ешивал на стене работу ученика, который на прошлой неделе выполнил задание лучше всех. На уроках чистописания мы писали всегда только одно изречение. Перед этим учитель всякий раз показывал, как нужно писать ту или иную букву, после чего мы выводили эти буквы на своих грифельных досках и в тетрадях; потом он писал отдельные слова, у каждого ученика проверял написанное и наконец, убедившись, что все сделано правильно, записывал на доске всю фразу. Эти короткие изречения всегда содержали какие-нибудь новые и полезные сведения, а будучи краткими, хорошо запоминались. Тому, кто лучше всех выполнял задание, выпадала особая честь. Пан учитель вывешивал его работу под стеклом на стене, где она оставалась до следующего понедельника.
Около двери в углу комнаты была печь, облицованная зеленым кафелем, старая-престарая, но зимой исходило от нее приятное тепло. Три окна на противоположной стене позволяли увидеть замок, зеленые холмы позади него и сосновый лесок. У печки стоял шкаф, в котором хранились сочинения учеников, книги и другие школьные принадлежности. Когда учитель открыл при мне этот шкаф, Барушка, толкнув меня локтем, указала головой на книгу в красном переплете с золотым обрезом и прошептала:
— Вот она, золотая книга!
— А где черная? — спросила я.
— У нас нет черной книги, а в золотую записывают самых, лучших и после экзаменов объявляют вслух их фамилии. Сам пан викарий вручает им в награду картинки и книги!
В этом же шкафу увидела я разных зверюшек — белку, ласку, хорька, а также птиц, которых я раньше не знала. Они стояли и сидели там в самых причудливых позах. В голове у меня все смешалось. Как они живут? Почему не выходят наружу? Мне это было непонятно, но в ту минуту, когда я уже собралась было спросить об этом Барушку, учитель, читая с малышами рассказ о белке, подошел к шкафу, достал оттуда белку, сидящую на пеньке, и, показывая ее, начал объяснять, как она выглядит, чем питается, какие у нее повадки и как она ведет себя в лесу. И только тогда я поняла, что это не живой зверек, а просто чучело. Затем учитель спросил нас:
— Дети, а что же вам все-таки не нравится в белке?
Я ответила, что она грызунья и все портит. Учитель похвалил мой ответ, повторил его детям, а я, не дыша от счастья, не спускала с учителя глаз, боясь пропустить хоть одно его слово. Весь урок мысль о золотой книге не давала мне покоя. Вот если бы мою фамилию вписали туда! Когда в обеденный перерыв я пришла из школы, тетя Анежка сказала мне:
— Ну-ка покажись! Цела ли ты? Не растерзали тебя в школе?
Я молчала и только улыбалась. После обеда я сама без напоминания взяла ранец и с радостью побежала в школу.
II
В нашей школе стояло четырнадцать парт. Восемь для мальчиков, остальные для девочек. На двух первых сидели самые маленькие, у которых были грифельные доски и буквари. Когда старшие ребята проходили имя существительное или правила грамматики, орфографии и арифметики, учитель показывал малышам, как складывать буквы в слоги, а затем и в слова. Он учил нас на шариках и других предметах считать, объяснял, как называются различные звери и цветы; при этом он хвалил тех, кто сам называл животных и растения, добавляя к их ответам новые сведения. Обо всем услышанном мы должны были написать в тетради, а затем все это прочитать. Самые маленькие ученики требовали от учителя особенного терпения. Во время урока они постоянно разговаривали и играли между собой, мешая заниматься старшим. Но учитель сразу же вмешивался, прекращал возню и старался занять малышей написанием букв или цифр, которые они уже знали, или сам рисовал им стол, стулья, домики, собачку и другие занятные вещи. Малыши искали друг у друга ошибки, и их щебетание не мешало уже старшим. Если у старших впереди был трудный урок, младшие, справившись со своим заданием, шли домой.
На следующий год у пана учителя появился молодой помощник, который занимался с самыми маленькими в отдельной комнате. Я сидела на третьей парте, потому что, придя в школу, уже достаточно хорошо умела читать, начинала писать и считала до двадцати. Да и в школе во время уроков чтения я внимательно слушала учителя и не спускала с него глаз, когда он учил нас читать. Мне нравилось, как он учит. Напишет он, например, букву «м» и начинает подражать повадкам медведя, а потом рассказывает о нем. Или вдруг припишет к этой согласной букве «а», «е», «и», «о». Ученики повторяют за ним «ма», «ме», записывая это на своих досках. Мы соединяли также в слоги буквы из передвижной азбуки, висевшей на стене. Какую радость испытывали мы, когда из этих букв образовывались слова «ма-ма», «па-па», «котик», «я-го-да» или что-нибудь другое, не менее интересное. С какой радостью, с каким весельем записывали мы каждый слог на своих досках мелом или грифелем. Все это было для меня в диковинку, и я от души радовалась вместе со всеми и жалела, почему не знала этого раньше.
Мне было четыре года, когда мать принесла мне с ярмарки грифельную доску, к которой была прикреплена бумажка с черными буквами, а над ними нарисован красный петух. «Вот тебе доска. Раз ты запоминаешь песни, то можешь запомнить и буквы», — сказала мне мать. По соседству с нами жил дядюшка. Так его все называли, хотя он никому дядей не приходился. Про него говорили, что он знает все на свете. К нему-то я и пошла на следующий день похвастаться своей доской, и он сам предложил научить меня различать буквы. Он действительно показал мне буквы, потом научил складывать их в слоги, а из слогов составлять слова; так я потихоньку, играючи и научилась читать. Одновременно он показывал мне, как надо писать, а на больших свинцовых пуговицах, нашитых на его голубой куртке и длинном жилете с глубокими карманами, научил считать. Но летом мы мало занимались. Большую часть времени мы проводили в саду, где дядюшка объяснял мне названия цветов. Вместе с ним я наблюдала, как трудятся пчелы, или помогала ему ухаживать за цветами, окапывая их маленькой мотыгой и поливая из детской лейки. Большой пользы от моей работы не было, но она доставляла мне удовольствие, да и дядюшка радовался, глядя на меня. Зимой мы занимались больше, и, если я вела себя хорошо, он показывал мне книгу, в которой было нарисовано много красивых птиц и цветов; иногда он рассказывал мне сказки и учил петь.
Родители не придавали большого значения этим занятиям, считая их простой забавой, и говорили, что настоящая учеба начнется только в школе. Поэтому-то меня, как я позднее узнала, и отвезли в Хвалин, по совету дядюшки, который слышал, что в тамошней школе преподает хороший учитель. Когда меня в первый раз пан учитель вызвал читать, я быстро встала, но от одной мысли, что все будут меня слушать, я остолбенела, покраснела и не могла выдавить из себя ни слова. Учитель ободрил меня ласковыми словами: «Не бойся, Бетушка, тебе нечего стыдиться, если даже ты и не умеешь хорошо читать. Грамотным еще никто не рождался. Любой человек должен сначала учиться. Когда я был такой же маленький, как и ты, то вообще не умел читать». Осмелев от этих слов, я начала читать, а когда дочитала до конца, учитель похвалил меня за хорошее чтение. Своим ласковым отношением он еще больше пробуждал в нас стремление к учению. Мы изучали те же самые предметы, что и в городских школах: у нас были уроки чтения, письма, арифметики, грамматики, закона божьего. Кроме этого, раз в неделю учитель рассказывал нам о каком-нибудь знаменательном событии из чешской истории. Он делал это обычно в качестве поощрения за хорошее поведение, добросовестное выполнение уроков и другие похвальные поступки. Старшие школьники, которых он называл, должны были написать дома обо всем, что запомнили из его рассказа, и в школе вслух прочитать написанное. При этом учитель поправлял и дополнял читавшего, помогая нам лучше запоминать примеры из истории родной страны. Два раза в неделю у нас был урок географии. Как же он проходил? Учитель прикреплял к доске чистый лист бумаги и начинал на нем медленно рисовать географическую карту Чехии. Сначала появлялись нарисованные зеленым мелом границы, затем коричневые, покрытые лесом горы, голубые реки и озера, и наконец у этих рек, лесов, у подножия гор рисовали мы вслед за учителем красные деревушки, замки, поселки, города, крепости и напоследок — нашу столицу Прагу. Обо всем услышанном мы также должны были делать краткие заметки. Мы особенно любили эти уроки, потому что пан учитель очень подробно и интересно рассказывал о том, как живет население в различных местностях страны. Эти рассказы подкреплялись примерами из личных наблюдений учителя, который чуть не всю Чехию исходил в свое время вдоль и поперек. Он прививал любовь к путешествиям не только тем, кто хотел стать ремесленником, но и тем, кому предстояло плугом вспахивать отцовское поле.
Пение в нашей школе также не было второстепенным делом. Каждый день перед началом занятий и после них, а иногда и во время перерыва мы пели песни. Учитель аккомпанировал нам на скрипке. Не менее двух раз в день все мы без исключения упражнялись в пении. Девочки учились читать и писать дискантовые ноты, мальчики альтовые (за исключением солистов), брать терции, кварты, квинты, сексты. Новые песни мы обычно пели на два голоса. Песни наши состояли из двух, трех, самое большее — из пяти куплетов. Изучали мы и многоголосное пение. При разучивании песни учитель ставил впереди двух певцов: дисканта и альта с хорошими голосами и хорошо разбиравшихся в нотах, которые несколько раз пели новый мотив, а потом и все мы, сперва девочки, а потом мальчики, глядя в ноты, подхватывали эту песню. Учитель стоял перед нами или ходил между поющими и звуками скрипки поправлял наши ошибки. Я хорошо помню, что мы начинали учиться петь с простейших песен, а заканчивали хоралом. Три раза в неделю после школы у мальчиков, поющих в хоре, был урок музыки. Я тоже, когда стала постарше, училась петь и играть на рояле, но спустя три года учитель сказал мне: «Не трать напрасно времени, Бетушка. Оставь эти занятия. Не получится из тебя ни певицы, ни пианистки. Если бы ты родилась мальчиком, из тебя скорее всего вышел бы хороший студент. Употреби это время на что-нибудь более полезное!». И я послушалась учителя.