Жанку Настя подобрала как-то на улице, когда еще снимала комнату на Суворовском проспекте. Случайно, возвращаясь поздно ночью пешком с какого-то мероприятия домой, она стала свидетельницей расправы, как ей показалось, клиента или сутенера с уличной проституткой, которую тот выбросил из машины в разорванных колготках и всю в слезах.
— Вали отсюда, шваль, х… тебе, а не денег, потаскуха чертова, — крикнул он и хлопнул дверью. А девушка, поскользнувшись, упала, вдобавок еще и разбив коленку. Из ее глаз вновь полились слезы, и она разревелась в полный голос от обиды и боли.
Настя помогла ей подняться на ноги, повела к себе, поскольку проживала тогда в десяти метрах от места уличного инцидента, накормила, напоила и спать уложила.
Умело разговорив эту простую девушку из провинции, которая стала, что называется, на стезю порока, Прокофьева обнаружила в ней добрую, не скурвившуюся душу. Прилипшее к Жанне Птициной погоняло Жар-птица в принципе правильно отражало то, что она собой представляла. В Жанке Жар-птице жизнь била ключом.
В первый день их знакомства с Жар-птицей Прокофьевой понравилось, как та в ответ на ее вопрос «Почему ты занялась проституцией» заявила:
— Мне было скучно жить в своем маленьком городе. И хотелось праздника, фейерверка каждый день.
В Питере все это она и нашла. Шампанское, веселье, рестораны каждый день. Пусть мишура, пусть пополам с грязью, зато Жар-птице было не скучно. Тусклая жизнь какой-нибудь санитарки, работницы на заводе или уборщицы ее вовсе не привлекала. А никакого дополнительного образования кроме девяти классов базовой школы у Жанки Птициной, чтобы рассчитывать не большее, не было. Ей этого и не нужно было. За одну ночь она могла получить все, что хотела, если, конечно, не считать ту самую ночь, в которую ее подобрала любознательная журналистка. Но, как говорила Жар-птица: «Раз на раз не приходится, чего тут обижаться. Это же жизнь».
Пройдя на кухню, Жанка Жар-птица вывалила на стол ворох закусок и выставила три бутылки любимой Настиной текилы.
— Оба-на, откуда такие деньги, Жар-птица? — воскликнула довольная исполнением своего желания Прокофьева.
— Живем, подруга, — улыбнулась Жар-птица. — Танцуй и пой, что я с тобой… Где стаканы? — произнесла она с ударением на последнем слоге.
Настя достала из шкафчика рюмки.
— Вчера и сегодня, — продолжала свой спич Жар-птица, — обслуживала одного клиента. Бабок немерено… Бандит, но не жадный. Денег дал… много… Так что живем. Сегодня весь «найт» у тебя. Ты не против? — посмотрела она искоса на Прокофьеву.
— Не против, не против, ты мне нужней сегодня, чем я тебе, Жар-птица, — ответила зарумянившаяся от удовольствия Настя.
— Да, я вижу тебя потрепала житуха-то? — заметила, присаживаясь за стол, Жанка. — Кто это тебя? Только не говори, что упала. Я по почерку вижу, что мужик.
— Так, одна сволочь на улице, — ответила Прокофьева.
— На улице? Ночью? — вопросительно посмотрела на нее Жар-птица.
— Нет, не ночью. Как раз среди бела дня. Я его сфотографировала. А он меня видишь как разрисовал? — показала Настя лицо, а затем локти. — Подскочил и чуть не убил. Я так ничего и не поняла. Сначала в машину заволок. Стукнул, я вырубилась. А когда очнулась, открыла дверцу и сиганула на асфальт.
— На всем ходу? — уставилась на нее Жар-птица.
— Нет, он притормозил, — уточнила свой рассказ Прокофьева. — Вот так.
— Странно, со мной такого еще никогда не было, чтобы незнакомый ни с того ни с сего с ходу по голове, — сказала подруга. — Наверное, ему очень не понравилось, что ты его сфотографировала.
— Наверное, — подтвердила Прокофьева. — Это называется нарушение личной неприкосновенности. Только по морде сразу зачем бить? Попросил бы по-человечески, я бы и уничтожила фото. Хотя…
— То-то… — подхватила Жанка. — Тебе тоже не хотелось, чтобы кто-то нарушал твою свободу снимать, где хочешь и кого хочешь.
— Ну, да. Но там все равно что-то не так. Мне кажется, что я его где-то видела. Морда какая-то на вопрос наводящая.
— Тем более. Значит, рыльце у него в пушку, если тебя так саданул. Может, его милиция разыскивает?
— Вполне может быть, — покивала головой жертва нападения.
— А тут ты со своей газетой. И на всю страну. Я бы тоже врезала тебе, будучи на его месте, — сказала Жар-птица. — И попыталась бы забрать эту фотографию.
— Ты бы?.. Да тебя саму… — погладила ее по голове Настя.
— А что, это же документальное подтверждение. Не боишься, что вдруг нагрянет?
— Не боюсь. Как он меня найдет в пятимиллионном городе? Скажи, как? Я могла его видеть случайно. Но то, что я с ним не разговаривала и нас никто с ним не знакомил — в этом я уверена на сто процентов.
— Может, ты и права, — сказала Жар-птица. — Ну да ладно, сейчас будем лечиться. Наливай. И нож, пожалуйста, дай мне — ветчину нарезать. Так, — принялась она раскладывать все по тарелкам. — Пикачики сюда положим. Помидоры туда. Апельсинку порежем на десерт. Хлеб можно ломать… Давай, давай на хлеб, мясо налетай. Я сама так есть хочу. Ты не представляешь. С утра почти ничего не ела.
