Не заплакал Сашка — завыл неслышно, по-волчьи. Словно горячая ложка вдруг стала холодную и темную воду внутри его перемешивать. А слезы — все равно ледяные… И душу бы на изнанку вывернул — Господи, спаси! — а оттуда, изнутри, только холод и боль, боль и холод…
Затрясло Сашку — хоть вон беги. Говорят, Богу помолишься и легче станет… Да какое там легче! Крутит всего Сашку, ломает, корежит… Кажется, руку протяни и удержит тебя великая, незримая сила… Спасет! Рядом она — чуть-чуть и пальцами коснешься… Но не достает рука, один стоишь и чем держишься на месте уже выше человеческого понимания.
За час вечерней службы так вымотало Сашку, так истерзало — колени подгибались. Одно только и шептал непослушными губами: «Господи, куда же мне теперь?.. Все, пожалуй… Точка. Господи, помилуй!»
А за что помилуй — и сам толком не знал. Тьма, тьма!..
Кончилась служба… Вышел Сашка из храма, сигарету в рот сунул. Курит, ждет… Леночка сзади топчется, еле слышно и жалобно носом всхлипывает. Близко не подходит, только смотрит…
Батюшка сам подошел: борода седая, облачение, крест на груди… Сашка от смущения чуть было сигарету в карман не сунул. А у священника взгляд внимательный, умный, кажется, не в глаза тебе смотрит, в самую душу.
— Что с вами, молодой человек?
Понял, значит, увидел…
Сашка голову опустил и шепотом:
— Батюшка, мне бы, это самое… Мне бы к Богу надо.
Улыбнулся священник:
— Прямо сейчас, что ли?
Сашка еще тише:
— Сейчас…
Чудно!..
— Простите, молодой человек, что вы имеете в виду?
А то, что и в самом деле некуда было теперь идти Сашке… Совсем не куда! Бог человеку не судьбу дает, а дорогу. И если кончилась жизнь, а дорога еще осталась, то мимо Бога уже не пройдешь. Не знаешь как, а все равно чувствуешь — надо идти, вот только куда и как понять трудно.
Все рассказал Сашка: и про машину свою, что на проспекте сейчас догорала и про то, как жил, и про то, как сегодня вдруг умер. Коротко, но ясно.
Леночка поближе подошла… Закивала. И я, мол, батюшка, тоже… Можно и я вам все расскажу?
Ох, люди!.. Живут за воротами храма, как на проходной дороге, и исповедуются не в церкви, а возле нее.
Сашка спрашивает:
— Батюшка, я это… Можно я у вас тут останусь?
В церкви то есть. Если — к Богу, то как же иначе?..
Леночка торопливо говорит:
— И я тоже, батюшка!.. Я ведь тоже в этой машине должна была быть.
Улыбнулся священник. Церковь, граждане, это вам не ночлежный дом… А на Сашку взглянул, вдруг глаза его грустными стали. Задумался…
— Как себя в храме вести знаете? — спрашивает. — Алтарь место святое, в него заходить нельзя.
Сашка кивает: не буду, мол!..
Леночка тоже: ой, да что вы!..
И оба не верят — все равно, мол, сейчас пальцем на ворота покажут.
Священник говорит:
— У нас ночного сторожа два дня назад избили, сторожку сожгли. Если опять придут хулиганить, вы милицию вызывайте.
Сашка только плечами пожал: и все?.. Ладно, мол, разберемся!.. Свой паспорт протянул. Батюшка только отмахнулся: мол, не в гостинице мы с вами. Пропусков в Царство Небесное не бывает. Но на всякий случай богомольную старушку, рабу Божию Анастасию, с гостями оставил. Впрочем, это дело понятное, новые люди в храме и случайными оказаться могут…
Июньские вечера светлые, длинные, суетливые. Поэтому Сашка и любил по пятницам за город выбираться. В домашней баньке попаришься, с дружбанами за жизнь языком потреплешься, выпьешь не слабо — хорошо!.. Или вот, к примеру, девочки…
Покраснел Сашка, на Леночку покосился… А та уже с Настасьей Филипповной кирпичи к недостроенной колокольне таскает. Леночка — по паре штук, старушка — и то слава Богу — по одному. Двенадцать шагов от штабеля до колокольни. Немного… Особенно для Леночки. Но три раза на высоких каблучках за одну ходку споткнуться — это тоже суметь надо. Работнички, понимаешь!..
Выбросил Сашка сигарету, потянулся не спеша, встал с кучи бревен. Что ж, если бани нет, четыре штабеля кирпича — тоже баня. Настоящий-то пот — не от финансовых забот. Вздохнул Сашка, снова на Леночку украдкой взглянул. Хороша, хоть и скромницу из себя разыгрывает!.. Тоненька, гибкая, как лань… Поневоле залюбуешься.
Плюнул Сашка. Вот, елы-палы!.. Чуден человек, честное слово. Вроде и к Богу пришел, а все равно дурацкие мысли в голову лезут. Еще душа чуть ли не криком от боли и обиды стонет, а — опять туда же… Кабан чертов!
Работали больше молча. Сначала — вроде ничего, а потом, с непривычки, и тяжеловато стало. Отдохнуть присели.
Сашка как бы между прочим Леночке говорит:
— Туфли сними, что ли…
Та с улыбочкой:
— А зачем?
— Мозоли набьешь…
Фи, мозоли!.. Отвернулась Леночка, нахмурилась… Не угодил, значит. Но ведь от души хотел, по-доброму… Даже про кофточку мамину не сказал, чтобы одела ее. Женская тоненькая талия хуже магнита, куда бы не посмотрел, а все она перед глазами маячит.
