– Да никто не хочет со мной знакомиться.
Мама ласково погладила ее по руке:
– Не стоит сидеть и ждать, пока кто-нибудь другой придет и изменит твою жизнь. Вот ради чего женщины вроде Глории Стайнем жгут бюстгальтеры[13] и устраивают демонстрации в Вашингтоне.
– Ради того, чтобы я могла завести друзей?
– Ради того, чтобы ты могла стать кем угодно – кем захочешь. Ведь вашему поколению так повезло. Можете выбирать, кем быть. Но иногда ради этого приходится рискнуть. Сделать первый шаг. Я одно могу сказать: сожалеть в жизни приходится только о том, на что когда-то не решилась.
В голосе матери Кейт вдруг почудилось что-то непривычное, в слове «сожалеть» звякнула нотка грусти. Но, впрочем, что могла мама знать о кровавой борьбе за популярность в старшей школе? С тех пор, как она сама была подростком, сто лет прошло.
– Ага, как же.
– Это правда, Кейтлин. Однажды ты поймешь, что я вовсе не так глупа, как тебе кажется. – Она улыбнулась и снова коснулась руки дочери. – Вот будешь в первый раз просить, чтобы я посидела с твоими детьми, тогда и поймешь – если, конечно, ты такая же, как все женщины.
– Ты о чем вообще?
Мама рассмеялась, хотя Кейт ничего смешного в этом не видела.
– Я рада, что мы поговорили. А теперь иди, знакомься с соседкой. Вы подружитесь.
Ага. По-любому.
– Рукавицы только надень, горячо.
Класс. Еще рукавиц не хватало.
Кейт подошла к плите и уставилась на красно-коричневое месиво в прямоугольной форме. Медленно, точно во сне, оторвала кусок фольги, накрыла запеканку и подвернула края, затем натянула толстые стеганые рукавицы, которые сшила тетя Джорджия. С запеканкой в руках она подошла к задней двери, сунула ноги в свои убогие, прикидывающиеся модными ботинки и по вязкой, чавкающей дорожке зашагала к соседнему дому.
Дом, построенный в форме буквы «Г», низкий и длинный, точно приплюснутый, стоял задом к дороге. Крыша из дранки вся поросла мхом. Некогда белые стены давно не видели краски, водосточные желоба забились листьями и сучьями. Здоровенные кусты рододендрона заслоняли почти все окна, разросшийся можжевельник окружил дом колючей зеленой стеной. За этим садом много лет никто не следил.
Кейт остановилась у двери, сделала глубокий вдох.
С трудом удерживая запеканку одной рукой, она стянула со второй рукавицу и постучала.
Пожалуйста, пусть никого не будет дома.
Почти сразу же внутри раздались шаги.
Затем дверь распахнулась, и перед Кейт предстала высокая женщина, одетая в свободное, струящееся платье. Лоб перехвачен расшитой бисером лентой. В уши продеты разномастные сережки. У нее был странный расфокусированный взгляд, точно у близоруких, которые без очков ничего не видят, но ее красота – пронзительная, хрупкая – все равно бросалась в глаза.
– Да?
Странная, пульсирующая музыка раздавалась будто бы со всех сторон одновременно; внутри стоял полумрак, лишь красные и зеленые лава-лампы озаряли комнату жутковатым свечением.
– З-здравствуйте, – заикаясь, пробормотала Кейт. – Моя мама вам запеканку приготовила.
– Ништяк. – Женщина качнулась назад, едва не упала.
И вдруг из-за ее спины появилась Талли, вернее сказать, вылетела, двигаясь с уверенностью и изяществом, которые пришлись бы впору кинозвезде, а не четырнадцатилетней девочке. Одетая в ярко-синее короткое платье и высокие белые сапоги, она выглядела достаточно взрослой, в самый раз, чтобы водить машину. Ни слова не говоря, она схватила Кейт за локоть, втащила ее в дом и провела через гостиную в абсолютно розовую кухню – розовым было все: стены, шкафы, занавески, столешницы. Когда Талли наконец посмотрела на нее, Кейт почудилось, что во взгляде ее темно-карих глаз промелькнуло что-то очень похожее на стыд.
– Это твоя мама? – спросила она, не придумав, о чем бы еще завести разговор.
– У нее рак.
– Ой. – Кейт понятия не имела, как на это реагировать. – Как жалко.
Кухню затопило тишиной. Не смея поднять глаза на Талли, Кейт разглядывала стол. Она в жизни своей не видела столько «вредной» еды разом. Печенье, сладкие хлопья для завтрака, пачки кукурузных чипсов, попкорн, покупные кексы с разными начинками.
– Ого. Вот бы мне мама разрешала все это есть.
Она тут же пожалела, что вообще раскрыла рот. Прозвучало это ужасно тупо и по-детски. Чтобы не стоять столбом, разглядывая каменное лицо Талли, она опустила запеканку на кухонную столешницу.
– Осторожно, горячая еще, – предупредила она и тут же поняла, что опять сморозила глупость – и так ясно, что горячая, не зря же она заявилась в рукавицах с кита размером.
Талли наблюдала за ней, прислонившись спиной к розовой стене и раскуривая сигарету.
Кейт с опаской покосилась на дверь в гостиную:
– А ее не волнует, что ты куришь?
– Ее вообще ничего не волнует, слишком сильно болеет.
– А-а.
– Хочешь затянуться?
– М-м… нет, спасибо.
– Ну да. Я так и думала.
Со стены на них смотрели часы в виде кота. Кот водил из стороны в сторону глазами, помахивал хвостом, отмеряя секунды.
– Ну, тебе, наверное, пора домой, ужинать, – сказала Талли.
– Да, – согласилась Кейт, чувствуя себя еще большим задротом, чем прежде, – точно.
Талли снова провела ее через гостиную; ее мать теперь лежала на диване, раскинув в стороны руки.
– Пока, соседская девочка, которая старается быть гостеприимной.
Талли рывком распахнула дверь. Обнажился мутный багровый прямоугольник закатных сумерек, который казался слишком ярким, каким-то ненастоящим.
– Спасибо за еду, – сказала она. – Я готовить не умею, а Дымка вон сама уже готовенькая, если ты понимаешь, о чем я.
– Дымка?
– Моя мать. Теперь она так себя называет.
– А-а.
– Вообще было бы круто уметь готовить. Или хотя бы повара нанять, типа того. Ну, в смысле, раз у мамы рак.
Талли посмотрела прямо на Кейт.
Скажи, что можешь научить.
Рискни.
Но она не решилась. Слишком уж большого унижения это могло стоить.
– Ну… пока.
– Увидимся.
Кейт шагнула мимо нее и слилась с сумерками.
Уже на полпути к дороге Талли окликнула ее:
– Эй, погоди!
Кейт медленно обернулась.
– Тебя как зовут-то?
Вспышка надежды.
– Кейт. Кейт Маларки.
– А-а, Маларки-Чмоларки? – рассмеялась Талли.
Кейт эта дурацкая школьная дразнилка смешной не казалась. Она снова отвернулась.
– Прости, я не хотела, – сказала Талли, но смеяться не перестала.
– Ну да, как же.
– Ладно, хочешь, обижайся на всякую хрень, дело твое.
Кейт молча пошла прочь.
Глава четвертая
Талли смотрела ей вслед.
– Зря я это сказала, – произнесла она вслух, и под бескрайним небом собственный голос показался ей совсем тоненьким, незначительным.
Она и сама не знала толком, зачем сказала это, почему ей вдруг захотелось высмеять соседку. Со вздохом она вернулась в дом. Ее тут же окутал запах марихуаны, в глазах защипало от дыма. Мать лежала, распростершись, на диване, одна нога на подушках, другая на кофейном столике. Нижняя челюсть отвисла, в уголках губ блестели капельки слюны.
И эта девочка из соседнего дома все видела. Талли обдало жаркой волной стыда. Да про нее в понедельник вся школа говорить будет. Мать Талли Харт – обдолбанная хиппи.
Поэтому она и не приглашала никого в гости. Если уж берешься хранить секреты, храни их в укромном месте, подальше от посторонних глаз.
Она бы что угодно отдала, лишь бы иметь мать, которая готовит запеканки для соседей. Так вот почему ей захотелось поиздеваться над фамилией девчонки из дома напротив? От этой мысли Талли рассердилась и с силой захлопнула дверь.
– Дымка. Вставай!
Всхрапнув, мать села на диване.
– Ш-ш-што случилось?
– Ужинать пора.
Дымка откинула с лица мочалку свалявшихся волос и с трудом сфокусировала взгляд на часах, висевших на противоположной стене.
– Мы в богадельне или где? Кто ужинает в пять?
Талли немало удивилась, что мать вообще в состоянии разобрать, который час. Она вернулась в кухню, отрезала два куска запеканки, разложила по тарелкам и снова вышла в гостиную.
– Держи. – Она вручила матери тарелку.
– Это откуда? