таскивая куски расколовшегося креста и фрагменты каменных корней, потом сложили их в бесформенную кучу под оградой церкви и взялись за лопаты. Несколько минут спорой работы и — от могилы не осталось следа, только гладкое место, остро пахнущее пороховыми газами…»
С тех пор прошло много лет… нет, не так, — прошло много покойников; все друзья, родственники, знакомые и соратники давно уже покинули этот мир, и только бывший поручик Иванов, а ныне (и вечно!) полковник Иванов остался сторожем брату своему. Никто больше на всем белом свете не знает места захоронения генерала Каппеля, так пусть же он покоится с миром в безымянной могиле и хранит свои тайны от врагов, друзей и от всех, чья корысть может потревожить память бесполезно погибшего героя…
Впрочем, можно ли говорить о том, что герои погибли бесполезно? Они лишь проиграли битву, но их самопожертвование, их пример никто не отменял. Кто взял на себя всю ответственность, когда формировалась Народная армия Комуча, слабая, малочисленная, плохо вооруженная? Со всех сторон наседали красные, фронт колебался, а в наличии было всего ничего: две пехотные роты, кавалерийский эскадрон да конная батарея с двумя орудиями. Чехи в начале июня взяли Самару, а красные хоть и отступили, но никуда не делись и продолжали жестоко трепать вражеские арьергарды. В этих условиях стала собираться Народная армия, однако в ее составе было совсем мало кадровых военных, закаленных бойцов, недавно покинувших фронты Великой войны. В основном добровольцами шли студенты, старшие гимназисты или недавние выпускники юнкерских корпусов да школ прапорщиков.
Полковник задумался, поглядывая в окно на продолжающий стучать по горячей мостовой дождь… он снова видел себя молодым поручиком, только что вернувшимся с фронта; сидя в большой зале среди незнакомых военных, он внимательно слушал ораторов, каждый из которых в силу своего понимания ситуации рисовал перспективы и строил стратегические планы. Шло офицерское собрание, главным вопросом которого было избрание командира только что сформированной армии. Офицеры спорили, предлагая одну за другой новые кандидатуры, но никто не решался дать свое согласие, ибо каждый в этой ситуации понимал, что принять командование — значит возглавить заведомо гиблое дело. Самара хоть и была взята, но обстановка вокруг оставалась еще очень шаткой, и никто не хотел брать на себя эту ответственность. Споры, и в особенности их явная бесплодность, уже утомили всех, офицеры устали и хотели побыстрее разойтись по домам. Наконец кто-то предложил бросить жребий. Но тут со своего места встал некий подполковник:
— Господа, если желающих нет, то впредь до появления старшего разрешите мне возглавить добровольческие части…
Все вздохнули с облегчением.
Подполковник имел обыкновенную внешность и очень скромный, если не сказать робкий, вид, но при этом на его кителе красовались два ордена Святого Георгия — 3-й и 4-й степеней. У него было ясное лицо, украшенное аккуратными усами и небольшой бородкой, разложенные на прямой пробор темные волосы, высокий чистый лоб и очень выразительные, живые и подвижные, слегка навыкате глаза. Эти глаза сильно контрастировали с его деликатными манерами, с его мягкостью и какой-то наивной простотой. В них светилась фанатичная решительность и жесткая воля; одновременно они выражали невысказанный вопрос и неясное предощущение будущих трагедий. Все это кажется понятным сейчас, думал полковник, когда короткая жизнь Каппеля стала достоянием историков, но тогда, именно тогда, когда он встал и сказал тихим голосом: «Господа, если желающих нет…», все, кто был рядом, взглянув на него, поразились этой трагической печати, которая уже лежала на его лице…
Полковник приподнял воспаленные веки и тряхнул головой, пытаясь отогнать видения… дождь не переставал, в комнате стало совсем темно… он вздохнул, с усилием протер лицо рукой, словно сгоняя капли воды от глаз к подбородку, развернул кресло и подъехал к столу. Здесь ему пришлось включить настольную лампу, потому что угол был совершенно темный, и вообще вся квартира его погрузилась в полумрак, слегка разбавленный бледно-молочным отсветом волшебно мерцающего окна. Настольная лампа с полукруглым разноцветным абажуром Тиффани добавила интерьеру мистической загадочности; ярко освещенный стол окружали изукрашенные причудливыми бликами стены, в мягком вельвете мрака тонули пыльные углы, и все это холостяцкое логово, пропитанное запахами старости, болезни и опиума, напоминало затхлый трюм средневекового судна, в котором сначала перевозили цейлонскую корицу и испанский кориандр, ямайский ром и камерунский табак, китайские мандарины и турке-станские сухофрукты, а потом вдруг стали перевозить норвежскую сельдь и африканских невольников.
Полковник вздохнул, раскрыл тетрадь и непослушными пальцами ухватил ручку.
«Первым трофеем Каппеля стала Сызрань. Накануне он собрал офицеров на совещание и каждому поставил определенную задачу. Ровно в пять утра следующего дня основным силам Комуча в количестве трех сотен штыков было предписано атаковать город в лоб. Моей батарее под прикрытием эскадрона Стафиевского следовало ночью обойти Сызрань с севера и обстрелять станцию Заборовка, которая располагалась на линии предполагаемого отступления врага. По данным разведки чехов, на станции располагались красные эшелоны, прикрывающие город. После обстрела станции мы должны были двинуться к окраи-нам Сызрани, предварительно взорвав железнодорожные пути.
В первом же бою во главе Комуча Каппель проявил себя вдумчивым стратегом, ведь если б мы атаковали обычным приступом, то на помощь городу сразу же пришли бы станционные красноармейцы, и атака, без сомнения, захлебнулась бы ввиду их численного преимущества. Капель разработал простой и в то же время наиболее логичный план. Точно в назначенный час мы обстреляли станцию и за десять минут проутюжили ее шквальным огнем, затем, начали наступление на город. Наша батарея, соединившаяся с эскадроном Стафиевского, шла по удобной шоссейной дороге вдоль железнодорожного полотна, а позади гудело пламя и клубы ядовитого дыма заволакивали горизонт. Впоследствии оказалось, что на станции возле красноармейских эшелонов стояли цистерны с нефтью и керосином. Заборовку, таким образом, выжгли до основания. На полдороге к Сызрани мы приняли бой с отступающими в панике красными, взятыми в клещи. С фронта их гнал Каппель, с тыла они напоролись на нас. Победа была быстрой и безоговорочной.
Население города встретило нас ликованием, засыпало цветами; офицеров без конца приглашали на обеды и вечеринки.
Каппелевский план сражения за Сызрань был настолько выверен и так точно спланирован, что войска потеряли всего четверых убитыми, в то время как красные оказались разгромленными в пух и прах. Эта первая наша победа вселила в нас дух уверенности и даже куража, благодаря ей массово стали приходить добровольцы, а захваченных богатых трофеев вполне хватило на то, чтобы обуть, одеть и снабдить оружием всех вновь прибывших.
Вернувшись через некоторое время в Самару, мы почти сразу погрузились на пароход «Мефодий» и двинулись по Волге, имея целью освобождение ставропольского района, плотно захваченного большевиками. В пятнадцати верстах от Ставрополя мы выгрузились на крутом левом берегу; батарейные орудия и зарядные ящики вынесли на руках. Поскольку район предполагаемых боев был весьма обширен, Каппель решил не утомлять свои части изнурительными переходами, — войска нужны были ему свежими. Поэтому он отправил в соседние деревни небольшой отряд, которому вменялась в обязанность конфискация подвод у населения. При этом Каппель приказал платить за каждую подводу по пятнадцати рублей, что в те годы было весьма приличной суммой.
Ставропольский рейд оказался не особо обременительным, хотя боев было много и в некоторых пришлось нам изрядно попотеть. Тактика Каппеля и здесь отличалась от обычной: впереди войск на расстоянии полутора-двух верст шел небольшой конный разъезд, а следом ехали выкупленные у крестьян подводы, на которых подремывали разморенные летним солнцем солдатики. Как только авангардный разъезд попадал под первые пули, которые были хорошо слышны далеко вокруг, солдатики мгновенно стряхивали дремоту, соскакивали с подвод и становились в боевой порядок. Разъезд впереди, между тем, явно демонстрировал неодолимое желание к отступлению и, с ленцой постреливая, отходил к своим основным силам, где на самых выгодных позициях уже стояли свежие, отдохнувшие в пути солдаты, целили в неприятеля загодя подготовленные пулеметы и орудия, а командующий с какого-нибудь удобного пригорка обозревал в бинокль окрестности, корректируя действия своих молодцов. Каппель просил младших командиров беречь людей, действовать слаженно и обдуманно, и потому наши потери всегда были минимальны.
Возле Васильевки случился большой бой, в ходе которого моя батарея в упор расстреляла пулеметную цепь красных, после чего армия стремительно вошла в деревню и погнала неприятеля в сторону Ставрополя. Командующий сам вел бойцов, и любо-дорого было смотреть на него, когда он несся впереди головного отряда с карабином, закинутым за спину, и конь его вытягивался в струнку над землей! Обычай носить винтовку всем без исключения чинам своих соединений завел он еще при начале формирования первых отрядов и сам ревностно исполнял собственное предписание, — даже и позже, став уже командующим фронтом, он не расставался с любимым карабином.
Итак, Ставрополь мы взяли с ходу, ворвавшись в улицы на плечах неприятеля, который даже не попытался зацепиться за городские укрепления. Здесь произошел у нас неприятный инцидент. С самого начала шел с нашими частями эсер Фортунатов, который был членом самарского правительства, но воевал вместе со всеми, что называется, на общих основаниях. Фортунатова все знали как отважного разведчика, лихого рубаку, он любил совершать дерзкие вылазки и отчаянные рейды, пускал под откос поезда и умело устраивал диверсии в тылу противника. У него имелся ординарец, черкес Дуко, который всегда тенью следовал за ним и был предан ему, как собака. И вот на выезде из Ставрополя в каком-то овраге небольшой отряд Фортунатова пленил троих красноармейцев, отставших от своих товарищей. Вполголоса Фортунатов сказал на ходу своему ординарцу: «Дуко, порешай-ка вопрос…». Отряд двинулся к выходу из оврага и через несколько минут по пологой тропинке поднялся к началу лесного шляха. На взгорке я придержал коня и оглянулся: по дну оврага, ведомые беспечным ординарцем, шли красноармейцы и настороженно оглядывались на него; он подвел их к почти отвесной земляной стене и, не сходя с лошади, вскинул винтовку, — красноармейцы стояли перед ним в распущенных гимнастерках без ремней и завороженно смотрели в глубь винтовочного ствола, застыв с туповатыми выражениями лиц, словно перед провинциальным фотографом, обещающим, что сейчас вылетит птичка… Дуко прицелился и выстрелил, один из красноармейцев упал, остальные как-то болезненно сжались и словно бы еще глубже втянулись в черный зрачок винтовочного дула… Дуко передернул затвор и, не целясь, выстрелил еще раз, второй красноармеец рухнул рядом со своим товарищем… третий вдруг всплеснул в