Через пару часов легче работа у Сашки пошла — втянулся. Даже Анастасия Филипповна улыбнулась.
Слышит Сашка, шепчет она Леночке:
— Не мужик у тебя, а прямо слон какой-то…
Правильно!.. Только вы, бабы, под ногами не путайтесь.
С кирпичами закончили, Сашка за бревна взялся. Леса возле колокольни ставить нужно, а бревна все вперемешку лежат: и дрова, и гнилье всякое, и строительная вязка.
С соленым потом всю дурь и шалые мысли из Сашки вышибло. И, кроме того, не о том уже думаешь, что было, а о том, как половчее бревно ухватить. И больше — ничего. Отрезало прошлое — как стена между ним и Сашкой стала. А Сашка, он же действительно мужик… Есть работа, что еще надо? Паши, брат!.. Думать потом будешь.
Глядь, Леночка за другой конец бревна хватается. Помочь хочет.
Сашка ей коротко:
— Уйди, не мешай!
То есть не крутись тут со своей осиной талией и огромными глазищами.
Опять Леночка обиделась… А Сашку почему-то смех разбирает.
— Сумка-то твоя где? — спрашивает.
— Цыганке посторожить оставила.
Сашка чуть бревно не уронил.
— В самом деле?!
— Ага!.. — заулыбалась Леночка, посветлела лицом. — Разве за тобой с такой ношей угонишься?
— А цыганка что?
— Пообещала, конечно, постеречь… Даже окликнула.
— Зачем?
— Чтобы я не волновалась!
— Дура ты, Леночка…
— А сам ты знаешь кто?!
Отмахнулся Сашка: да, знаю… Глаза опустил. Нет уж, лучше не смотреть ему возле храма на эту вызывающую точеную фигурку.
Солнышко село… Ужин на плите под открытым небом готовили. Незамысловата еда: каша перловая с консервами, суп пшенный… Но вкусно. Почти как на даче.
Сашка шутит:
— Эх, шашлычка бы сейчас!..
А про себя: и пива!..
Анастасия Филипповна осторожно говорит:
— Нельзя, постный день сегодня.
Сашка удивился, конечно.
— А как же рыба? — спрашивает.
Улыбнулась старушка:
— Вам можно. Вы — работаете…
Леночка засмеялась:
— …Как слон!
В одиннадцать вечера ворота заперли. Территория храма — проходная. А ночью какие только люди вокруг не бродят. Вот потому-то Анастасия Филипповна еще раз про случай с ночным сторожем Сашке и напомнила…
Ночь в церкви тихая… В окошко луна заглядывает, на полу детские «классики» чертит. Гул с улицы далеким кажется, словно из-под земли.
Леночка на правой стороне клироса с Анастасией Филипповной устроилась, Сашка — на левом. Ковры постелили, чтобы не жестко лежать было. Устраивались на ночь и десятка слов друг другу не сказали. А зачем, спрашивается?.. Если в храме тихо и на душе как-то легче становится.
Леночка Анастасии Филипповне шепчет:
— А тут мыши есть?
Старушка удивленно в ответ:
— Откуда?.. Новый храм, строится только.
Угомонились вроде бы… Совсем тихо стало.
Леночка снова шепчет:
— Значит, нет мышей, да?
Анастасия Филипповна:
— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных!.. Спи, Леночка, спи!
Леночка:
— Ой, а вы так на мою бабушку похожи!
— Ну и, слава Богу…
— А моя бабушка — лучше всех!
Замерло…
Улыбнулся Сашка. Лежит и высокий сводчатый потолок рассматривает. Мысли в голове совсем простые, ясные… Такие только после тяжелой физической работы бывают или когда из опасной и изнуряющей болезни выкарабкивается к жизни человек.
«Ну, и вот, значит… — думает Сашка. — Зачем я тут? Сбежал, что ли?.. Испугался?..»
Страх — дело темное, хитрое… Маскируется так, тысячу оправданий себе найдет. А со страхом в душе жить — лучше уж головой в петлю.
Ощупывал Сашка каждое свое чувство, как бревна во дворе, со всех сторон их осматривал — не гнилое ли?.. Серьезно работал, не спеша, словно дом строил.
Дальше-то как жить, спрашивается? К примеру, бизнес… Хотя тут все понятно. Разберемся еще!.. Что ж, попробуйте снять шкуру с кабана, граждане охотники. Неподвижно лежит добыча — ни единого признака жизни не подает. Подходите, берите!..
Еще вопрос: жена сукой оказалась. Так разве другую найти нельзя? Вот, хотя бы Леночка… Если построже с ней, то хорошая жена из нее получится. Все бросила, а за ним пошла. К тому же красивая девчонка… Но главное, построже нужно с ней, без хиханек и хаханек всяких и построже!..
Друзья… Сейчас, пожалуй, ему только на Сережку рассчитывать и можно. Этот не предаст. Когда там, на чеченской горной речке, у них на двоих один рожок для автомата остался, хорошо Сашка глаза Сережкины запомнил: веселые, злые, а там, в их светлой голубизне — не горюй, мол, братан, прорвемся!..
Заворочался Сашка, руки под голову положил.
Мысли, мысли, мысли!..
Нет, не сбежал он, не испугался. Обрыдело ему все, осочертело в конец!.. Что три дня назад было — уже ничего не помнишь кроме дел: обещания чужие, договоры, разборки какие-то… Домой придешь — тоска!.. Оторваться хочется, забузить покруче и так, что хоть рубаху на груди рви. А жена у зеркала сидит и на собственное личико любуется. Эта по головке, как бабушка, не погладит, этой только деньги подавай…