Вздохнул Сашка, по-детски вздохнул прерывисто, тихо… Ну, почему все так получается, почему?!.. Время уходит — как песок сквозь пальцы. Оглянешься назад, не то что вспомнить, опереться не на что… Болото!
Жизнь — как соленая вода. Хлебаешь ее — по груди потоками течет и все мало-мало-мало!.. А чего мало?.. Денег? Но их никогда много не бывает. Радости?.. Так ведь только неделю тому назад, на вылазке, по пьяному делу за вороной на березу Сашка лазил. Дружки чуть ли не до истерики оборжались. Свалился Сашка вниз — хоть бы царапину получил. Потом опять пили — за счастье и удачу… А березу ту на дрова порубили.
Да весело пожил ты, братан, весело!..
Снова мысль уколола: ладно-ладно, а теперь-то что?.. А теперь ты, Сашка, в церкви на полу лежишь и в потолок смотришь. Покойник — не покойник, но вроде как на обочину тебя выбросило… Соображаешь, да? Как все-таки дальше жить будешь?.. Что держать на земле тебя будет?
Открыл Сашка глаза… Едва ли не в смех вдруг потянуло: а вот и не знаю!.. Не знаю, не хочу знать и устал знать. Все, точка!.. Вижу, вон там звездочка за окошком светит и тихо на душе, спокойно… Может быть, я только сейчас и живу, когда остановился и по сторонам осмотрелся.
Кто человек?.. Тысячами нитей привязан он к жизни. Дернут за одну нить — злишься, дернут за другую — завидуешь. Чем наполнят твое сердце — тем и живешь. Кукла, Арлекин!.. А ведь со временем ниточки в такие веревки превращаются — не разорвешь. Вот и таскает человека из стороны в сторону чужая сила, а ему только и остается убеждать себя, что это его воля, а не чужая…
Обочина жизни, говоришь?!.. Да встань сейчас, выйди, там, за дверью такая сеть ждет, кости треснут, а не разорвешь ее!..
Снова заворочался Сашка, свернутое под головой чужое пальто кулаком взбил…
Ну, жизнь, а?!..
Анастасия Филипповна приподнялась:
— Сашенька, ты почему не спишь?
— Да так я… Мысли всякие в голову лезут.
— А ты молитву прочитай: «Богородица дева радуйся…»
— Хорошо…
Хорошо-то, хорошо, только слова этой молитвы Сашка почти и не помнил… Теплоту под холодным сердцем — да, а вот слова нет. Разве что кроме «Господь с тобою»…
Лег Сашка, в пропахшее ладаном пальто носом уткнулся… Минута прошла, успокоились мысли, словно дымкой подернулись.
Вспомнил Сашка, как давным-давно любил на воду смотреть. Бабушка корыто на солнечное место ставила и вода из колодца в нем такой светлой была, что поневоле залюбуешься… Чуть колышется вода, играет тысячами мгновенных и живых оттенков — тронь ее рукой — расступится, примет руку, обнимет пальцы легкой и живой прохладой… Чистая в воде красота, чистая и простая… А покрась ее хоть золотой краской, посеребри миллионами ярких блесток — уйдет чистота. Ни умыться такой водой, ни выпить ее… Может быть и жизнь — как вода?.. А Бог?..
Засопел сонно Сашка, всхрапнул потихоньку…
Все в воде отражается, и доброе, и злое. Но ничто ее не замутит, если сам человек этого не захочет. Вот и снилась Сашке вода… Смотрел он на нее и словно радовался чему-то…
Пол-пятого разбудила Сашку перепуганная Анастасия Филипповна. Светало уже…
— Что?
Спросонья Сашка и не понял ничего, а потом голоса за окном услышал: пьяные, крикливые, резкие.
— Опять через ограду перелезли… — дрожал старушечий подбородок, рука суетливо тощую грудь крестила. — Спаси и сохрани, Господи!..
— Щ-щас я…
Пока Сашка ботинки нашел, пока куртку надел — время!..
А за окном:
— Пара-пара-парадуемся на своем веку!..
— Дед, ты где?!.. Выходи, выпьем!
Свист, мат… Кирпич об ограду со звоном раскололся.
Гуляют, ребята, короче говоря.
Леночка за локоть тронула:
— Саша, не выходи!
Хмыкнул Сашка. Ничего, сейчас разберемся…
Только одно и сказал в ответ:
— Дверь за мной заприте.
Трое гуляк оказалось. Двое — жидковатые ребята, молодые еще, а третий побольше, повыше и, сразу видно, бойчее и злее. Но Сашкину фигуру увидели — все трое поневоле замерли. Молча ждали, пока Сашка подойдет.
— Что, пацаны, места другого себе не нашли? — глухо голос у Сашки звучал, словно издалека.
— А тебе чего надо, мужик?..
Пауза получилась длинная, нехорошая, до звона в ушах… Вроде бы незваные гости еще и тянули лица свои улыбочками, еще бодрились, но двое, что поменьше, быстро сникли, назад шагнули…
Не спеша закурил Сашка. Заметить успел, как тот, что повыше, руку в карман сунул… Дурак! На нож, значит, рассчитывает…
— В общем так, пацаны, все трое — на колени и ползком к ограде.
— Ага… Сейчас!
Тут и столкнулся взглядом длинный парень с Сашкиными глазами. Не побледнел он даже, а посинел от ужаса. Понял вдруг: звериная, свинцовая сила не знающая пощады перед ним стоит. Ударь сейчас Сашка — как гнилой арбуз брызнет осколками пьяная голова. Попятился длинный…
— Ты что, мужик?!..
— На колени — и к ограде. Быстро!..
От такого голоса не то что мороз по коже — изморозь на сердце сухой коркой осядет. Одному только и удивлялся Сашка, как земля под его тяжестью не прогибалась. Каждый мускул, каждая клеточка тела такой неимоверной мощью дышали, не троих подавай — толпу — всех бы смел, как шары с бильярда… Без сожаления и жалости.
Двое ребят уже на корячках стояли, а третий оседал медленно, не отрывая глаз от Сашкиного лица, словно все еще поверить не мог, что существует на свете такая нечеловеческая сила. К ограде поползли не оглядываясь… И перемахнули через нее, как легковесные крысы.
Назад, в храм, тяжело Сашка шел, словно огромный груз — свою силу — на могучих плечах нес. А в храм вошел — исчезла тяжкая сила, ушла без следа… Опустился Сашка перед алтарем на колени. Легко стало на сердце, а душа — словно в чистый лист бумаги превратилась. Ребенок пред Богом стоял, просто мальчик…
Заскрипела Сашкина шея, потому что еще ни перед кем не гнулась:
— Да будет воля Твоя, Господи!..
Ты даешь светлую воду жизни, но во что мы превращаем ее безумием своим?.. И что мне сказать, Господи, в оправдание свое? Ты — давал, я — тратил; Ты покрывал долги мои, я — тратил втрое; Ты — направлял путь мой, я же в гордыне своей говорил: «Я иду!»
Скрипит Сашкина шея, клонится ниже и ниже:
— Да будет воля Твоя!..
Что, что же сказать мне, Господи, в оправдание свое?.. Что защитит меня от гнева Твоего: потраченное ли втрое или мудрость человеческая которая говорит так, словно нет ничего невозможного и нет ничего преступного?
Клонится Сашкина шея, шепчут губы:
— Да будет воля Твоя!..
Ты — милость и жизнь, и Ты — жертва. Потому что за спиной пожирающего грех человека распинают Спасителя его и на месте несотворенной молитвы торжествует грех. Что же сказать мне в оправдание свое, Господи?..
Заплакал Сашка. Впервые в жизни, после детства, теплыми и тихими слезами заплакал…
Время прошло — встал Сашка, оглянулся… Сзади Леночка стоит: руки к груди прижала и на икону Божьей Матери смотрит. Ничего больше не видит кроме нее и в глазах ничего кроме тихой и светлой мольбы…
Утром, к семи часам, на утреннюю службу батюшка Михаил приехал.
Сашка и Леночка — в сторонке, возле входа стоят. Усталые оба, со стороны посмотришь, вроде как едва ли не к друг дружке жмутся. Но смешно — и стесняются словно чего-то.
Анастасия Филипповна — прямиком к батюшке: шепчет что-то ему на ухо, шепчет… А тот только улыбается и головой кивает.
Подошел… Поздоровался.
— Как тут дела, ребятки? — спрашивает.
Сашка плечами пожал, чуть смутился:
— Да ничего, батюшка…
— Ничего, сын мой, это пустое место. А за работу, спасибо тебе.
Ожил немного Сашка:
— Да я что?.. Я это самое… Можно я еще к вам приду?
— Заходи, если время найдется, — улыбается батюшка, а в глазах хитринка светлая.
— Найдется!.. — это уже Леночка сказала.
— Ну, тогда — с Богом. Отдыхайте.
Перекрестил обоих.
Сашка в карман за деньгами полез… Протянул скомканные доллары.
Посерьезнел батюшка.
— У Бога был? — спрашивает.
— Был…
— Даром все получил?
— Ну, даром…
— А мне за что заплатить хочешь?
Краска такая в лицо Сашки ударила, огнем от стыда словно вспыхнуло. Спрятал Сашка деньги. А глаза куда спрячешь?!.. Правда, все-таки не понятно, а как деньги давать надо?
— Давать-то, сын мой, можно. Платить нельзя.
Прояснилось чуть-чуть… Значит, потом. «Сыне, сыне, дай мне сердце…» Сердце, а не кулак с зажатыми в нем долларами.
Пошли прочь…
Леночка шепчет:
— Ну, ты Саша и дурак, оказывается!
Споткнулся Сашка.
Леночка снова:
— Дурак!..
Сашка про себя думает: не дурак, а полный осел.
Оглянулась Леночка, шепчет радостно:
— Слышь, Саш, а батюшка головой покачал и нас опять перекрестил.
Сашка думает: такого как я, хоть каждую минуту крести — дури в голове меньше не станет.
У ворот остановился Сашка. Леночка замерла — в глаза смотрит, ждет…
— Леночка, ты со мной не ходи.
— Почему?!
Враз на ее лице румянец обиды вспыхнул. Мол, ах, ты так, да?!
— Опасно это… Дела у меня серьезные, понимаешь? — провел Сашка ласково ладошкой по горячей и упругой щеке, улыбнулся. — Адрес свой давай. Как закончу дела, приеду…
— А правда?!..
— Правда.
Записочку с адресом Сашка в карман положил. Уходил не оглядываясь.
Милая, добрая, глупая девчонка!.. Куда же я без тебя теперь?..
Дверь в офис — только прихлопнули. Один английский замок, который и пальцем открыть можно и ни охраны тебе, ни сигнализации… А вокруг такая тишина, словно только что визит налоговой полиции типа «маски-шоу» закончился.
Поднялся Сашка на второй этаж. Дверь в «свой» кабинет — настежь. На полу, бумаги, папки, канцелярия всякая…
В кабинете Сашка два сейфа держал. Один — для текущих бумаг и мелочь на пару десятков тысяч для таких же расходов, второй — солидный, для настоящих дел и денег.