Сомнения подкрепились, когда метрах в пяти-десяти, чуть в низине, послышалось чьё-то недовольное ворчание. Голос явно принадлежал мужчине, и это был обладатель весьма низкого и сипловатого голоса. С таким ночью в подворотне оказаться один на один не захочешь — а тут, блин, лес. Глушь, судя по всему, непролазная. Если захочет что-то сделать — сделает, криков услышать некому.
Хотя, с другой стороны, оказался же здесь как-то сам Макс? Может, какая-нибудь дорога недалеко?
Сделав несколько глубоких вдохов (так учил его тренер: «перед каждым соревнованием, чтобы сбить мандраж»), Максим неторопливо шагнул в кусты. Юркнув под острыми ветвями в прореху промеж стволами, он кое-как продвигался к затихшему на той стороне неизвестности голосу и, хотя раньше в Бога никогда не верил, молился всем святым, чтобы это оказался добрый, отзывчивый и понимающий (что вряд ли, учитывая, как тот бедолага рвался прочь отсюда) человек. Заросли закончились резко, и глазам открылась… правда что, дорога, пусть и просёлочная! А посреди дороги лошадь с телегой.
Большего парень рассмотреть не успел — машинально хотел сделать шаг, но земля из-под ног внезапно ушла: разъехавшись на неполный шпагат, он кубарем покатился вниз по песчаному склону и одно неполное вращение вокруг собственной оси спустя врезался головой в утоптанную землю. Сумка, пусть и лёгкая (что там, плавки да полотенце) не больно, но унизительно хлопнула его по темечку мгновение спустя.
Слишком много падений в последнее время, — невесело заключил Макс.
Стоило только понять, что случилось и почему гравитация сыграла с ним эту нелепую шутку, как чья-то рука вне поля зрения подняла Максима за шкирку, как нашкодившего котёнка, и с такой силой тряхнула, что у него дыхание перехватило. А потом громогласный голос — тот самый, что недовольно ворчал минуту назад — проревел у самого уха:
— А ты, мать твою, совсем болван? Ещё получить изволишь? Мало тебе, разбойнику?!
Говорят на русском, уже хорошо.
Его швырнули в землю, но швырнули недостаточно сильно — не так, как при попытке об эту самую землю одним ударом пришибить, а так, как пытаются увеличить между собой и жертвой расстояние, чтобы потом прикончить каким-нибудь предметом. Так что у Максима образовалось несколько спасительных секунд, чтобы жалобно пропищать скороговоркой:
— Я-ничего-не-делал-пожалуйста-не-бейте-помогите-мне-пожалуйста! — и замереть, вжав на всякий случай голову в плечи и закрыв её сверху руками.
Удара не последовало. Макс принял случившееся затишье за хороший знак и осмелился открыть глаза и поднять взгляд. А поднимать, надо сказать, было куда.
Человек, стоявший перед ним, смахивал на гиганта из скандинавских легенд. В нём было огромным всё: рост, мышцы и размер ступней, которые очутились бесшумно перед самым Максовым носом. Густая копна волос — роскошная, бурая, схожая с львиной гривой и такая же сухая, как солома, — и такая же борода казались гигантскими облаками жидкой меди на его крупном покрасневшем лице. Твёрдый и до жути ледяной взгляд лёг на плечи юноши тяжким грузом и почти физически придавил обратно к земле. Скрещённые на массивной груди руки со следами ожогов недовольно перебирали пальцами на бицепсе размером с Максимову голову. С таким действительно не захочешь по одной стороне улицы идти.
— Так-та-а-ак, — протянул громила, не сводя глаз с парня и не мигая. Голос больше напоминал раскат грома, чем человеческую речь. — Да ты не разбойник, подлеток.
— М-меня Максимом зовут, — проблеял вконец перетрусивший юноша как мог жалобно. — Максим… ф-фамилия Вороновский.
— Эдаких имён я ещё не слыхал, — прогромыхал верзила заинтересованно. Лицо его едва уловимо смягчилось. — Тряпки на тебе не наши явно, да и балакаешь дико. Ты из какого мира будешь, Максим-фамилия-Вороновский?
— Из Ярославля, — ещё жалобнее ответил парень, решивший не обращать пока внимания на резанувший слух «мир» в речи случайно повстречавшегося здоровяка. — М-меня машина сбила, и я, кажется…
— Чего сбило?
И снова красное как кирпич лицо гиганта исказилось недоверием.
— М-машина, — с опаской повторил Макс.
Великан хмыкнул и впервые отвёл взгляд. Прищурился, будто припоминая что-то, почесал толстым огрубевшим пальцем висок и сжал губы.
— Что-то слыхал эдакое… вот только не помню, где. Кто-то мне это словцо-то говорил…
У-у-у, да он ненормальный или дикий совсем, — сообразил парень: его тут же прошиб озноб. Если этот здоровяк ещё и буйный, а сомнений в этом не оставалось — бежал же от него сломя голову тот бедолага с самопальной битой, — то и самому Максу пора ноги делать! Вот только как-то так, чтобы не спровоцировать. На примере брата юноша знал, насколько осторожно нужно себя вести с неуравновешенными людьми.
— Ладно, в общем, это… спасибо, что поговорили со мной, но мне пора, и…
— А ну стоять, — и краснолицый человек с медвежьим голосом вновь схватил только поднявшегося на ноги юношу за шею, точно под черепом, чтобы не вырвался. — Вспомнил я, где про машины слыхал. У Захарии. Точно, точно, он мне про них сказывал. Вид у тебя, подлеток, уж шибко потерянный — небось, впервые странствуешь? Идём-ка со мной.
— Я бы с радостью составил вам компанию, н-но…
— Идём, я сказал, — кирпичное лицо побагровело, хотя, казалось бы, куда уж больше: рука держала Макса за загривок так крепко, что он при всём желании не мог бы из этой хватки вырваться. — Тебе уже торопиться некуда, Путник. Прибыл ты.
Сказать, что Макс был в ужасе — ничего не сказать. Слова неизвестного громилы совершенно никак не походили на заверение в чём-то добром, милом и вечном. Скорее уж смахивали на отповедь. Куда этот психопат его поведёт и что там с ним сделает — неизвестно, и от этого только поганее на душе становилось. Если бы Максим не измотал себя так резкими перепадами настроений, если бы хоть чуть-чуть понимал смысл происходящего, он уже рвался бы прочь или бился в истерике, пытаясь освободиться и сбежать, подобно тому неизвестному в жилете, куда глаза глядят. Вот только слишком много всего навалилось: и догадка, что он чёрт-знает-сколько времени прошлялся неизвестно где, и мысль о том, что дома сходит с ума мать, и благодарность, что жив остался, и подозрение, что всё-таки умер, и этот неизвестный с дубинкой, и громила этот, жуткий до потери пульса… Одним словом, подкатившая к горлу паника не стала бы чем-то удивительным или неестественным даже у здорового человека — а Макс, как заверили врачи, психически пребывал в бесконечном состоянии подавленной печали и страха.
Забила крупная дрожь: юноша затрясся и обмяк в руках верзилы, как ветошь или мёртвый зверь, и поджал к груди руки на манер кошачьих лап. Перед глазами поплыли круги — верный признак того, что приступ не за горами, — он протяжно застонал и совершенно перестал контролировать тело. Неизвестному, не пожелавшему даже представиться, прежде чем тащить пацана за собой куда-то вперёд, понадобилось сделать несколько шагов, прежде чем стало ясно, что с мальчишкой что-то не так. А гость из другого мира, даже когда его отпустили, не мог найти в себе силы стоять на ногах: он сжался калачиком на земле и зажмурился, борясь с панической атакой, не слышал, как пугающий гигант вытащил из своей телеги какую-то бутыль, больше похожую на мешок, и не понял, кто и почему отпаивает его водой. Судороги, сопровождавшие обычно его панику, колотили спиной об колесо телеги, к которому его прислонили, и продолжали периодически подёргивать мышцы в руках и ногах после того, как страх отступил. Кое-как придя в себя, Максим обнаружил, что верзила осторожно шлёпает его по щекам. Вид у незнакомца был взволнованный.
— Ты чего, подлеток, больной чем, что ли? — уже гораздо тише спросил тот. — Чего падаешь?
— Это п-просто… — парень выдохнул: капли пота ещё текли по лбу, застревая в бровях. — Это паническая атака.
— Какая атака? А, впрочем, хрен с ним… ты как, живой?
— Живой, — у Максима и на поддержание диалога-то полноценного не оставалось сил, не то что на сопротивление.
— Давай-ка полезай в телегу, отвезу тебя к мастеру, — громила без видимых усилий поднял его за подмышки и поставил на ноги. — Подлечит тебя, болезного. Да угомонись, балда, чего дёргаешься?
— Отпустите меня, ну пожалуйста.
Макс настолько устал, настолько вымотался и эмоционально, и физически, что даже не заметил, как начал плакать. Нос не защипало, как бывало обычно, просто лицу вдруг стало холодно: слёзы текли сами, не отражаясь ни на твёрдости голоса, ни на настроении, через них организм, попавший сначала в аварию, а следом — в другой мир, сбрасывал кортизол.
— Да куда я тебя, дурака, отпущу-то? — раздражённо спросил здоровяк, запихивая вяло сопротивляющегося юношу на телегу. — Ты же еле стоишь, да в такой горячке… убьют тут тебя да обкрадут. Давай, к лекарю отвезу. Заодно и объяснят тебе всё: где оказался, что случилось.
Оказавшись на подстилке из сена, Максим во второй раз за последние десять минут понял, что что-то идёт не так. В какой бы глуши он ни оказался, это чертовски далеко от родных мест (и от любого мало-мальски развитого города), раз в этой местности ещё ездят на повозках. Только горизонтальное положение и быстро теплеющая от жара тела подстилка его немного успокоили. В конце концов, запряжённая лошадью рухлядь не может ехать со слишком уж большой скоростью, при которой нельзя будет без особых повреждений спрыгнуть на дорогу, если вдруг что. Да и мужик этот вроде как помочь хочет, а не навредить — иначе кинул бы парня в приступе на обочине и укатил по своим делам. Маньяки — они такие, они сильную жертву ломать любят. По крайней мере, те из них, которых Макс лично видел — а видел он только Стёпу.
Приподняв голову, парень мутно огляделся и обернулся: над головой, на облучке уже сидел его таинственный незнакомец, подбирал вожжи. Раздался короткий и тихий хлопок, лошадь, по крупу которой шлёпнуло кожаными ремнями, всхрапнула и бодро пошагала вперёд. А громила тем временем, видимо, уже отошёл от неожиданного припадка своего спутника и теперь ворчал вполголоса: