Тёмная Лида. Повести и рассказы — страница 8 из 66

ехотя вернулся; в помещении возле кучи угля лежала уложенная на бок тачка, в неё он попытался втиснуть бабушку, но она была тяжёлая, и тогда дворник махнул рукой Витольдику; вдвоём они кое-как погрузили её в тачку, и странная процессия двинулась по городу: впереди Витольдик с бабушкой, кое-как полулежащей в тесной тачке, – бабушкино багровое лицо испачкано угольною пылью, она тяжело дышит, и чёрные капли пота стекают по её щекам, – следом идут Соня с дворником, а позади – немецкие солдаты; перед гетто они остановились; решётчатые ворота были на запоре… солдаты вошли в караулку; Витольдик посмотрел на бабушку… она вовсе не дышала… упершись в острый борт тачки, лежала, приоткрыв рот, и капли грязного пота ещё дрожали в морщинах её страдальческого лба… ворота медленно открылись, и длинный солдат, выйдя из караулки, призывно помахал рукой… Витольдик нерешительно замялся, глядя на Соню… она плакала, и слёзы пробивали светлые дорожки на её щеках… солдат злобно кричал что-то от ворот… дворник машинально сделал шаг назад, а Витольдик, напротив, толкнул тачку с мёртвой бабушкой и пересёк границу гетто… за ним шагнула Соня… солдаты, весело переговариваясь, стали закрывать ворота, – скрипнув напоследок, решётки глухо лязгнули и намертво замкнулись… начальником гетто был не кто иной, как Бруно Лаубе, установивший для его обитателей железные порядки: на работу в город, в железнодорожное депо и на окрестные поля водили по часам, общение с горожанами было категорически запрещено, снабжали скудно, дозволяя для питания лишь хлеб, воду и муку; хозяйки варили суп с травой, в который клали лупины, то есть картофельные шкурки, добываемые возле кухни солдат и полицаев; кое-кто из горожан отваживался помогать, и не только своим, потому что своих трудно было найти на огромной территории, а так безадресно, как помогал обычно сердобольный человек, ежели мимо него по каторжному шляху шла колонна закованных в железы отщепенцев, – этим людям, почитая их за людей – не за преступников, бросали куски хлеба… так и тут горожане или окрестные крестьяне, приходя к проволочным загражденьям гетто, перебрасывали через них мешки с крупой, мукой, картошкой, а кое-кто отваживался проникать и внутрь, пролезая под проволокой, или – через пропускные пункты, нацепив жёлтые звёзды, и всеми правдами-неправдами несли свои скудные припасы, а за вход на территорию гетто, между прочим, любому нееврею обещан был расстрел, – тем же, кто был уже внутри, гибель предписывалась и без обещаний, – не все, правда, в это верили, жарко убеждая товарищей, что необходимо быть послушными и беспрекословно исполнять приказы, – только так, дескать, можно выжить, – они были покорны року, как бараны, приготовленные к бойне, и даже не представляли себе, что с судьбою можно спорить: в Обольцах, к примеру, в сорок втором бежали из гетто три десятка узников, а если б не бежали, то были бы расстреляны вместе с остальными… был ещё случай, когда молодой парень при аресте в отчаянии ухватил солдатский автомат да вырвал! полил врагов свинцом и был таков… воевал потом у партизан… а ещё одна Маруся из Вилейки, когда её везли на расстрел в грузовике, разрезала припасённой бритвой брезентовый тент кузова да и сиганула из машины! в таких обстоятельствах судьба, злобно ворча и огрызаясь, обычно отступала, только на то она судьба, чтобы всегда быть наготове: сколько было случаев, когда она брала реванш, и ухитрившийся обмануть её прежде снова попадал в капкан, а она с удовлетворением бурчала: от судьбы-то не уйдё-о-ошь… вот в Юревичах, опять к примеру, некий Кофман перед расстрелом снял шапку, шубу и бросил их в сердцах перед солдатами, готовыми его убить, а потом вынул карманные часы и нарочно уронил, – эсэсовцы нагнулись, Кофман врезал ногой одному из них по морде и кинулся прямо в ледяную Припять! да и переплыл её! но через неделю его всё равно поймали и отправили туда, куда он с первого раза не дошёл… или: в Толочине две тысячи евреев в ходе карательной акции были расстреляны из автоматов, а двое – спаслись и несколько дней сидели в дренажной канаве под мостом, где их и обнаружил крестьянин, позвавший полицаев… или: одна пожилая женщина из гетто перед началом массовых расстрелов спряталась в заброшенном доме за печуркой, ночью пролезла под проволокой и выбралась наружу; немцы пьянствовали, патрулей не было, – она благополучно миновала город и вышла к заснеженному полю, намереваясь перейти его и попасть в лес… она думала, что в согласии с судьбой, позволившей ей выжить в гетто, сумеет найти в лесу наших партизан, да не тут-то было, – на то она судьба, чтобы водить нас за нос: переходя заснеженное поле, отважная женщина споткнулась, упала и уже не встала, – сердце не выдержало… удар и смерть… вот остался бы цыганский табор в Румынии, не соблазнившись посулами своих индийских братьев, так, пожалуй, и сыновья Иосифа дожили бы до наших дней… хотя… мы уж знаем: от судьбы же не уйдёшь! только что другою была бы их погибель, и не в Индии, Испании, Кении или на Святой земле, а в какой-нибудь Голте, где на берегах Буга всего за шесть зимних дней сорок первого года расстреляли сорок тысяч узников, а потом ещё пять тысяч заживо сожгли – только потому, что Антонеску ненавидел евреев и цыган и не стеснялся в своё время публично заявлять: я, дескать, ничего не достигну, если не очищу румынскую нацию, и, мол, знайте все – не границы, а чистота расы даёт народу силу: такова моя высшая цель! и вот благодаря этому премьер-министру в одной лишь Румынии погибло полмиллиона человек, и только беспощадный рок знает, кто должен был, а кто не должен был лечь здесь песчинкой среди полумиллиона других неопознанных песчинок… и так Некто всё продолжал двигать фигуры на своей шахматной доске, испытывая разные стратегии: там возникала могучая цивилизация, а там – в противовес ей – являлись племена варваров, в каком-то уголке земного шара люди создавали посреди пустыни рай, где процветали искусство, ремёсла и торговля, где все члены общины ели досыта и спали на мягком, а в другом месте ковалось оружие и складывалась армия… потом фатум приводил антагонистов на поля сражений и уж не жалел их; так миллионы и миллиарды легли пеплом в историческую почву, а Иосифу казалось, что эта мягкая пепельная жизнь всё ещё теплится в его руках, – будто бы в далёком детстве, когда он купал ладошки в жестяном тазу, едва согретом уже сгоревшим деревом… он не хотел стать пеплом и не хотел, чтобы пеплом стала его семья; он огляделся, вчитался в лица товарищей и твёрдо сказал: мы не умрём! нет, мы не умрём – по крайней мере нынче, – мы будем сражаться, потому что человек должен сражаться за свою жизнь, и я точно знаю, что человек выстоит, – выстоит и победит! – вряд ли, конечно, он говорил столь торжественно, с таким наивным пафосом и, может быть, даже применял вовсе невозможные для воспроизводства на бумаге фигуры речи, потому что вся жизнь его прошла среди таких фигур, и он ими хорошо владел, скорее всего, как раз такими фигурами он и воспользовался в своём кратком слове, чтобы товарищам было понятнее, и наверняка не говорил он смерть фашистским оккупантам! или – победа будет за нами! думается, он просто покрыл врагов хорошенько да и стал дело делать: начал потихоньку подбирать людей, казавшихся ему надёжными, и свёл короткое знакомство с кузнецом Давидом, чья кузня стояла совсем рядом с огражденьем гетто, – он задумал бежать через подкоп! но куда? нужно было знать, куда бежать, потому что внутри города далеко не убежишь… нашли мальчонку, который вызвался выйти за пределы гетто и дойти до городской аптеки, где старый провизор, которого немцы не тронули пока ввиду его чрезвычайной нужности, дал парню пузырёк с перекисью водорода, – перекись Иосиф использовал для перекраски своего Лёньки в радикальный белый цвет, то есть мальцу сменили масть, чтобы он мог в случае чего сойти за белоруса, – на следующий день после перекраски Лёнька пролез под проволокой в безопасном месте и кружными путями, хоронясь от патрулей, вышел к краю города, – в лесу проплутал он без еды дней десять, ел ягоды, листья, сыроежки, лягушек, дождевых червей, пил воду из ручьёв, продрался, измучился, маясь животом, но нашёл-таки партизан и объяснил им дело; с ним пошёл парень-проводник, и им повезло, – они дошли до гетто и незамеченные проникли за его ограду, – судьба хранила их, видать Тот, Кто расчисляет наши тропки, был тогда в благодушном настроении; итак проводник прибыл, и можно было начинать работу: в кузне Давида стоял закопчённый шкаф для инструментов, – под шкафом продолбили пол и стали углубляться в землю… рыли посменно, днём и ночью, умудрились даже провести в лаз электрические провода; Иосиф работал наравне со всеми и, давясь подземной пылью, всё думал о Соне и о матери, которые, как он полагал, остались в городе, но, по крайней мере, чуточку спокойствия доставляла ему мысль о том, что с Соней – он знал – в тот день собирался быть Витольдик, – и вот он копал и всё никак не мог отделаться от чувства, будто бы с Соней и с матерью что-то не в порядке; время меж тем шло, и тоннель по всем расчётам должен был дойти уж до ограды, а может быть, даже и преодолеть её; землекопы торопились, потому что в гетто курсировали слухи, будто бы его обитатели доживают последние деньки здесь, кое-кто даже уверял, – вообще последние дни на этом свете, и слухи скоро подтвердились: в апреле сорок второго на бывшем советском полигоне в предместье Лиды немцы казнили пять тысяч человек и стали подготовляться к новой акции… узники задёргались, потому что тоннель не был готов взять беглецов; работу замедляли ещё требования тайны, ведь нужно было незаметно избавляться от земли, – её выносили на себе – в карманах, свёртках, небольших мешочках; все подвалы окрест, выгребные ямы и мусорные рвы были заполнены вынутой землицей, а работа не была окончена; Иосиф тем временем стал потихоньку сколачивать группу для побега, убеждая товарищей в том, что в неё должно войти как можно больше беглецов… тут случилось нечто чудовищное, от чего люди содрогнулись и впали в гипнотический животный ужас: третьего мая ночью в больничное отделение детского интерната, где лежало десятка два больных и ослабленных сирот, тихо вошла группа эсэсовцев с ножами… включив карманные фонари, они принялись методично резать малышей… в тишине слышны были только всхлипы и глухие звуки клокочущей в детских глотках крови… пятна света дрожали на стенах… гитлеровцы молча вершили свою кромешную работу, а дети не успевали даже проснуться… только один мальчик лет пяти привстал в кроватке и тихо прошептал на идиш: