. Сталин отказался подписать Женевское соглашение, по которому попавшие в плен бойцы Красной армии получали бы право на инспекцию представителей Международного Красного Креста. Ведь это означало бы соответствующее право инспекции опекающей державой в Советском Союзе. Этот отказ, как мы уже видели, эксплуатировался Гитлером в политических спорах, и им он стремился убедить свой Генеральный штаб. По мнению Гитлера, отказ Советов сотрудничать с Международным Красным Крестом означал, что они также отказываются уважать неписаные меры безопасности в ведении войны, которые применялись уже в течение двух столетий. Гитлер сознательно обходил стороной тот факт, что Советский Союз никогда не отказывался от соблюдения Гаагской конвенции 1907 г. В этом плане советская скрытность в вопросах прав инспекции иностранными державами была выставлена в таком свете, что выглядела ужаснее, чем была на самом деле.
Некоторые из генералов, как мы знаем, поддались воздействию этих аргументов. Их искушали поверить, что это будет война, в которой политические комиссары и люди НКВД безжалостно убивают пленных по общему принципу. Йодль, например, был достаточно неумен, чтобы предложить считать приказы о комиссарах и о юрисдикции «Барбароссы» ответными мерами. Но даже такие генералы, как Рейхенау, который соперничал с Гитлером в бессердечии по отношению к пленным, должны были заметить идиотизм выдвижения предположений до совершения факта. Если бы русские были первыми в расправе с пленными из принципиальных соображений, тогда приказы о репрессиях со стороны немцев оправдывали бы их в продолжение этой практики. А если немцы сделали это первыми, то русским не нужно было искать оправданий. Хотя Гитлер никогда не отменял приказов о комиссарах и о юрисдикции «Барбароссы», был такой момент, когда он был не против взаимного соглашения об обращении с обычными военнопленными. Имея в виду именно это, Герман Райнеке пригласил профессора Карла Буркхардта, президента организации Международного Красного Креста, проинспектировать один из немецких лагерей для военнопленных в тылу Восточного фронта. Райнеке также утверждает, что обращался к американскому поверенному в делах в Берлине господину Джефферсону Паттерсону и что у него был список имен советских военнопленных, составленный на случай, если вдруг будет достигнуто соглашение с Красным Крестом. Райнеке делал это, как он говорит, без ведома Кейтеля, который уже строго следил за его перепиской из-за критического доклада о состоянии лагеря для пленных в Риге.
Поскольку Кейтель был казнен почти за два года до процесса над ОКВ и так как Райнеке не сумел получить в свою защиту письменные показания под присягой от профессора Буркхардта и господина Паттерсона, его показания со скамьи подсудимых должны вызывать определенные сомнения. Но похоже, что на все это какое-то влияние было оказано Гитлером. По всей видимости, Гитлер сказал Бауру, командиру своего личного самолета, что Сталин ответил на запрос об обмене мерами по организации почтовой связи для военнопленных. Сталинские слова положили конец этому запросу[4]:
«Русских военнопленных не существует. Русский солдат воюет до последней капли крови. Если он предпочел стать пленным, он автоматически исключается из общества. Мы не заинтересованы в почтовой службе только для немцев».
Эта цитата выражает точку зрения Сталина на вопрос о военнопленных. (Примерно то же содержится в советском армейском уставе, который, как известно, «написан кровью». — Ред.) После высадки союзников в Нормандии, когда большое количество бывших солдат Красной армии (попавших в немецкий плен) попало в руки союзных войск, советское правительство потребовало репатриации своих подданных и проявило в этом деле огромную заботу. Но это была забота о том, чтобы необразованные и сбитые с толку люди, ставшие предателями, чтобы не умереть медленной смертью от голода, не избежали наказания за то, что не умерли. Для них репатриация означала трудовые лагеря. (После проверки абсолютное большинство бывших военнопленных было отпущено по домам. — Ред.) Это был первый случай, когда советское правительство проявило какой-то интерес к попавшим в плен солдатам после нескольких лет пыток и убийств. На советское правительство пала по крайней мере часть вины за смерть миллионов людей, но лежит она и на совести советских юристов, представлявших аргументы по делу о военнопленных в Нюрнберге.
Потеря примерно 3700 тыс. военнопленных (2283,3 тыс., включая более 180 тыс. невозвращенцев, эмигрировавших в другие страны. — Ред.) — такая немыслимая величина, что она становится совершенно непонятной — была вызвана не одной, а тремя весьма различными причинами. Прежде всего, были невероятные сражения в окружении с июня по октябрь 1941 г. После этих боев от 100 до 700 тыс. человек можно было обнаружить на очень малом участке местности. (Самый большой котел на Восточном фронте — под Киевом. Здесь в окружение 14–15 сентября 1941 г. попало 452,7 тыс. бойцов и командиров в Красной армии. Небольшие группы виходили из окружения до 2 октября, многие, как и все командование Юго-Западного фронта, погибли в боях. — Ред.) Взятых в плен сгоняли в огороженные зоны на голой земле, на которой они воевали: на болотах, в лесах или степях. Голод уже царил еще до их пленения. Энергичные военные планировщики Гитлера ничего такого не ожидали, не было пищи, не было медикаментов, а большинство русских были так слабы, что не могли выдержать долгих переходов в тыл (и их расстреливали во время конвоирования. — Ред.).
Для того чтобы сделать эти условия еще более ужасными, между июлем и ноябрем 1941 г. существовал приказ, запрещавший эвакуацию советских пленных в Германию, несмотря на то что там для них были подготовлены лагеря. Первый наплыв предположительно коммунистических пленных так напугал местных нацистских чиновников, что Гитлера уговорили издать этот приказ. Так что пленные в России голодали. Однако нельзя сказать, что их шансы на выживание в Германии были бы выше, где за этот короткий период фильтрационные команды уже удалили из концентрационных лагерей сотни тысяч человек для расправы.
Существовала и третья причина этого потрясающего смертельного урожая 1941 г. Ее можно найти в инструкциях, данных экономическому штабу «Восток» за три недели до вторжения; в них указывалось, что никакое продовольствие не должно расходоваться на тех, кто не работает на Германию, потому что из Советского Союза продукты должны выкачиваться более энергично, чем из любой другой оккупированной страны, и что даже тех, кто работает, не следует хорошо кормить. Эта инструкция продолжала оставаться в силе в лагерях для советских военнопленных до конца войны, как это могли засвидетельствовать многие пленные из стран-союзниц. Ее ярым сторонником являлся один из менее известных тиранов — Герберт Бакке, который поначалу был статс-секретарем в министерстве продовольствия, руководимом Вальтером Даре, а после мая 1942 г. стал бесспорным контролером германских продовольственных запасов (Бакке стал тогда исполняющим обязанности рейхсминистра продовольствия и сельского хозяйства, официально стал рейхсминистром в 1944 г. — Ред.). Именно инструкции Бакке принесли смерть полумиллиону пленных между ноябрем 1941 и февралем 1942 г. — во время, когда не было побед и окружений, когда германская армия оборонялась и когда в плен брали значительно меньше.
Даже катастрофы, которые сопутствовали боям в окружении, нельзя списывать на случайность или неизбежные события. Штабы, которые могли планировать окружение целых групп армий, должны быть способны предусмотреть их питание. Это стало предупреждением — первым предупреждением, которое повторится через четыре года в Хиросиме, — что мощь современного оружия лишила человека способности к организации.
В Первую мировую войну проблема массовой капитуляции с участием целых армий или даже групп армий вряд ли существовала, хотя говорят, что немцы и австрийцы взяли в плен три миллиона русских солдат. (Русские, со своей стороны, взяли в плен 2,8 млн австро-венгров, немцев и турок. — Ред.) Правда, на Западном фронте в 1918 г. ведение военных действий с применением бронетанковой техники уже позволяло осуществлять большие прорывы в глубину, но никогда скорость не была столь большой, чтобы ничего нельзя было организовать для пленных. Еще меньше проблем возникало в классических сражениях Наполеоновских войн и Гражданской войны в США. В этих боях капитуляция 20 тыс. человек была чем-то исключительным. (В войне 1812 г. в русский плен попало более 150 тыс. солдат и офицеров в армии Наполеона, всего он лишился 570 тыс. из более чем 600-тысячной «Великой армии». — Ред.) Но в одном случае в XIX столетии германский Генеральный штаб был вынужден присматривать за плененной армией уже в современном масштабе, армией, которая вдруг стала дополнительным бременем для своих запасов продовольствия. В сентябре 1870 г. прусская армия вместе с союзниками взяла в плен всю французскую армию у Седана в количестве 104 тыс. человек. Спустя месяц (спустя почти два месяца. — Ред.) еще более внушительная армия в 173 тыс. человек капитулировала в крепости Мец. Но если в Меце имелось продовольствие на более длительную осаду, то седанская армия была согнана в одно место без каких-либо припасов в излучине реки Маас и находилась там, пока не была организована эвакуация. Французские пленные лежали под открытым небом под проливным дождем без пищи, окруженные плавающими трупами, в течение примерно двух недель. То, что там происходило, описано Эмилем Золя в романе «Разгром» — истории, которая в какой-то степени передает судьбу советских пленных в 1941 г. Но каким бы ужасным ни показалось изображение писателем Золя мучений 1870 г., оно не имеет ничего общего с судьбой жертв окружения под Киевом и Вязьмой. Масштаб был намного больше, страна во многих случаях много беднее, а поведение победителей после девяти лет бешеного народного национализма — намного более жестоким, чем проявленное прусской армией в эру Бисмарка.
О цифрах можно судить из сводок новостей Верховного командования. Первая крупная победа — двойное окружение армий в районе Белостока и Минска — принесла 328 878 пленных (немецкие данные в этом случае близкие к истине. — Ред.). Это произошло 11 июля, всего лишь через девятнадцать дней после начала войны. 5 августа было объявлено о взятии в плен 103 тыс. человек после разгрома контрудара советских войск под Первомайском и Уманью. (Из 129,5 тыс. солдат и офицеров 6-й и 12-й армий из окружения вырвалось 11 тыс., остальные погибли и попали в плен. — Ред.) 24 августа в Белоруссии было еще 78 тыс. пленных. 26 сентября огромная операция на окружение, когда был взят Киев, закончилась капитуляцией большей части советской группы армий — 655 тыс. человек. (Было окружено 452,7 тыс., в плен попало гораздо меньше. Немцы уже начинали сильно привирать, преувеличивая свои успехи. — Ред.) 13 октября похожие цифры были сообщены с фронта группы армий «Центр», когда окружение под Вязьмой (и Брянском. — Ред.) закончилось пленением 663 тыс. человек. (Немцы преувеличили численность военнопленных. Общие безвозвратные потери советских войск на Московском направлении с 30 сентября по 5 декабря 1941 г. составили 514 338 человек (убитые и пленные). Если учесть, что санитарные потери 143 841, можно предположить, что в плен попало более 450 тыс. — Ред.)
События в Вязьме были самыми ужасными из всех. Окруженные дивизии оставались без продовольствия в течение восьми — десяти дней и были вынуждены питаться листьями и корой деревьев. В этом районе железные дороги были уничтожены, и не было возможности вывести людей из густых лесов. Как и под Седаном, обрушился проливной дождь. Попытка вернуть часть пленных из Вязьмы в Смоленск, то есть из одной концентрированной ловушки смерти в другую, привела к маршу смерти, в котором все потеряли голову, и весь путь не прекращались массовые расстрелы. В лагерях тыловых районов условия были не лучше, чем в транзитных лагерях, или Dulags. 14 ноября начальник штаба у Гитлера Франц Гальдер находился в Молодечно (Белоруссия), где увидел лагерь, в котором 20 тыс. человек были обречены на смерть от тифа, а также еще два лагеря, где люди умирали от голода, но «никакие улучшения их положения в тот момент не представлялись возможными». В тот же день Гальдер был свидетелем «сцен мучений военнопленных в Минске». Это там в самом начале кампании 100 тыс. пленных солдат и 40 тыс. гражданских жителей (вот откуда гигантские цифры пленных — немцы хватали также всех мужчин и вообще «подозрительных лиц» и докладывали наверх: «650 тыс.! 663 тыс.!» — Ред.), как сообщалось, жили под открытым воздухом на «площади размером с Вильгельмплац». Прошло четыре месяца, и то же самое происходило и дальше. Скученные массы людей были вынуждены отправлять естественную нужду прямо на месте. Для охраны была выделена только одна рота германских войск. «Единственно возможный язык для маленького подразделения, которое находится на дежурстве день и ночь без отдыха, — это огнестрельное оружие, которое применялось безжалостно».
Здесь шла речь о Белоруссии — бедной стране болот, пустошей и лесов, где довольно редкое население плохо жило даже в лучшие времена, но то же самое происходило и в знаменитых черноземных краях Украины, земли настолько богатой, что Геринг при своем первом визите отмечал, что несказанные количества масла и яиц можно купить в обмен на пустую банку из-под варенья или коробку для сигар. Но сердобольным крестьянкам с детьми, умолявшим разрешить накормить пленных, приказ «Барбаросса» запрещал даже просто подходить к ним. Если они это делали, их расстреливали.
Человек, разрешивший такие деяния, один раз показался перед ними, и тогда это было только для того, чтобы сделать тщеславный жест в стиле Цезаря, за которым ничто не стояло. Это происходило 30 августа 1941 г., когда Гитлер прилетел вместе с Муссолини в Умань. Двумя-тремя неделями раньше в этих местах было захвачено в плен более 100 тыс. человек. После обеда на открытом воздухе среди своих солдат Гитлер подпал под более милостивое влияние Муссолини и приказал освободить всех пленных украинцев. Высокопоставленные гости отправились инспектировать их на старый кирпичный завод в нескольких милях от места. Поездка создавала такое праздничное ощущение, что Гитлер, несомненно чувствовавший себя Наполеоном, имел беседу с пленным русским доктором — недочеловеком.
Этот Уманский кирпичный завод снискал себе жуткую славу. Кивелиша, единственный свидетель в Нюрнберге от имени советских военнопленных, прошел через него двумя неделями раньше, проведя несколько дней среди этой массы людей, лежавших под открытым небом, потому что навесы были забиты экскрементами; в ожидании чашки чечевичного супа, за который люди дрались и умирали или рисковали погибнуть от пуль охранников.
В феврале 1946 г. в Нюрнберге русские представили недавнее письменное показание под присягой одного немецкого командира роты, который нес службу на Уманском кирпичном заводе. 14 августа 1941 г. он сделал две фотографии этого места. Тогда оно вмещало 74 тыс. человек, но кухни могли приготовить пищу только на 2 тыс. человек, в лучшем случае, и от шестидесяти до семидесяти человек умирали каждый день, главным образом в борьбе за то, чтобы получить пищу. «Дубинка неизбежно была фундаментом для всего». Возможно, количество умерших через две недели, когда прибыл Гитлер, сократилось, но те, кто познал войну со своего, солдатского конца, придут к выводу, что инспекция ограничилась только одним уголком лагеря, очищенным так, что все было приведено в порядок к визиту сильных мира сего.
Много худшее ждало впереди. После зачистки территории вокруг Киева и пленения 655 тыс. военнослужащих Красной армии в конце сентября условия, существовавшие в Умани, стали обыденностью для всей Украины. Если какой-то камуфляж удался 30 августа, то сейчас о нем и не думали. Немногие пыльные проселочные дороги в тыловых районах были заблокированы бесконечными колоннами устрашающе выглядевших людей, шагавших по пять человек в ряд, с оцеплением из усталых и озверевших немецких конвойных, часто пожилых людей, державшихся по бокам колонны через короткие промежутки. Постоянно слышится стрельба: стрельба, когда нарушен строй, стрельба, когда местные жители пытаются бросить пленным буханки хлеба, стрельба, когда люди падают от истощения, и стрельба, когда они не в силах подняться после периодических остановок на отдых (т. е. пленных пристреливали). 10 октября лейтенант разведывательной службы группы армий «Юг» Рундштедта в Умани доложил, что производятся опустошительные действия — отставших военнопленных пристреливают прямо «посреди дружественных украинских деревень».
Через пять дней сам Рундштедт получил более подробную версию этого доклада от командующего тыловым районом его группы армий генерал-полковника Карла фон Рокеса. В одной-единственной операции по перемещению военнопленных в постоянные лагеря умерло тысяча человек. Фон Рокес был типичным комендантом безопасности тылового района армии. Ему, офицеру запаса с 1933 г., было шестьдесят один год; он начал войну, занимаясь организацией гражданской обороны Берлина[5]. Вероятно, этот человек не видел ничего чрезвычайного в таких людских потерях, потому что 26-го он подписал приказ, одобряющий поведение 24-й дивизии на марше. Позднее ходили разговоры о судебном разбирательстве такого поведения этой дивизии, но ничего не случилось вплоть до процесса над ОКВ 1948 г., когда было представлено целое досье. Командир 24-й дивизии Ганс фон Теттау тогда заявил, что количество расстрелянных не было исключительным, учитывая, что эта дивизия перегнала 200 тыс. пленных. Он описал, как носился взад-вперед в своей штабной автомашине. Он следил за тем, чтобы переход ограничивался 20–25 км в день с частыми остановками. Он организовал транспорт для больных и раненых и приказывал, чтобы людей, падавших от изнурения, передавали в соседние лагеря. Но фон Теттау признался, что во время периодов отдыха часто раздавалась стрельба, когда люди пытались сбежать, что многие из отставших военнопленных были слишком слабы, чтобы выжить, даже когда их подбирали.
Такова была точка зрения командира дивизии. Но американский трибунал отыскал еще двух свидетелей: немецкого военного врача и военнопленного еврея — бойца Красной армии; оба они были из лагеря под городом Хорол (севернее Кременчуга), из которого от 12 до 20 тыс. были эвакуированы в том же самом марше на Кременчуг. Военный медик заявил, что ему было сказано подбирать больных, которые были не в состоянии выдержать этот переход (почти 100 км). Потом он узнал, что комендант лагеря всех их передал в руки тайной полиции СД вместе с пятьюдесятью еврейскими пленными, многие из которых были его собственные медицинские ассистенты. Все они были расстреляны. Один еврейский пленный, выживший в этом переходе, описывал то, как отфильтрованные категории пленных: евреи, комиссары и предполагаемые коммунисты — ставились перед колонной, где тайная полиция расправлялась с ними в соответствии с приказом о комиссарах. Показания обоих свидетелей совпадают в своем описании придорожной полосы, усеянной трупами.
Вот что означало перевести пленных в октябре 1941 г. вдали от фронта и среди миролюбиво настроенного населения. Но страдания этих маршей из транзитных лагерей в постоянные повторялись до тех пор, пока дожди сделали дороги непроходимыми, и тогда пленные просто умирали на месте.
К 25 ноября положение на Украине не улучшилось ни на йоту. Доклад главного квартирмейстера 17-й армии, которая в то время вела тяжелые оборонительные бои вдоль реки Северский Донец, показывали, что эта армия до этого взяла в плен и отправила в тыл 366 540 советских военнопленных. Многие из них были взяты в ходе боев за Киев без обуви или верхней одежды. Никакого укрытия им не предоставлялось, а уровень смертности достигал одного процента в день. Когда люди умирали или погибали от пуль охраны, их одежда распределялась среди других. Ни в одном случае рацион, установленный первым обер-квартирмейстером Генштаба сухопутных войск, не соблюдался. Только случайно им доставался хлеб. Подобно канарейкам, пленные питались чечевицей, бобами и семенами подсолнуха. Квартирмейстер, видимо, считал, что виноваты сами пленные, потому что, сдаваясь, они не пригоняли с собой свои полевые кухни.
Но, возможно, самые худшие условия существовали на другом конце гигантского советско-германского фронта, где 18-я армия Кюхлера и 4-я танковая группа Гепнера осаждали Ленинград. «Все заключенные лагеря „Восток“, — говорится в военном дневнике 4-й танковой группы от 28 ноября, — умрут, самое позднее, в течение шести месяцев. В лагере в Пскове, где находится 20 тыс. человек, каждую неделю от крайнего ослабления умирает тысяча человек».
Это были пленные, взятые танковой группой Гепнера, в которой Манштейн командовал 56-м моторизованным корпусом. На процессе в Гамбурге в октябре 1950 г. Манштейн описал случай, когда он вызвал командира дивизии и объявил ему выговор. Это был не кто иной, как Теодор Эйке, командовавший дивизией СС «Мертвая голова» в России. Эйке, как это напомнил процесс в Бонне в мае 1957 г., убил Эрнста Рёма в его тюремной камере в 1934 г. Впоследствии Эйке стал повелителем системы германских концентрационных лагерей, а в 1940 г. прекратил работу комиссии по расследованиям в своей дивизии по делу о расстреле из пулеметов английских солдат полка «Ройал Норфолк» в Ле-Паради (при эвакуации из Дюнкерка в мае 1940 г. — Пер.).
Более чем через год после дела в Ле-Паради Манштейн заметил необычную вещь: дивизия Эйке все еще брала в плен очень мало солдат противника. Он приказал этому головорезу, которого характеризовал как бывшего полицейского, абсолютно не знавшего обязанностей командира дивизии, вести себя в соответствии с военными правилами. Но какой был смысл читать лекции людям СС, если самое лучшее, что могли сделать генералы-юнкеры старого типа (потомственные военные, часто из древних родов, такие как Клейст, Гудериан, Клюге, Манштейн и др. — Ред.), — это быть слишком занятыми, чтобы обращать внимание на гибель нескольких сот тысяч пленных, чьего существования они просто не заметили? В методе Эйке были даже преимущества по сравнению с таким поведением.
Террор голодом — правила Бакке и Райнеке
Уже было приведено достаточно примеров, чтобы показать, что происходило после гигантских сражений в окружениях между июлем и ноябрем 1941 г., но в действительности эти условия продолжали существовать с незначительными местными отличиями к лучшему по крайней мере до февраля 1942 г. Вину за эту ситуацию не следует возлагать на действительную нехватку продовольствия, отсутствие транспортных возможностей и т. п., а причины надо искать в появлении приказов о комиссарах и юрисдикции плана «Барбаросса». В то время предполагалось переводить пленных в Германию. Каждый военный округ, соответствовавший в мирное время армейскому корпусу, был извещен о квоте, которую он должен получать через своего начальника по делам военнопленных. Позиции этих офицеров широко различались. Некоторые из них усовершенствовали уже ужасавшие приказы, которые исходили из канцелярии Райнеке, вроде того командира, приданного к военному району VII, который распорядился, чтобы русским пленным не выдавали одеял, чтобы они сами их изготавливали из бумаги. Другие, особенно в баварском районе, вели себя с мужеством и достоинством, которое вызывало досаду у Верховного командования. Более двадцати этих офицеров прошли инструктаж у генерала Райнеке в Берлине еще в марте 1941 г. Им было сказано, что у них не будет времени для строительства нужного количества зданий и укрытий. Они должны подготовить окруженные колючей проволокой загоны для больших масс людей, и они должны быть готовы стрелять при первых признаках нарушения порядка. Приказы применялись примерно в восемнадцати лагерях, которые, согласно циркуляру, изданному Вальтером Варлимонтом 16 июля 1941 г., были расчищены для приема советских военнопленных в Восточной Германии и Польше. Они были рассчитаны на 790 тыс. человек. И несомненно, это была обоснованная величина для кампании, которую Гитлер ожидал завершить в течение шести недель. (Уже говорилось выше, 6 недель возникли в голове автора, видимо, спутал с кампанией во Франции в 1940 г., где за 6 недель немцы захватили в плен 1 млн 547 тыс. французов и их союзников. — Ред.) То, что за три месяца будут захвачены 2 млн человек и почти 4 млн к концу года, — об этом и не мечтали. (С 22 июня по 31 декабря 1941 г. Красная армия потеряла пропавшими без вести и попавшими в плен 2 335 482 человека. Кроме того, пропало без вести 500 тыс. мобилизованных, но не занесенных в списки войск. Из общего числа 2,835 млн не менее 500 тыс. можно считать погибшими. Итого 2,3–2,4 млн пленных в 1941 г. Остальное — немецкие фантазии по Геббельсу и гражданские лица. — Ред.)
Или мечтали? Не был ли весь этот план задуман, потому что Гитлер, помня падение Франции, вдруг предположил, что будут массы людей, превышающие все расчеты, которых будут гнать в рейх? Можно сказать уверенно, что 16 июня, когда Варлимонт издал свои директивы, страх большевистского заражения был очень велик. Варлимонт вел речь о вероломных азиатах, которые, как ожидается, заполнят эти лагеря, о необходимости совершенного исключения даже пассивных форм сопротивления. И уже здесь было упоминание о сегрегации особо опасных элементов.
Варлимонт выражал мнение партии, мнение гаулейтеров германских земель и их близких сотрудников из управления гестапо. Учитывая небрежность, с которой «политическая» фильтрация советских пленных осуществлялась в Германии, представляется правдоподобным, что тут сыграли роль люди, оказавшие давление на Гитлера и убедившие издать через Браухича приказ, запрещавший дальнейшую эвакуацию пленных в Германию, — чуть позднее, чем через месяц после начала военных действий. В это время в плен было взято почти 1 млн человек. Гальдер сразу же заявил Кейтелю, что если этот запрет будет реализован, то Генеральный штаб уже не сможет отвечать за такие большие количества. Его внимания достигли сообщения о случаях каннибализма. Через посредничество генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера Кейтеля практически уговорили согласиться на создание постоянных лагерей для военнопленных в зоне ОКВ в районах оккупированной части Советского Союза, где боевые действия не ведутся, которые находились вне зоны ответственности Генерального штаба, но между этим лежал большой отрезок времени. Все пришлось начинать сначала, и уже начался 1942 г., когда германская армия брала не так много пленных, но первоначальные транзитные лагеря все еще содержали бойцов Красной армии, которые сдались в ходе первых боев на окружение.
В зонах ОКВ, как и во всей Германии, пленники подпадали под действие правил Райнеке. Мы уже обратили внимание на язык, который использовался Райнеке, когда он встречался с Мюллером и Лахузеном для подготовки этих правил. На этом языке был составлен циркуляр, изданный Райнеке 8 сентября 1941 г.: «Большевистский солдат настоящим утратил все претензии к обращению с ним как с уважаемым соперником в соответствии с Женевской конвенцией. Любая снисходительность со стороны германской охраны, любое дружеское расположение должно наказываться со всей суровостью. Полиция советских лагерей, которая должна комплектоваться из надежных элементов, должна быть оснащена хлыстами и дубинками. Однако немцы не должны носить при себе эти предметы. Они обязаны применять свое огнестрельное оружие как более благородное, и недостаточная энергия в его употреблении должна караться. Огнестрельное оружие должно использоваться при малейших признаках неподчинения. В местах, куда пленные поставлены работать, охрана должна соблюдать дистанцию, достаточную для того, чтобы сразу же применить свое оружие. Огнестрельное оружие также может потребоваться против гражданских лиц, которые попытаются заговорить с пленными. Никогда не поворачивайся спиной к военнопленному».
В дополнение к правилам проверки благонадежности и фильтрации евреев, коммунистов и партийных работников существовали правила освобождения потенциальных коллаборационистов. Сюда включались этнические немцы и представители прибалтийских народов, но пленные азиатского происхождения пока в эту категорию не входили. Только в начале 1942 г. Гитлер согласился, что и они могут быть включены как солдаты, но без поощрения каких-либо политических надежд. Случилось это главным образом из-за МИДа и его обеспокоенности по поводу реакции нейтральной Турции. В сентябре 1941 г. «азиаты» считались в большей степени недочеловеками, чем остальные. С другой стороны, прошло только десять дней с поездки Гитлера в Умань, поэтому украинцев следовало освобождать как потенциально дружественный элемент, но очень скоро появились другие мысли об украинцах. 7 ноября, издавая новый кодекс приказов об использовании советских пленных в Германии, Геринг заметил: «Украинцы не имеют особых привилегий. Фюрер приказал, чтобы впредь их не освобождали из лагерей для военнопленных».
Правила Райнеке от 8 сентября были плодом трудов твердолобого штабного офицера, который сделал бы все, что угодно, чтобы сохранить поддержку партии, превратившей его в человека, избранного жребием. То, что настоящие солдаты выполняли эти приказы (а многие документы показывают, что они их выполняли), понять труднее. Надо представить себе картину, какого рода человеком был комендант Шталага или Дулага в России в 1941 г. Это был офицер с неудавшейся карьерой, капитан или майор на закате среднего возраста, которому эта непопулярная задача была поручена из-за его некомпетентности. Имея на своих руках двадцать или тридцать тысяч, а иногда даже семьдесят тысяч человеческих жизней, при недостатке продовольствия, недостатке охраны как на переходах, так и в лагере, он привыкает к непрекращающемуся присутствию смерти. Мертвых всегда было больше, чем живых, и в основном они причиняли меньше хлопот. Если в нем все еще оставались хоть какие-то чувства, он начинал пить. При таких условиях его солдатам ничего не надо было говорить. Их руки редко блуждали вдали от спускового крючка. И кроме того, если хоть один полицейский тайной полиции столкнулся бы в своих смертоносных поисках с помехами, комендант лагеря считал, что СС и СД могут доложить об этом кому следует.
Невежество, возможно, преувеличивало страх такого коменданта. Фактически на этом этапе войны Гиммлер как начальник полиции не имел юрисдикции в зоне ответственности вермахта. Следовательно, полиция безопасности СД не могла задерживать здесь военнослужащего. Ее обязанностью было немедленно сдать такого солдата военным органам. Коменданта лагеря для военнопленных могла судить только армия. Если приговор предусматривал увольнение, СД, конечно, могла схватить его как гражданское лицо и отправить в концентрационный лагерь, но такого никогда не происходило. Напротив, комендант лагеря, скорее всего, находил поддержку своих вышестоящих начальников. 3 ноября 1941 г. одно из таких столкновений было упомянуто командиром эйнзацгруппы на Украине в его ежедневном докладе в управление Гейдриха. Дело в том, что в Виннице, которая с недавних пор стала еще одной ставкой Гитлера и где далеко за линией фронта располагался большой транзитный лагерь, комендант лагеря приостановил отправку 362 еврейских пленных, отобранных фильтрационной командой. Он отдал под суд своего заместителя за соучастие в этой операции. Далее последовала дуэль между ОКХ, главным командованием сухопутных войск, поддержавшим коменданта лагеря, и ОКВ, Верховным главнокомандованием вооруженными силами, добившимся согласия Гейдриха. В конце концов ОКВ победило, но даже при этом никаких судебных действий против этого коменданта лагеря предпринято не было.
Тем не менее, сообщая о поддержке маленького человека высочайшими органами, бюллетень эйнзацгруппы от 3 ноября 1941 г. упоминает о чем-то очень зловещем. «Со времени боевого приказа Рейхенау от 10 октября можно ожидать более тесного сотрудничества. С тайной полевой полицией никогда не было никаких трений». Этой фразой признается факт, что боевые генералы уже начали копировать язык правил Райнеке. Это были генералы, жаждавшие продвижения по службе, и генералы, неуверенно чувствовавшие себя на своих постах. И первым из боевых генералов, расхвалившим идеи партии в этом вопросе, был Вальтер фон Рейхенау (Рейхенау очень уверенно чувствовал себя на своем посту. Талантливый, хотя и слишком жестокий военачальник, он был любимцем Гитлера. — Ред.).
10 октября Рейхенау командовал 6-й армией, которая, пройдя (с тяжелыми боями. — Ред.) через Киев, теперь наступала на Белгород и Харьков. Рейхенау был способным генералом, но непопулярным и до безумия амбициозным. С момента рождения нацистского государства он установил хорошие контакты с Гиммлером и партией. В феврале 1938 г. Рейхенау был очевидным кандидатом на замену фон Фриша в качестве главнокомандующего, но все-таки эта должность была отдана Браухичу. Недовольный таким обращением, Рейхенау был самым главным среди генералов, противившихся вторжению во Францию в 1939 г. Гитлер, знавший, что Рейхенау составил служебную записку по этому вопросу, не сделал его фельдмаршалом во время массового продвижения в званиях в июне 1940 г. (19 июля 1940 г., вскоре после капитуляции Франции, Рейхенау вместе с одиннадцатью другими генералами был произведен в генерал-фельдмаршалы. Ему было всего 55 лет — для фельдмаршала немного. — Ред.) Посему дело сейчас было для Рейхенау очень срочным, так как ожидалось, что кампания в России завершится так быстро, поэтому потребовалось привлечь внимание Гитлера таким страшным и безрассудным образом.
В боевом приказе по войскам 6-й армии, который Рейхенау издал 10 октября 1941 г., шла речь о минировании русскими центральной части Киева в конце сентября. Запоздавшая акция отступавших советских войск привела к большим потерям в людях, особенно в крупных зданиях, занятых германскими военными штабами. С согласия генерал-майора Эберхардта комендант города Киева, командир эйнзацгруппы тайной полиции организовали страшное возмездие — истребление всех евреев, оставшихся в Киеве.
Вряд ли Эберхардт мог прийти к такому соглашению без ведома Рейхенау. Это была величайшая за всю войну отдельно взятая расправа, поскольку казнь 33 780 человек была проведена в два дня. Поразительно, что место расстрела — овраг Бабий Яр — было в пределах слышимости и почти в пределах видимости от центра города. Так как новость быстро распространилась, большинство солдат 6-й армии, воевавшей далеко к востоку от Киева, видимо, узнали об этом побоище, которое столь мало маскировалось, что обеспечило 137 грузовиками одежды с убитых для пользования нуждающимися этническими немцами, родившимися на Украине, а также достаточный запас одеял для полевого госпиталя ваффен СС. И вот с такими вещами в уме Рейхенау оправдывал в своем приказе «суровую, но справедливую месть в отношении недочеловеков-евреев». (Всего же в Бабьем Яре, включая вышеупомянутые почти 34 тыс. евреев Киева, было расстреляно от 70 до 200 тыс. человек (советских военнопленных, простых граждан и даже украинских националистов. — Ред.)
Помимо этого, приказ Рейхенау представлял собой удар по советским военнопленным, к которым германские солдаты были более склонны испытывать сочувствие, учитывая благоприятные обстоятельства и отсутствие ответственности:
«Борьба с врагом позади линии фронта все еще не воспринимается с достаточной серьезностью. Мы все еще берем в плен коварных жестоких партизан и поддельных женщин[6], в то время как диверсанты, частично переодетые в униформу и частично в гражданской одежде, а также бродяги все еще рассматриваются как настоящие солдаты и посылаются в лагеря для военнопленных. На деле даже захваченные в плен советские офицеры с презрением говорят о советских агентах, открыто передвигающихся по дорогам и очень часто питающихся у германских полевых кухонь. Такую позицию наших войск можно объяснить лишь полным безрассудством, так что для командиров пришло время разъяснить смысл текущей борьбы.
Кормление из наших армейских кухонь местных жителей и военнопленных, не работающих на вооруженные силы, есть ложно понятый гуманитарный акт точно так же, как и угощение сигаретами и хлебом. Предметы, которые наш народ дома может расходовать лишь при условии огромной экономии и великих жертв, предметы, которые командование может доставить на фронт с большими трудностями, не должны раздаваться врагам солдатом, даже если они получены из трофеев. Это важная часть нашего снабжения».
От этого документа, процитированного менее чем на четверть, можно получить впечатление, что Рейхенау знал, о чем он говорит. (В своем приказе Рейхенау особенно суров к евреям: «Мы обязаны воздать суровое, но справедливое наказание еврейским ублюдкам. Это послужит еще одной цели — подавлению в зародыше мятежей в тылу вермахта, поскольку опыт показывает, что их зачинщиками всегда являются евреи».) Он знал о безответственной щедрости солдата на передовой, и он знал о беспокойной, небезопасной жизни командиров тыловых подразделений, которые постоянно находились во власти нелепых приказов из Верховного командования. Приказ Рейхенау был адресован солдату с передовой, который считал, что тыловые районы кишмя кишат не только привилегированными подразделениями, живущими в золоченых дворцах, но также и грязными убийцами, позорящими имя армии. Но прежде всего это послание было адресовано Гитлеру — и Гитлер ответил. Через несколько дней Гитлер одобрил приказ по войскам Рейхенау как образец языка, который должны использовать генералы, и приказал Браухичу разослать копии всем другим командующим армиями. Браухич выполнил это 28 октября, потому что, похоже, не было ничего, что Браухич не смог бы разослать. Он даже добавил свою личную рекомендацию командующим армиями издать свои приказы в таком же духе.
Неизвестно, сколько генералов подчинилось, но версии этого приказа, разосланные фон Кюхлером по 18-й армии 16 ноября, а Манштейном в 11-ю армию 20 ноября, сохранились. Версия фон Манштейна особенно интересна. У него нашлось что сказать о «справедливом наказании еврейства», и притом больше, чем у Рейхенау, возможно, потому, что его настоящая фамилия фон Левински. (Эрих фон Левински, родившийся в 1887 г. в прусской генеральской семье, после смерти родителей был усыновлен Георгом фон Манштейном. Автор, видимо, ошибается, имея в виду еврейское происхождение потомственного талантливого военного полководца. — Ред.) Не отстал Манштейн и в осуждении безнравственности давать хлеб умирающим с голода русским в почти тех же выражениях, что использовал Рейхенау. Но Манштейн был сторонником вербовки лояльно настроенных пленных. Его собственный штаб в Крыму охранялся казаками. Поэтому он приглушил тон первоначального приказа, добавив ряд инструкций. Они были предназначены для обеспечения справедливого обращения с небольшевистской частью населения, особенно с татарами Крыма. Ни один офицер, читая манифесто своего обожаемого командующего армией, не мог не заметить противоречия между его первой и второй частями. И если от него требовалось выполнить обе из них, он должен был встать на голову.
Итак, мы подошли к декабрю 1941 г. Сейчас германская армия повсюду держит оборону. На фронте под Москвой и Ростовом ситуация стала опасной. Зимняя кампания, о которой никому не разрешалось упоминать в присутствии Гитлера, хотя большинство командующих армиями знали, что она близится, стала ныне жестокой реальностью. Многие генералы, присутствовавшие на военных совещаниях у Гитлера и не добившиеся торжества своих здравых суждений, начали платить за эту ошибку. Сам Браухич подал свое давно напрашивавшееся прошение об отставке, которое, к его удивлению, Гитлер принял. В течение декабря и января все три командующих группами армий и более половины командиров армий были отправлены в отставку. Рейхенау же, напротив, сделал правильный шаг в правильное время, заменив Рундштедта на посту главнокомандующего пруппой армий «Юг». Жезл фельдмаршала, который ускользнул от него в 1940 г., наконец-то стал его (Рейхенау стал фельдмаршалом в июле 1940 г. — Ред.). Но Рейхенау держал его в руках лишь несколько недель. 17 января он умер от инфекции, которую не обнаружили никакие анализы, если только древние русские боги не отомстили ему. (Рейхенау умер от другого. Будучи заядлым бегуном, он 12 января совершил утреннюю пробежку в изрядный мороз. В результате, согласно пословице, «что русскому хорошо, то немцу смерть», Рейхенау, немного позавтракав, получил тяжелейшее кровоизлияние в мозг. Его пытались спасти, пять дней лечили в Полтаве, а 17 января на самолете повезли в Германию. По пути самолет совершил вынужденную посадку, и Рейхенау дополнительно получил тяжелую черепно-мозговую травму. В Лейпциге после посадки самолета врачи констатировали смерть. — Ред.) Что касается уволенного Рундштедта, то тот нашел необычное утешение, представляя Гитлера на похоронах Рейхенау.
Киевская бойня евреев и других, возмутительный приказ по армии и смерть Рейхенау — все это произошло в течение четырех месяцев. Возможно, старые солдаты качали головами, как они это делали, когда фон Манштейн поскользнулся и упал в отрытую могилу фон Шоберта вскоре после печально известной расправы в Николаеве. Но в том, что касается какого-либо улучшения морального климата, можно сказать, что такие генералы покинули войну. Во всей этой лавине смещений Кейтель, Йодль, Варлимонт и Райнеке оставались стойкими, как горные вершины. Под этим недвижимым духовным руководством проблема пленного разрешалась только смертью.
Однако катастрофы, повлиявшие на германскую систему снабжения при первом соприкосновении с русской зимой, породили слабый ток здравого смысла в ставке Гитлера. Там стали осознавать, что Германия не может себе позволить терять советских военнопленных как рабочую силу. Потому 31 октября Кейтель получил от Гитлера разрешение отменить запрет, наложенный на перемещение новых пленных в Германию. Из высоких сфер поступил намек на то, что страх «большевистской заразы» больше не считается причиной для поголовного осуждения советских работающих пленных местными управлениями гестапо. 17 ноября Геринг объявил, что новый приказ фюрера требует максимального использования труда военнопленных. Поэтому соображения щепетильности отступали на второй план. Неудобства от присутствия в Германии большевиков станут заботой служб контрразведки и тайной полиции. На данный момент это мало что значило. В хаосе, который охватил железные дороги в ноябре 1941 г., не так много пленных можно было доставить в Германию. Серьезные перевозки военнопленных начались только в феврале следующего года, после крупной реорганизации министерств труда и вооружений.
Поэтому состояние дел в нерасчищенных лагерях в Советском Союзе продолжало оставаться ужасающим. 14 декабря Гитлер сам узнал от Розенберга, что на Украине каждый день умирают от голода 2500 советских пленных. Шесть дней спустя доклад, составленный полковником фон Крозигом, начальником штаба при Карле фон Роке, показал, что в зоне группы армий «Юг» находятся 52 513 советских пленных, все еще живущих в трех транзитных лагерях: Александрии, Новоукраинке и Сталино (совр. Донецк). Смертность там доходила до 80 процентов в год. В четвертом, но постоянном лагере ситуация была такой же. Там на 20 декабря находилось 22 776 заключенных, и ежедневно умирало пятьдесят человек. Фон Крозиг писал, что если освобождение украинцев, которое Гитлер остановил в ноябре, возобновить, то число в 75 тыс. пленных в четырех лагерях сразу же уменьшится на 21 846.
13 января фон Крозиг послал еще один доклад, на этот раз Эдуарду Вагнеру в его отдаленную твердыню в Мауэрвальде в Восточной Пруссии. Положение в этих четырех лагерях стало намного хуже, и, по подсчетам, треть заключенных должна была умереть до конца марта. К Вагнеру обращались с призывом послать продовольствие и прекратить использование пленных на тяжелых работах, «в противном случае все они умрут через несколько месяцев».
Самой плохой славой пользовался лагерь в Сталино. Лейтенант, вернувшийся на фронт, пересказал некоторые истории майору Хайнцу Херре, начальнику штаба в одной из частей XXXIX корпуса. В итоге этот русскоговорящий майор сам побывал в Сталино. Это стало его «путешествием в Дамаск». Увиденное им ужасное зрелище привело его в ряды мятежных сторонников прорусской политики, среди которых ему суждено было сыграть значительную роль.
26 января, через две недели после рапорта фон Крозига Вагнеру, Херре увидел, что пленных разместили на постой в здании средней школы в городе Сталино. Он увидел аудиторию, большие залитые светом классы и игровые площадки — типичная витрина марксистского образования, какую показывали изнывающим от скуки туристам в довоенном Советском Союзе. Но площадки были перекопаны для братских могил, а классы забиты живыми людьми вперемешку с мертвыми. Здесь распоряжался престарелый капитан-резервист. В 1946 г. советское обвинение зачитало его имя как Гаубель. Сидя в грязном домике сторожа, капитан попытался помешать Херре войти и предупредил его, что тот умрет от тифа. Но в конце концов нежеланный высокий гость обошел все вокруг в сопровождении лейтенанта, делавшего это по принуждению, притом пахнувшего крепким напитком. Они вошли в первую из трех аудиторий для лекций; она была отведена работоспособным пленным, которые в то время были на работе, и помещение было пустым. Херре ощутил ледяной холод и заметил, что повсюду на полу замерзшие экскременты и моча. Вторая аудитория была предназначена для относительно пригодных для работы людей. Она была настолько забита людьми, что русские не могли сидеть, а только должны были поддерживать друг друга. Те, кто уже не мог стоять, сползали на землю, и их затаптывали. Некоторые в самом деле были уже мертвы. Но даже и это превзошла третья секция, которая была отведена для пленных, непригодных для работы. Херре увидел, как мертвые и живые лежат вместе в равных условиях, сложенные между длинными рядами детских парт. И везде он видел русскую лагерную полицию с тяжелыми дубинками, пожилых немецких резервистов, у которых нервы были натянуты как струны и которые не снимали пальцев со спусковых крючков своих винтовок, и лейтенанта, издававшего густой запах шнапса.
Кто сможет сказать, насколько дольше такие условия существовали бы в Сталино? Херре, как и многие германские офицеры до него, писал докладные. Он всю свою жизнь был связан с влиятельной, по общепринятому мнению, персоной в ОКВ — начальником отдела пропаганды вермахта полковником Хассо фон Веделем. В действительности это был не самый лучший способ обращаться к властям предержащим. Ведель не был динамичной личностью. Поэтому на докладную записку Херре ответа так и не последовало, но Ведель, вероятно чтобы успокоить его, содействовал его переводу в ряды бюрократии ОКВ. С апреля 1942 г. Херре работает под началом полковника Гелена в важном отделе разведки, именуемом «Иностранные армии Востока». И там мы снова встретим Херре.
Два советских солдата сбежали из Сталино, и их показания были зачитаны в Нюрнберге в феврале 1946 г. Кроме того, что они сообщили о захоронении 25 тыс. человек на территории этого объекта, в их рассказе не было ничего такого, что не указывалось у Херре. К сожалению, подробному описанию лагерей смерти, представленному русскими в Нюрнберге, надо в большинстве случаев верить, хотя оно иногда искажено из-за привычек марксистской пропаганды, которая придает одинаковое значение обычным сплетням и профессиональной пропаганде, как и показаниям вправду уцелевших людей и непосредственных свидетелей. Например, в резюме советского обвинения трудно опознать полевой госпиталь, который был устроен в тюремном корпусе в Севастополе австрийским хирургом Куртом Эммерихом, чьему скромному рассказу о храбром предприятии можно полностью доверять. И тем не менее это один и тот же госпиталь.
Однако, с другой стороны, все рассказы о жизни советских военнопленных, по крайней мере до февраля 1942 г., отличаются однообразием, в том числе и в описании пищи, которая им выдавалась. Развал транспортной системы и тяжелые условия, в которых пришлось жить советскому гражданскому населению и, временами, германским солдатам, объясняют, почему советские пленные продолжали голодать длительное время после их перемещения с полей сражений. Но они не учитывают факт, что месяцами кряду рацион советских пленных был везде одинаковым. Его размеры были установлены с самого начала, и он был таким, что люди могли прожить на нем лишь несколько недель.
Система управления процессом снабжения была сложной. Германская армия жила в основном за счет деревни (оккупированных территорий. — Ред.). Приданное каждой армии командование тылового района являлось филиалом экономического штаба «Восток» Геринга, который был сформирован как из военного, так и из гражданского персонала. Эти штабы выделяли долю вермахта в местной продукции по согласованию со штабом командира тылового района. Но рацион питания пленных диктовался приказами контролера продовольствия, который был прикреплен от германского министерства продовольствия к экономическому штабу Геринга. Размеры рациона публиковались в приказах генерал-квартирмейстера Эдуарда Вагнера, но ему они диктовались контролером продовольствия Гербертом Бакке.
Эта личность стала очень могущественной после мая 1942 г., став верховным продовольственным диктатором Германии во время войны. Во времена инструкций «Зеленого досье» Геринга, то есть за три недели до вторжения, Бакке во многих отношениях был человеком Геринга. Говорили, что инструкции, которые ему давал Геринг, скрывались даже от шефа Бакке — великого сторонника нацистской земельной политики Вальтера Даре. Вкладом Бакке в «Зеленое досье» стало его предупреждение своим будущим помощникам в России, которое он назвал «Двенадцатью заповедями». Это весьма познавательный документ. Среди всего прочего читаешь, что «желудок русского эластичен, поэтому его нечего жалеть». И также: «Не спрашивайте, насколько это выгодно крестьянам, а интересуйтесь, насколько это выгодно Германии».
Государственный служащий, привычный к этому не очень приятному языку, Бакке тем не менее родился в России — в Батуме на Черном море. Он во многом был на стороне родившегося в России Розенберга, который хотел, чтобы он (Бакке) управлял Украиной. Однако Геринг нашел для Бакке более полезное применение и вместо него предложил Эриха Коха — гаулейтера Восточной Пруссии. Для Бакке как государственного служащего применения не находилось. Постигнув инструкции «Зеленого досье», которые предусматривали быструю капитуляцию Советского Союза, он не сумел разглядеть, что они будут обесценены длительной военной кампанией. При поддержке Геринга Бакке в продолжение всей войны не переставал ущемлять систему снабжения питанием советских рабочих и военнопленных. И это происходило невзирая на протесты всех, кто отвечал за восточных рабочих, набранных на оккупированных землях СССР. В конце войны до сознания Бакке не дошло, что он стал военным преступником. Как член фленсбургского правительства адмирала Дёница, он официально предложил Союзной контрольной комиссии внедрить германскую систему рационирования питания, и СКК дала в его распоряжение самолет, который доставил его в Реймс. К моменту приземления самолета репутация Бакке догнала его самого, и он был арестован. Его отправили в лагерь для военных преступников, где осенью 1947 г. он покончил с собой — сразу, когда узнал, что его включат в число подсудимых на массовом процессе над германскими государственными служащими, так называемом «Процессе Вильгельмштрассе» 1948 г. Если бы Бакке умел предвидеть будущее, он бы этого не делал, потому что ему наверняка досталось бы не больше, чем его коллегам по скамье подсудимых Гансу Ламмерсу и Готтлобу Бергеру, которые, хотя и были приговорены к двадцати пяти годам заключения, вышли на свободу в конце 1951 г.
Основой для расчета рациона питания советских пленных был приказ, разосланный высшим командованием армии, управлением снабжения вермахта и резервной армии 6 августа 1941 г. Его преамбула гласит, что Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию от 1929 г., следовательно, не существует никакой обязанности вообще соблюдать ее. Предлагаемый размер рациона не соответствовал женевским стандартам, а считался «адекватным в соответствии с достижениями медицины». Человек должен получать шесть килограммов хлеба на двадцать восемь дней. Здесь не требуется особых трудов для подсчета, что это означает 214 граммов хлеба в день. На все четыре недели человеку положено получать заметно меньше фунта мяса и фунт жира, а также полтора фунта сахара. Так что в дополнение к своим около полфунта хлеба большинство советских пленных могли ожидать каждый день суп (настолько жидкий, что его трудно было отличить от воды) и два-три кусочка сахара.
Пленному, выполняющему особо тяжелые работы, разрешалось получать дополнительно половину рациона. Выходило, что он получал около трех четвертей фунта хлеба (320 г), иногда суп со слабым запахом мяса в нем и около унции (30 г) сахара. Но эти роскошества не были гарантированы. Предусматривалось, что если рационы несоветских пленных сокращаются, то эта шкала также подлежит пропорциональному сокращению.
Однако из-за проблем с питанием в оккупированной части Советского Союза было принято решение игнорировать медицинские нормы. 24 ноября 1941 г. Бакке вызвал к себе Райнеке из Департамента по делам военнопленных и Эрвина Мансфельда, замещавшего отсутствовавшего доктора Сирупа из министерства труда. Бакке объявил, что существует большой разрыв в оценке необходимого количества продуктов между органами охраны здоровья и медицины, поэтому, пока не будет достигнуто окончательное решение, вводится семидневный режим мучного супа для каждого, независимо от того, работает он или нет: решение, достойное доктора Вакфорда Сквирса (персонаж романа Диккенса «Жизнь и приключения Николаса Никльби» — синоним угнетающе невежественного школьного наставника, учеников которого мучили голодом и жестоким обращением. — Пер.). На том же совещании выяснилось кое-что интересное о хлебе, который раздавался пленным. Вероятно, в нем не было ничего такого, что было бы достойно называться мукой. Наполовину он был из ржаных отрубей, другая половина состояла из «полезной смеси» целлюлозы, сахарной свеклы, соломы и листьев. Как все это можно было печь, не рассказывалось, но бесконечное множество пленных подтверждали свидетельскими показаниями боль в пищеварительном тракте, кожные заболевания и более серьезные расстройства, которые вызывал такой хлеб. Мясо, которого приходилось дожидаться семь дней, состояло из конины и павших животных, которые не проходили через скотобойню. «Выражалось сожаление», что жировой рацион не мог быть более «хорошим и съедобным, потому что современная техника производства жира уже не дает жиров низкого качества».
Таково было состояние питания советских пленных после пяти месяцев сражений. И можно задуматься, а остался ли в живых хоть кто-нибудь из русских, попавших в плен в первые два месяца войны.
Заметка на полях протокола от 24 ноября показывает, что Бакке объявил, что надо что-то делать. Он «уже терял терпение». То, что ничего вообще не было сделано, видно из директивы, изданной канцелярией Мартина Бормана 17 декабря, уведомляющей все канцелярии гаулейтеров по всей Германии, что нормы августовского рациона 1941 г. остаются в силе. Тем не менее кое-какие чувства пробудились, и появился другой подход, предусматривающий более щадящее обращение с пленными. Причиной этого стали действия советского правительства. 25 ноября, через день после того, как Бакке потерял терпение, Молотов направил одну из своих внушительных нот в посольства и консульства союзных и нейтральных стран. Это был обычный набор сообщений о зверствах, к которым германские министерства в целом были не очень чувствительны. Но эта нота содержала точный пересказ норм рациона от 6 августа, хотя в Германии дискуссии, будь то устно или письменно, были запрещены из-за опасности их использования вражеской пропагандой. Нормы и в самом деле были опубликованы в союзной печати, а шведское правительство ответило на запрос советского посла, что, хотя этот текст не был опубликован в Германии, версия является точной.
Швеция в то время внушала такое уважение, что ее именем можно было пользоваться для штурма таких неприступных сфер, как Кейтель — начштаба ОКВ. Также реальный факт — с улучшением транспортных условий в феврале 1942 г. составы с живыми скелетами отправлялись из Советского Союза на работу в Германию по новому разрешению Гитлера. 20 февраля Эрвин Мансфельд прочел лекцию персоналу в министерстве труда; он напрямую заявил, что нынешний кризис рабочей силы не возник бы, если бы было решено использовать русских в Германии с самого начала, и он утверждал, что из 3900 тыс. пленных (цифра преувеличена, в 1941 г. в плен попало не более 2,4 млн, еще около 500 тыс. числившихся пропавшими без вести (в т. ч. из не зачисленных в списки войск) можно считать погибшими. Здесь, видимо, немцы произвели аресты «подозрительных» гражданских лиц. — Ред.) в живых осталось только 1100 тыс.; что только с ноября умерло полмиллиона человек, что из выживших только 400 тыс. пригодны к работе сразу же и что, даже когда тиф перестал свирепствовать в лагерях, можно ожидать дополнительно не более 150 тыс. трудоспособных людей. А также то, что бессмысленно везти русских несколько дней в неотапливаемых крытых товарных вагонах, чтобы на конечной станции выгружать только трупы.
Неделю спустя докладная дошла до Кейтеля от министерства Розенберга. Это был очень смелый документ, но был он таким, потому что не был написан самим Розенбергом. Автором был Отто Брайтигам — заместитель начальника политического управления у Розенберга. Памятные записки Брайтигама обычно имели сардонический тон, но редко были непрактичными. Докладная записка Брайтигама от 25 февраля 1942 г. повторяла цифры Мансфельда и докладов из лагерей для военнопленных в Советском Союзе. Он требовал выдачи защитных карточек настоящим советским дезертирам. Он упомянул об утечке сведений, приведенных в ноте Молотова от 25 ноября 1941 г., как о примере пренебрежения Германией пропагандистскими возможностями.
Фактически новые нормы рациона советских военнопленных были объявлены почти немедленно, но все же они были значительно ниже норм для других пленных из армий союзников. И к тому же Бакке пришлось выдержать длительную борьбу за то, чтобы ввести такую же норму для советских рабочих, которые якобы добровольно приехали в Германию. Но отныне в борьбу вступила новая личность. В начале апреля 1942 г. обязанности комиссара по рабочей силе взял на себя Фриц Заукель. Он обнаружил, что в Германии на работах заняты 70 тыс. советских пленных. По соглашению с Райнеке они посылались на фермы, чтобы там в течение трех месяцев откормиться. Это делалось за счет фермера, получавшего в ответ заверение, что он сможет использовать работников до конца войны. Так что пленные прибывали в германскую провинцию, выползая на частых остановках, чтобы пожевать траву. Но обещание не выполнялось; когда пленные поправлялись, их забирали трудиться в тяжелой промышленности.
24 апреля Геббельс записал в своем дневнике, что русские используют группу лекторов, состоящую исключительно из людей, которые вырвались из германских голодных лагерей. Теперь эти люди выступают перед солдатами Красной армии. Поэтому были изданы директивы с требованием лучшего отношения. Но фактически сделано было очень мало, несмотря на заинтересованность Геббельса. Пересмотренные 24 марта 1942 г. инструкции Райнеке немногим отличались от инструкций от 8 сентября 1941 г. Снова подчеркивалось, что понятие качества рационов среди военнопленных не применяется в отношении русских, для которых нормы были установлены в предыдущем месяце. И это повторялось даже год спустя после сталинградской катастрофы.
Инструкции от 24 марта 1942 г. повторяли тезис, что германский солдат обязан помнить, что советские военнопленные являются носителями большевизма, но в целом он должен избегать насилия, сохраняя дистанцию. Дубинки уже применяться не должны, но в отношении применения огнестрельного оружия изменений не было. На неподчинение надо отвечать штыком, прикладом или пулей. Охрана по-прежнему будет наказываться за неиспользование оружия с недостаточным рвением и готовностью, и если целишься в подозреваемых беглецов, предупредительные выстрелы производиться не должны.
Этот новый приказ Райнеке, изданный в марте 1942 г., признает, что пленные недоедают «частично, в результате недавних событий», но их надо заставлять работать, как и прежде, даже если нельзя ожидать полного достижения результатов работы. Очевидно, все еще необходимо карать за факты каннибализма, а мертвых следует хоронить без церемонии, без савана или гроба, а просто завернутыми в бумагу. Однако делается уступка для нерусских пленных. Честным дезертирам выдаются охранные справки, в то время как другие представители национальных меньшинств, все еще находящиеся в лагерях для военнопленных, должны иметь обогреваемые комнаты зимой, и им может быть разрешено играть на их музыкальных инструментах. Мусульмане должны иметь помещение для молитв, но христианам позволяется получать религиозное утешение только тогда, когда они умирают.
Следующей зимой — зимой Сталинграда — была предпринята серьезная попытка улучшить судьбу 650 тыс. дезертиров, которые предпочли служить немцам. В течение 1943 г. они были продвинуты до статуса обычных немецких солдат. Но вплоть до капитуляции Германии было второе издание правил Райнеке, которое руководило жизнью примерно 800 тыс. уцелевших пленных Красной армии, не изменивших присяге. (Всего после немецкого плена домой вернулось 1836 тыс. бывших военнослужащих, из них было осуждено 333 400 человек — от виселицы и расстрела до различных сроков заключения. Остальных не трогали, хотя пункт в личном деле («был в плену») сохранял определенное влияние на оставшуюся жизнь. Кроме того, из числа пропавших без вести на оккупированной территории и при ее освобождении Красной армией было вторично призвано 939,7 тыс. человек. — Ред.) Для них — удары, голод и холод до самого конца войны.
Приказ о комиссарах
Два издания правил Райнеке — 8 сентября 1941 г. и 24 марта 1942 г. — имеют в себе то общее, что тщательно избегают вторжения в «заповедник» гестапо Мюллера. 15 июля 1941 г., беседуя с Райнеке и Мюллером от имени Канариса, Эрвин Лахузен не смог получить никакой информации в отношении правил фильтрации; более того, Райнеке дал понять, что штабным офицерам вермахта не стоит вмешиваться в это дело. Это стало еще яснее 15 сентября, когда Кейтель вернул Канарису его докладную записку со своими комментариями. Единственным результатом вмешательства Канариса стало то, что Мюллер предусмотрительно изменил свои директивы так, что казни теперь могли происходить за завесой секретности и в концентрационных лагерях. Эта инструкция, видимо, была дана почти одновременно с первым выпуском правил Райнеке.
Результатом стало абсолютное правление террора. Мюллер сам признавался 10 октября 1941 г., что с 16 тыс. советских пленных уже разобрались подобным образом — из 20 тыс., которые были отфильтрованы. Охранники лагеря Заксенхаузен, которых судили дважды в 1947 г. и в октябре-декабре 1958 г., говорили о 13 тыс. и 18 тыс. жертвах за два месяца в одном и том же лагере. Они рассказывали, что Теодор Эйке, основатель дивизии СС «Мертвая голова», прервал на короткое время командование своей знаменитой дивизией на Восточном фронте, чтобы дать им инструкции, как проводить массовые убийства. После визита Эйке было разработано устройство для измерения роста, через которое стреляли в затылок жертвы, в то время как человек полагал, что проходит медицинский осмотр. Звук выстрела маскировался от ожидавших пациентов граммофонными записями, которые проигрывались в этом помещении. Два заксенхаузенских охранника, репатриированные из Советского Союза в 1956 г., имели полную возможность отказаться от неубедительных признаний, которые они сделали в 1947 г., но они только изменили свою оценку количества людей, казненных в Заксенхаузене, до 10 800. (Работа выполнялась во внеурочное время, после рабочего дня, а охранники награждались за это дополнительным рационом пива и жареного картофеля.)
Такие массовые казни происходили в каждом германском концентрационном лагере: в Люблине (Майданеке), Бухенвальде, Дахау, Аушвице (Освенциме), Флоссенбюрге и Гросс-Розене. Эта практика прекратилась только в феврале 1942 г., когда вступили в силу новые инструкции Геринга. Была предпринята жалкая, но заслуживающая упоминания попытка при сопротивлении со стороны немногих, очень немногих инспекторов по делам военнопленных, которые были приданы командованиям военными районами в рейхе. Эти офицеры принадлежали старому поколению, которое меньше заботилось о том, как бы не потерять работу, чем их коллеги в тыловых районах Советского Союза. Эту попытку можно изучить в подробностях в удивительном досье, находящемся в документах Нюрнбергского процесса, обнаруженных в мюнхенском управлении гестапо.
12 сентября 1941 г. мюнхенское гестапо впервые столкнулось с делом 5288 советских военнопленных, прибывших в соседний Шталаг в Мосбурге (Мосбург-ан-дер-Изар). Лагерем командовал некий полковник Непф, которого гестапо характеризовало как «бессердечного старого офицера», и он находился под надзором майора Майнеля — заместителя инспектора по делам военнопленных генерала фон Заура. На всех трех офицеров рапорт гестапо был отрицательным, особенно на Майнеля, который за два года до войны был отправлен на пенсию с должности начальника полиции земли Верхняя Бавария, когда Гиммлер стал начальником полиции рейха. Утверждалось, что Майнель обычно напоминал, что «боевой приказ ему отдает Бог, а не фюрер».
Через главное управление гестапо в Берлине был установлен контакт с канцелярией Райнеке, чтобы выяснить, применялись ли условия соглашения Мюллера — Райнеке. Пришел ответ. Фильтрация пленных в Мосбурге была лишь поверхностной. Поэтому незадолго до 15 ноября тайная полиция накинулась на Мосбург. Среди национальных меньшинств имелись доверенные агенты, и с их помощью были выхвачены 410 «нетерпимых личностей». В их число входили двадцать пять евреев, которых один прикрепленный офицер абвера использовал в качестве переводчиков. Также отыскали 147 «фанатичных коммунистов» и 47 неизлечимо больных заключенных. Из этих 410 «нетерпимых личностей» 310 забрали в концентрационный лагерь в Дахау для казни через расстрел.
Видимо, Майнель пожаловался о методах фильтрации одному офицеру по имени Вельзль, представлявшему абвер в районе VII. В отличие от более открытых офицеров абвера Вельзль был ярым нацистом, закадычным другом Шурмера, следователя-криминалиста мюнхенского гестапо. 24 ноября Шурмер отправил своего заместителя, человека по имени Шиммель, встретиться с Майнелем. Майнель вел себя с Шиммелем очень откровенно, заявив, что не будет участвовать в таком обращении с солдатами, достойно попавшими в плен. Шиммель ответил, что люди СС сами не любят всего этого. Сердца некоторых палачей затрепетали от страха. Далее Майнель раскритиковал соглашения Райнеке с управлением имперской безопасности и заявил, что собирается подать официальную жалобу, потому что страшные результаты всего этого могут повлиять на обращение русских с германскими военнопленными. Шиммель пробормотал, что в любом случае никто из немецких пленных не вернется из России, и ушел обдумать этот разговор. Прошло около трех недель, и он отправил письмо в Берлин «великому инквизитору» шефу гестапо Генриху Мюллеру. Из этого письма видно, что Шурмер разговаривал с Фридрихом Карлом фон Эберштайном, высоким начальником СС и полиции в Баварии. Эберштайн говорил о переводе Майнеля в какое-нибудь другое место.
Мюллер не стал торопиться с разбирательством этого маловажного дела, но Эберштайн, этот реликт 1928 г., когда СС была отборной по составу и весьма уважаемой организацией в сравнении с вульгарной и разнузданной СА, провел некоторое расследование. Генерал-майор фон Заур заверил его, что он и его коменданты лагерей поддерживают акцию Майнеля. Шурмер и Шиммель — как будто эти имена были специально созданы природой для гестаповцев — переключили свои нападки на фон Заура. Они выяснили, что из 474 отфильтрованных человек для казни были доставлены только 301. Кроме того, в лагере под Регенсбургом, также подчиненном фон Зауру, гестапо получило только 30 человек из 244, которые были отфильтрованы как «нетерпимые». 23 января 1942 г. Шиммель подал рапорт заместителю начальника службы безопасности в Баварии, приложив записку от фон Эберштайна, который заявил, что не видит причин, почему эти люди должны проходить фильтрацию во второй раз, подразумевая, что служба безопасности может устранить их в дальнейшем.
16 января Майнель фактически отказался передавать каких-либо людей в управление гестапо Регенсбурга. Он заявил специальному уполномоченному, чье имя было Попп, что получил указание по телефону из ОКВ, запрещающее ему эти действия. Был ли это блеф, или Майнель действительно получил какую-то поддержку от своих вышестоящих начальников против гестапо? Но существует факт, что после того, как в германских концентрационных лагерях начались массовые казни, Розенберг был вынужден направить протест Кейтелю. В результате 10 октября 1941 г. начальники политического управления Розенберга Лейббрандт и Брайтигам были приглашены на встречу с Райнеке и Мюллером. Министерство труда, имея определенный интерес в военнопленных, послало министерского советника, некоего господина Летша. Никто из этих государственных служащих военного времени не входил во внутренний круг носителей секретов СС, и все же Мюллер сообщил им, что уже профильтровал 20 тыс. русских пленных и что 16 тыс. уже казнены. Тем не менее Райнеке заявил в присутствии Мюллера, что в будущем советские пленные, требующиеся для особых работ в Германии, не будут фильтроваться. Этим можно объяснить отсутствие решения из управления Мюллера на письмо Шиммеля от 13 декабря. Но последующие события покажут, что конца царства террора, навязываемого силами команд фильтрации, еще даже не предвиделось.
Через двенадцать дней после смелого поступка Майнеля в Регенсбурге 28 января у Шурмера все еще не было указаний из 4-го управления РСХА (гестапо) в Берлине, поэтому он написал Мюллеру, что количество советских пленных, которых защищал Майнель, возросло до 400 и что Майнель разбил их на группы в трудовые отряды. А из Берлина ответа все не было. 9 февраля заместитель Мюллера полковник Панцингер принял телефонный звонок от фон Эберштайна. На этот раз затяжки времени не было. Инструкции Райнеке были присланы через три дня, и в тот же день фон Заур доложил и в мюнхенское гестапо, и фон Эберштайну, что 400 человек снова пройдут фильтрацию Службой безопасности. Трагедия закончилась 17-го, когда Панцингер приказал мюнхенскому управлению доставить всех этих людей в лагерь Бухенвальд для казни.
Ни один из этих документов не был выдвинут в качестве обвинения против фон Эберштайна, в то время свидетеля в Нюрнберге, который утверждал, что провел свою войну отстраненным от дел, как добрый старый джентльмен, хотя все это произошло, когда ему было сорок семь лет. Его просили объяснить много вещей, о которых он не знал ничего — вот почему СС выбрала его своим свидетелем, — но его не спрашивали о его собственном особенном вкладе — смерти 400 советских военнопленных.
Но давайте вернемся на момент к рапорту мюнхенского гестапо от 15 ноября 1941 г. и к той короткой ссылке на сорок семь неизлечимо больных людей, которых отфильтровали как «нетерпимых» и созревших для казни. Как это произошло? В первоначальном гитлеровском приказе о комиссарах не было ничего такого, что бы разрешало казни больных пленных. Но и потом на эту тему никогда не было письменных распоряжений, позволяющих истребление евреев и цыган, убийство душевнобольных в германских больницах и ликвидацию «непродуктивных» (с точки зрения нацистов — с наследственными заболеваниями и т. п. — Ред.) в концентрационных лагерях. Теоретически все эти действия могли быть оспорены по закону, хотя их никогда не оспаривали.
Во всех этих случаях приспособлением, с помощью которого всех назойливых держали на дистанции — и в число этих навязчивых людей никогда не входили самые вышестоящие, — был предлог существования невидимого приказа. На совещании офицеров, занятых вопросами военнопленных, в декабре 1941 г. генерал Гравиц, начальник медицинской службы СС и руководитель пресловутой программы экспериментов над людьми в роли подопытных животных, опекаемой Гиммлером, заявил, что должен существовать какой-то приказ, позволяющий военным медикам убивать неизлечимых советских военнопленных. Один из членов аудитории Гравица предположил, что управление Райнеке вскоре издаст инструкции, разрешающие убийство посредством инъекций фенола, но ни одной письменной копии таких инструкций не уцелело.
А для Райнеке не было нужды рассылать такие инструкции. Прошедшие месяцы с недееспособными русскими, о питании которых вермахту не надо было ломать голову, в концентрационных лагерях разбирались с помощью инъекций фенола, заксенхаузенских аппаратов Genickschuss (выстрел в затылок. — Пер.) и газовых камер. Первое экспериментальное использование печально известного цианистого газа «Циклон Б» было проведено Рудольфом Гессом в Аушвице (Освенциме) 15 сентября, а его объектами стали 600 советских пленных-инвалидов и несколько больных из лагеря. Для такого рода вещей не понадобилось никаких указов, поскольку Верховное командование категорически отреклось от прав вермахта в районах, находящихся под гражданским управлением. Мелкие гестаповские чиновники в Германии могли делать все, что им заблагорассудится, с заложниками знаменитой чести германского солдата.
И все-таки в других отношениях права гестапо были ограничены. Как показывают несколько мемуаров и биографий членов германского Сопротивления, гестапо часто было бессильно либо не расположено выступать против круга высокопоставленных германских заговорщиков. По-иному было с унтерменшами (недочеловеками), которых можно было сдать в СС кивком или телефонным звонком. Эти полномочия использовались в отношении русских даже тогда, когда большинство в Верховном командовании вермахта было в пользу их призыва в Русскую национально-освободительную армию. И в то время, когда делались самые разные политические обещания, чтобы уговорить русских на дезертирство, гестапо в России все еще уничтожало раненых пленных.
Этот вопрос можно исследовать и по второму захваченному досье, в котором рассказывается целая история. Это было в конце 1942 г., когда генералу Власову с благословения командующих германскими группами армий уже было дозволено публиковать русские политические воззвания. Место действия — Житомир, Украина. Фронт откатывался назад, но все еще был в сотнях километров отсюда. Комендант местного Шталага, офицер вермахта, а не СС, перевел семьдесят восемь нетрудоспособных русских инвалидов в так называемый «воспитательный лагерь СС», а фактически карательный лагерь для неуправляемых военнопленных. Следственная комиссия не смогла найти мотивов для этого перевода, кроме того факта, что эти люди, у каждого из которых была потеряна конечность, а у некоторых — и две, были нежелательны для коменданта лагеря. Ни у кого из них не было коммунистического прошлого. В «воспитательном лагере» их использовали до тех пор, пока было можно, как санитаров в госпитале, но к 10 декабря десять из них уже скончались.
Было приказано казнить оставшихся шестьдесят восемь человек, но приказ был отдан не командиром службы безопасности района, а его заместителем, а на всякий непредвиденный случай, который последовал, действия заместителя, по-видимому, были одобрены, и никакая следственная комиссия не понадобилась. Заместитель, капитан Каллбах, вывез людей в повозках в тихое место за лагерем. Для проведения расстрела были отряжены четыре унтер-офицера СС. Все четверо были опытными палачами, потому что участвовали в знаменитой киевской бойне в сентябре 1941 г. Однако один унтер попросил, чтобы его освободили от этого задания на том основании, что трех человек будет вполне достаточно, чтобы держать ситуацию под контролем, и Каллбах отпустил его. С первой группой из двадцати человек хлопот не было. Это были безногие люди. Но со второй группой из двадцати восьми человек, которые могли как-то передвигаться, сложилось по-другому. Потом предположили, что их предупредили украинские возчики. Каким-то образом эти люди без конечностей разоружили двух эсэсовцев и застрелили их. Третьему эсэсовцу удалось застрелить шестерых русских, остальные разбежались.
Командир тайной полиции Копп расстрелял последнюю группу из двадцати человек в день Рождества. Он считал, что беглецы предупредили партизан, которые сейчас были очень активны и даже появлялись на когда-то безопасной автодороге между Бердичевом и Житомиром. Поэтому он постарался не упустить ничего. Неизвестный комендант Шталага, господин из вермахта, послал охрану из двадцати человек с легкими пулеметами, и казнь прошла без инцидентов.
Это было в конце 1942 г., и все-таки большинство генералов, дававших показания в Нюрнберге, утверждали, что приказ о комиссарах превратился в мертвую букву в течение нескольких месяцев после вторжения, но, как мы видели, сфера действия этого приказа была намного расширена по инициативе всего лишь подчиненных лиц. Необходимо четко понять причину, по которой это происходило, потому что приказы о комиссарах и их эквиваленты являются не только кошмарами прошлого, но и угрозой будущему. Существуют тоталитарные государства, где тайная полиция может даже сейчас получить слишком большую свободу рук как хранитель несгибаемой идеологии. В то же самое время нельзя забывать, что приказы о комиссарах и юрисдикции «Барбароссы» выполнялись в стране настолько ненавидевшей комиссарскую систему, что могло быть и даже хуже. Народом Германии была выбрана диктатура из страха перед коммунизмом: это никоим образом не была герметичная диктатура. Были времена, когда само слово «диктатура» должно было представляться самой бессмысленной насмешкой в происходящем вокруг хаосе. Но, однако, в каких бы тяжелых условиях она ни укоренилась, диктатура означает временное прекращение, здесь или там, демократических норм человеческого существования. Это счет, который обычно оплачивает наименее развитый, наименее способный выражать свои мысли.