— А мне кусок в горло не лезет после всего, что сегодня стряслось, — пожаловалась Настя.
— Ничего, ничего. Сейчас пройдет. Это стресс, по-научному называется, мы его быстро устраним. Мы же в этом деле профессионалы, — намекнула на свое повседневное занятие Жанка.
Жар-птица отличалась природной смекалкой и говорливостью. Прямо птица-говорун, так ее тоже иногда называли близкие знакомые, которых у нее, кроме Насти, в этом большом городе на самом деле было раз, два и обчелся. Вот они и жались иногда друг к другу, чтобы согреться и спрятаться от хладнокровия и иногда бездушия окружающих людей.
У Насти так же, как и у Жанки, здесь, в Питере, не было под боком ни мамы, ни папы. Вся ее родня осталась в Выборге, и наведывалась чаще туда она, чем они к ней. Но сам Питер они обе любили, и никуда отсюда уезжать не собирались, по крайней мере, в ближайшее пять лет, будучи каждая в своем амплуа.
— Давай за жизнь, — предложила первый тост Жар-птица. — Чтоб она никогда не кончалась. Давай?! Ну, вздрогнули.
— Давай. Стой, подожди секунду, не пей… — перехватила ее руку Настя.
— Что такое? Не бойся, не отравлено. Я покупала знаешь в каком месте? Знаешь? Где, как в лучших домах Парижа. Ну, в общем, проверено. Это тебе не водка, не бойся.
— В том-то и дело, что не водка. Текилу принято пить с лимоном, и солью нужно провести по ободку рюмки. Вот так правильно, — показала Настя. — Теперь и в самом деле, как в лучших домах Парижа.
— А ты откуда знаешь? — спросила, попробовав пить по-новому, Жанна.
— А меня один знакомый угощал в баре, там так делали. Ведь так интересней, правда?
Обе подруги знали, что удовольствия можно и нужно извлекать из мелочей. Жар-птице, конечно же, понравился новый ритуал, и она уже сама принялась проделывать нечто подобное, наливая и опрокидывая одну за одной рюмки текилы. После выполнения столь старательных упражнений с текилой ей стало жарко, и она расстегнула на себе платье.
— Настя, слушай, у тебя музыка есть? Хочу танцевать текилу-джаз, — заявила осоловевшая Жар-птица. — Я танцевать хочу, — завела она низким голосом. — Тащи музыку, Настя.
— «Текила-джаз» есть, но она тебе не покатит, — ответила Прокофьева, имея в виду название питерской группы, игравшей отнюдь не танцевальную музыку.
— А что-нибудь итальянское есть? Я Италию люблю с детства, — попросила Жар-птица.
— Есть, есть — сейчас включу… — Прокофьева притащила магнитофон и поставила современную итальянскую музыку, которую переписала пару месяцев назад у приезжавшей из Италии соседки по родительской квартире в Выборге, Ленки Даниловой. Та, познакомившись с итальянцем во время рабочей поездки в Италию, вышла за него замуж и осталась там жить, а этим летом наведалась в свою прежнюю квартиру в Выборге, которую собиралась продавать. Настя заходила к ней на прощальный сабантуй. И та, конечно, пригласила ее приехать к ней в Италию, оставив свой итальянский номер телефона и адрес в Солерно.
— Приезжай, — говорила Ленка, — мужа тебе там найдем.
Но эта музыка показалась Жар-птице мало динамичной, и она потребовала еще выпить, чтобы догнаться, и пустилась потом с Настей в обнимку в пляс под «фейерверк» звуков некоей отнюдь не итальянской мелодии. В конце концов, выхлеставшие две с половиной бутылки текилы на двоих полураздетые девицы переместились в спальню. А потом, добавив еще немного, под звуки все той же джазовой музыки завалились спать на Настином диване, даже не позаботившись о том, чтобы его разложить. На это у обоих не было уже ни сил, ни желания.
— Раз, два, подъем! Журналистка, на выход, — прокричала во всю глотку наутро Жар-птица, приготовившая, пока Настя спала, на кухне яичницу с ветчиной. — Пять минут на сборы.
«Ну ты, Прокофьева, даешь! Докатилась. А Жар-птица растет… по профессиональной лестнице и совершенствуется в мастерстве, — подумала Настя, обнаружив себя полураздетой. — Такого со мной еще не бывало».
Судя по тому, что на ней не хватало некоторых интимных деталей гардероба, Настя поняла, что сегодня ночью ей довелось пережить если не изнасилование женщиной-бисексуалкой, то, как минимум, кунилингус с ней же. И все это в состоянии полной отключки от мира сего.
— Черт побери! — воскликнула Прокофьева в сердцах. Как ни странно, она не чувствовала после этого всего себя плохо, а даже, наоборот, была как бы на подъеме. Словно гора с плеч свалилась. Все, что было с нею вчера, казалось каким-то далеким и совсем не страшным.
— А ну их всех, — сказала Настя самой себе. — Отсижусь, пока пройдут синяки, и рвану к деду под Выборг. Никакой журналистики недели две как минимум, а дальше видно будет. Пусть подавятся своими тупыми репортажами и глупыми расследованиями. Мне этого сейчас не нужно. И криминальными темами я больше заниматься не буду. Баста. Все. Жизнь дороже этой дряни.
— Ну и как мне ей сейчас в глаза смотреть? — думала она о Жанке, одеваясь. — Сделать вид, что ничего не произошло? Конечно, как же иначе. Жар-птица меня спасла. По крайней мере не со зла, а, видно, из лучших побуждений постаралась удовлетворить. Да-а-а. «Дорога в ад вымощена благими намерениями». А ну их, эти притчи. Спокойно. Идем и провожаем Жанну. Все о’кей, — в конце концов сказала себе Настя.