- Что же тогда сегодня за число? Третье мессидора?
- Да нет, календарь у нас григорианский, как в Европе. Ленин, вождь большевиков, ввел его в феврале восемнадцатого. Представляешь, засыпали люди 31 января, а проснулись 14 февраля.
- Да. Ничего русского не осталось.
- Почему же ничего? А имена? А фамилии? В вашем девятьсот четвертом кто домом владел?
- Мадам Уншлихт.
- Вот. А на работе у вас как начальника звали?
- А откуда ты знаешь, что у меня по службе начальник был немцем?
- А тут и знать-то ничего не надо. Как Петр I этих немцев завез, так до самой революции они все должности и занимали. Даже династия и та немецкая была.
- Но народ-то был русский. Писал по-русски. Мерил все русскими мерами и жил по русскому времени. А теперь все как в Царстве Польском.
- Царства Польского теперь тоже нет, а есть независимая Польская Народная Республика. И Великое Княжество Финляндское - тоже Ленин финнам отдал.
- Ну и черт с ними, с этими финнами да поляками. Сколько волка ни корми... А в сорок пятом-то году что случилось, что часть Германии нам досталась?
- Как что? Победили мы с вами Германию. Четыре года воевали-с.
- Кто это мы? Вы что, тоже, хотите сказать, воевали всею своею нечистою ратью?
- А как же-с? Мы своему народу завсегда помогаем, хотя народ наш нас и не любит.
- Это что? Черти-патриоты?
- Как вам сказать? Следим мы за тем, чтобы никакой народ не зарывался. А немцы - те зарвались. Посчитали себя не только выше вас, но и выше нас. Вот мы совместно с вами их и наказали-с. А откуда это вы, кстати, про сорок пятый год знаете, ежели лишь с утра, как из девятьсот четвертого?
- Да тот извозчик мне вчера говорил, который меня сюда и отправил.
- А-а! Вот кто вам ключ-то всучил. Рыжий, да?
- Рыжий и бородатый.
- Знавал я его до революции. Его за эту бороду так и зовут Агенобарб - Огнебород по-нашему.
- Что за имя такое ветхоримское?
- Да он и есть древний римлянин. Во втором веке до вашей эры родился, если не врет, конечно.
- А сам-то ты кто будешь? Асмодей что ли, или еще какой черт?
- Куда уж мне до Асмодея? Я - кот-баюн. Не слышали про такого?
- Что-то не припоминаю.
- Ну, как же-с? "У лукоморья дуб зеленый"...
- Я, признаться, думал, что Пушкин все это выдумал.
- Пушкин и вдруг выдумал? Аллегория, конечно, но в основе лежит реальный факт. Думаете, кто ему "Руслана и Людмилу" надиктовал?
- Может, ты еще и "Войну и мир" сочинил?
- Нет, это ныне покойный граф Лев Николаевич сам состряпал. А графиня Софья Андреевна переводила его с французского.
- Не знаю. Я в семье графов Толстых не гостил. Да что мне Толстой? Мне-то самому как теперь быть? Тот человек, которому я должен телефонировать, еще находится в двухлетнем возрасте.
- А куда спешить-то? До 2004 года всего 18 лет.
- Долго-то как.
- А вам сейчас сколько годов?
- Тридцать два. Или, черт его знает, можно сказать и сто четырнадцать.
- Молодой вы еще. Вот поживете с мое - время будет быстрее идти.
- Как же я с твое поживу? Я ж живой человек православного вероисповедания, а ты - нечисть окаянная.
- А зачем вам вероисповедание? Что, в рай попасть надеетесь? Черта лысого вы туда попадете. Как сказано в Четырнадцатой Главе Откровения Иоанна Богослова, после проведения суда над человечеством в живых останутся лишь 144 тысячи праведников. Это из 96 миллиардов людей, живших во все времена на Земле, включая живущих ныне, вероятность попасть в число спасенных составляет пятнадцать десятимиллионных. Иными словами, из десятимиллионной Москвы спасутся лишь 15 человек. Это и понятно - размеры ада больше размеров Эдема в 5184 раза. Сам же рай занимает лишь одну семьдесят вторую часть местности Эдем. Если вы надеетесь попасть в число этих 144 тысяч, то должен вас огорчить: для этого нужно хотя бы для начала стать девственником. Не получится? А жаль, ибо сказано в Откровении: "Это те, которые не осквернили себя с женами".
- Вот придет Христос - видно будет.
- Скажу я вам сейчас, что будут видно, - проговорил Граммофон и начал даже не говорить, а декламировать нечто странное:
Как говорили когда-то пророки,
Сделай прямыми Господни дороги.
Слово Исайи сбывается ныне.
Глас вопиющего снова в пустыне.
Глас из-под толщи болотного ила.
Глас из заросшей травою могилы.
Глас из потухшего жерла вулкана.
Глас из руин позабытого храма.
Что вам несет долгожданный спаситель
Всем вам обещанный царь и учитель,
Тот, для кого вы мостили дорогу
Долгой молитвой библейскому Богу?
Богу, который когда-то в начале
Вверг человека в нужду и печали.
Бог, что от Африки и до Европы
Смыть вас пытался в пучине потопа.
Богу, который капризу в угоду
Перемешал языки и народы.
Право, какого же вы херувима
В храмах его повторяете имя?
- То, что бывают говорящие коты, я еще могу поверить. Вон, Митька Братцев, как напьется, так то с лошадью, то с собакой разговаривает. Утверждает даже, что это пес евойный ему все похабные анекдоты про поручика Кувшинникова и рассказывает, а уж он их потом где надо и где не надо пересказывает. Но чтобы коты стихи сочиняли?
- Это не я сочинил. Это один знакомый кот рассказывал. У того кота, правда, руки человеческого фасона и лапы потолще будут, словно надутые. Так вот, кот этот, приятель мой, в Москве с поэтом одним был знаком в тридцатые годы. Иван Бездомный, может, слышали?
- Где бы я слышал?
- Ах, да! Вы ж это время, к счастью, пропустили. А, кстати, человек вы православного вероисповедания, а имя у вас не больно-то православное, сделал неожиданное замечание Граммофон.
- Крестили, конечно, Владимиром. Вольдемаром меня маменька в детстве называла на иностранный манер. У тебя имя не лучше.
- Граммофоном это меня Пахомыч обозвал, царство ему небесное. Внук-то его профессор теперь.
- Так это он в докторской квартире обитает?
- Он, собственной персоной. Там ему целых две комнаты выделили.
- А что стало с Феофилактом Тихоновичем?
- Да то же, что и с остальными. После революции за ним поначалу всю квартиру оставили. Еще бы. Жены всех работников Смольного у него лечились. Но в тридцать шестом, когда аборты постановлением от 27 июля запретили, стал он, говорят, их подпольно производить. Вот за это его и замели. Не посмотрели, что ему уже под восемьдесят было. А квартиру уплотнили. Там, где смотровая была и кабинет, там теперь профессор Сивочалов обитает. У него даже туалет есть отдельный, ну, в смысле, уборная.
- А что значит уплотнили?
- А это значит, что в каждую комнату по семье вселили, исходя из нормы 20 квадратных аршин на человека. Питерцам еще повезло. В Москве норма 16 аршин была. А если комната большая, то ее надвое стенкой кирпичной перегораживали, или фанерной, иногда. Конечно, начальству всякому больше площади давали. Да, вон, и внуку Пахомыча целых две комнаты оставили, так как профессор.
- Профессор он там или кто, мне-то какая разница? В 2004 мне пятьдесят будет. Вернусь в прошлое, кому я тогда нужен-то буду? Все сослуживцы к пятидесяти годам надворными да коллежскими советниками станут, а я в пятьдесят все еще титулярным буду. Да и на службу могут не принять обратно скажут, в субботу Пчелкин со службы молодой уезжал, а в понедельник старым пришел. Подумают, недуг неизлечимый какой-нибудь.
- И то верно. А зачем вам туда возвращаться? Здесь поживите. Женитесь, обживетесь. Глядишь - понравится.
- Чем же я жить-то буду? На службу здесь меня никто не примет. В полк, может, какой определиться, так ведь в кавалерии теперь, небось, вместо лошадей одни мотоциклы. А шашки, наверняка, теперь механические - головы сами рубят.
Сказав это, Вольдемар живо представил батальную картину, где несметное полчище мото-кавалеристов с шашками наголо несется в атаку по полю битвы на грозно грохочущих драндулетах.
- Как чем жить? - вывел его из размышлений Граммофон. А золотишко-то вам на что? Вы какое жалование получали?
- Шестьдесят три рубля с полтиной, согласно табели.
- Золотом?
- Ну, можно было брать и ассигнациями. Но я всегда золотом брал. Мелочь - только серебром да казначейскими билетами.
- Да за те деньги, что вы за полгода скопили, "Волгу" таперича купить можно.
- А зачем мне она с пристанями, с пароходами?
- Эх, темный вы человек. "Волга" - это машина такая, автомобиль то бишь.
- Паровой или газолиновый?
- Бензиновый. На котором ездят. Это теперь престижно. Подъедешь к какой-нибудь барышне: "Не изволите ли мадемуазель покататься?".
- А она в ответ: "Хам! Грубиян!"
- А вы ей скажите сперва что-нибудь острое, потом - что-нибудь скользкое, потом - что-нибудь неприличное...
- Ага. Шило, мыло, и... Слушай, кот, - спохватился вдруг Вольдемар, тот извозчик рыжебородый про какой-то телеграф говорил, который фильмы азбукой Морзе передает. Может, мне к нему по такому телеграфу депешу послать?
- Это он, видно, компьютер имел в виду. Но нет у нас в стране пока такой техники. В Америке есть, в Японии есть, но не у нас.
- Совсем худо дело мое, - поник Вольдемар.
- Эй, православный! Уныние - смертный грех, - подбодрил его Граммофон.
- Но ежели мне какое-то дело поручено, то я же его справить должен. Сидит, поди, этот рыжий Огнебород, стучит Севе ключом своего бесовского телеграфа, как, мол, там дела продвигаются, а я тут в парадном с тобой лясы точу.
- Ох, до чего вы, люди, сложные существа! Так уж и быть. Помогу я вам. Есть у меня один тайный ход. Я по нему иной раз в прошлое за икрой паюсной бегаю. В нынешнем времени она - дефицит. Идите-ка, сперва, деньги свои заберите, да револьвер не забудьте. Мы через несколько времен пробираться будем. Есть такие времена, где без револьвера не обойтись. Жду вас в подвале.