— Но она была похожа на античную богиню, разве нет? — настаивал Терри.
— Богиня, ага! Девка с болот — очень красивая, что верно, то верно, а только утопили ее, привязав ей швейную машинку к ногам, — вступила я в разговор. — Ты рехнулся, Терри! Выкопать ее, сжечь, отвезти пепел в Голливуд! Рехнулся, право!
— Таков основополагающий принцип жизни, — заявил Терри.
— Каков — таков? — поинтересовалась Джинкс.
— Ты права, для нее это ничего не изменит, — сказал Терри. — Умершим уже все равно, и ничего хорошего нет в том, чтоб быть мертвым. Это я понимаю. У меня был пес, он умер, и я молился Богу, чтобы он вернул его к жизни, но пес все никак не возвращался. Наконец я уговорил себя, что Бог оживил моего пса, но тот не сумел выбраться из могилы. Я пошел и выкопал его — только он все равно был мертвый, да и выглядел уже не очень.
— Спросил бы меня, я бы тебе заранее сказала, — фыркнула Джинкс.
— Ведь торчать тут всю жизнь никому из нас неохота, — добавил Терри.
— Тут ты прав, — согласилась Джинкс. — Подтирать зады белой малышне, стирать, готовить для лесорубов — и так до конца жизни? Если меня это ждет, лучше уж кончить, как миссис Бакстер: рубашку на голову и нырнуть в реку.
— Не смей так говорить! — возмутилась я.
— Уже сказала.
— Больше так не говори.
— Ничего хорошего нас тут не ждет, — развивал свою мысль Терри. — Тут не вырастешь, не станешь тем, кем мог бы стать. Тут все неправильно. Пока мы тут, на нас словно груз какой-то давит, гнет к земле. Лично я за то, чтобы отвезти прах Мэй Линн в Голливуд и рассыпать его там, чтобы она отныне и впредь была частью Голливуда. Она всегда любила приключения, и я уверен, проживи она еще несколько месяцев, она бы сама сбежала отсюда.
— Что ж задержалась-то? — проворчала Джинкс.
— Она свой шанс упустила, но мы-то можем уехать, — настаивал Терри. — Надо ухватиться за этот шанс, вот и все. Вместе мы справимся, поможем друг другу в достижении этой цели.
— Ты бы лучше поел и выспался, — вздохнула я, присмотревшись к Терри.
Он упрямо покачал головой:
— Не нужно мне ни сна, ни еды. Мне нужна лопата и пара друзей, которые помогут вырыть Мэй Линн. Выкопаем ее и сожжем вместе с журналами. Это будет символично.
— Символично? — переспросила Джинкс.
— Потом уложим пепел от нее и журналов в банку…
— В банку? — снова перебила Джинкс.
— В урну, в сосуд, — нетерпеливо отмахнулся Терри. — Доплывем на лодке до большого города, сядем на автобус и поедем в Голливуд.
— На автобусе? — эхом откликнулась Джинкс.
— Что ты меня передразниваешь? — нахмурился Терри.
— Смахивает на бред сумасшедшего, — сказала я.
— Лучше сойти с ума, чем тут торчать, — заявил Терри.
— Я с тобой, — сказала вдруг Джинкс.
И оба они выжидающе уставились на меня. Им, я так понимаю, требовалось мое согласие.
— Погодите, дайте подумать! — взмолилась я.
— Я тебя знаю, — сказал Терри. — Ни о чем ты думать не будешь. Ты просто так говоришь, чтобы я отстал.
— Пока ты будешь думать, — заявила Джинкс, — мы с Терри уже разложим костер из журналов и сожжем Мэй Линн, а к тому времени, как ты окончательно решишься так или иначе, мы уже сядем в лодку — может, у нее в дне и дырки не будет, — и поплывем в Голливуд, увозя с собой мертвую подругу в банке.
— Одно я знаю, — возразила я. — По реке Сабин до Голливуда не доплывешь.
— По ней нет, но как-нибудь мы доберемся, — заверил меня Терри.
Я прямо видела, как в его голове крутятся колесики.
— Баржа! — сказал он наконец, вскинув голову и решительно сжав губы. — Можно поплыть на барже. Она большая, там и спать есть где.
— Слишком большая, — покачала головой Джинкс, — не всюду пройдет. Лучше эту лодку зачинить или добыть другую.
— Пройдет и в узких местах. Приналяжем, — упорствовал Терри.
— Можешь называть это баржей, но это всего-навсего плот, — напомнила я.
— Зато его можно по вечерам вытаскивать на берег и спать на нем, — сказал Терри.
— Мне нужно подумать, — повторила я. Они слишком давили на меня, но я была уверена, что, покуда мы будем плыть через реку обратно к нашему берегу, бредовая идея испарится из голов Терри и Джинкс.
— О чем тут думать? — удивилась Джинкс. — Ты сама говорила, что ночами толком не спишь — боишься, как бы папаша к тебе не подобрался.
Я кивнула: на ночь я в самом деле клала себе под руку полено, запирала дверь и спала вполглаза, ушки на макушке.
— Это верно.
— Ну так? — спросил Терри.
— Сперва мне нужно кое-что привести в порядок дома, — сказала я, все еще веря, что в скором времени ребята оставят эту идею, но уже и сама увлекаясь ею понемногу.
— Отлично, — сказал Терри. — Мы отправимся по домам и все подготовим. Если у кого-нибудь из вас есть деньги, самое время достать их из кубышки.
— У меня четвертак — и все, — сказала я.
— У меня только зубы, — усмехнулась Джинкс.
— У меня пара долларов наберется, — успокоил нас Терри. — Но главное, нам нужен план.
4
Мы забрали журналы с собой — решили, так будет правильно, потому что Мэй Линн всегда нам говорила: ее папаша мечту про кино считал глупостью, мол, красоваться на экране, разодевшись в обтягивающую одежонку, точно шлюха, и раскрасив себе лицо, как индеец на тропе войны, — разумные женщины про такое и не думают. Стало быть, он бы в скором времени пустил журналы на растопку или выбросил их, и пусть гниют, раз Мэй Линн померла. И ее спальню, подумала я, он соединит со своей, будет теперь всю большую комнату засорять папиросной бумагой и крошками табака.
Мы стали собирать журналы и складывать их в наволочку, и тут из-под подушки выпала тетрадь в красном картонном переплете, стукнулась об пол. Джинкс подобрала ее и показала нам:
— Смотрите-ка!
На обложке рукой Мэй Линн было написано: ДНЕВНИК. Писала она карандашом и так замусолила обложку, что надпись уже почти стерлась, не разберешь.
— Думаете, стоит заглянуть? — спросила Джинкс.
— Не следовало бы, — откликнулась я, — но мы все равно не удержимся.
— Раз уж мы решили украсть ее тело, сжечь на костре, отвезти прах в Голливуд, — напомнила мне Джинкс. — Снявши голову, по волосам не плачут.
— Только не здесь, — предупредила я, сразу признав правоту Джинкс. — Спрячемся где-нибудь и прочитаем на досуге. Не хотелось бы, чтоб явился ее папочка и застал нас — воров и грабителей — прямо на месте преступления. Темными делишками надо, я так понимаю, заниматься в укромном убежище или под покровом ночи.
— Может, лучше сжечь его вместе с журналами не читая, — вмешался Терри и вынул дневник из рук Джинкс так ловко — она не сразу и заметила, что уже ничего в руках не держит. — Ее больше нет, и она ничего не может разрешить или запретить.
— Так было бы правильнее, — согласилась я. — Сжечь не читая. Но разве мы поступим правильно?
— Мы все понимаем, что непременно прочтем его, — пожала плечами Джинкс. — Чего прикидываться-то?
Я сказала:
— Пристойней будет, по крайней мере, сделать вид, будто мы не собираемся читать дневник.
Мысль о том, чтобы прямиком отправиться домой, выпорхнула у меня из головы, словно птичка из клетки. Мы решили найти укромное место и там прочитать дневник. Но, когда мы вышли из дома, Терри, все еще сжимавший дневник в руках, сунул мне наволочку с журналами, а сам направился к отхожему месту.
— Не вздумай там усесться его читать! — предупредила Джинкс.
— Не стану, — пообещал Терри.
— Оставь дневник! — потребовала я.
— Нет, — сказал он. — Я доверяю себе: я не стану его читать. А вот вам обеим я не доверяю.
— Черт, обидно! — проворчала Джинкс ему вслед.
Терри вошел в уборную и запер за собой дверь.
Внизу по течению, неподалеку от того места, стояла баржа, та самая, которую Терри предлагал украсть. Торчала, словно приманка, привязанная к старому пню прямо в воде. На самом деле это была не баржа, просто большой плот, но все называли его баржей. Из пня росла ветка, длинная, вся в листьях, затеняла один конец баржи. В разгар лета посреди дня тень казалась зеленой, потому что солнечные лучи пробивались сквозь листья и ложились на грубые планки, набитые поверх бревен, уже подсвеченными. Баржа была привязана к пню толстым крученым канатом. Время от времени заплесневевший канат заменял новым кто-то, у кого имелись в запасе веревки и желание это делать. Где баржа стояла, там река разливалась довольно широко. Баржа могла выдержать много людей, а кто ее поставил на это место — давно уже забылось. Но тот, кто ее строил, строил на совесть, из крепкого, до сих пор не прогнившего дерева. Бревна и доски, которые пошли на эту баржу, были основательно пропитаны креозотом. Все, кому надо, забирались на нее и сидели там, а с места ее вот уже десять лет никто не трогал. Ни бури, ни разливы не сорвали ее с привязи, хотя порой вода поднималась выше удерживавшего баржу каната. Иной раз, когда вода сильно поднималась, привязанный конец баржи опускался вниз, а свободный всплывал и торчал из воды, но, когда река вновь входила в берега, все выглядело так, будто ничего и не произошло. Иногда, проходя вдоль реки и поглядывая на баржу, я замечала там лягушек или длинных желтобрюхих змей, а порой и мокасиновых щитомордников, толстых, коротких, словно обрубок дерева, злобных и кусачих на вид.
Люди забирались на баржу, чтобы устроить пикник, порыбачить, поплавать. В темноте ребята сбрасывали трусы и ныряли голышом. Говорят, немало детишек зачали прямо там, на расстеленных одеялах, — ночь темна, вода не шелохнется, серебристый лунный свет шепчет о любви. Думаю, так оно и было.
И тонули, купаясь с баржи, тоже нередко, так что поговаривали даже, не сжечь ли проклятую баржу, чтоб люди туда не лазили. Но ведь и без баржи люди всегда будут плавать и всегда будут тонуть, чем баржа-то виновата? А некоторые и нарочно топятся, мать Мэй Линн, например, и без всякой баржи. А уж заматывать при этом голову рубашкой или нет, это каждый для себя решает, тут правил нет.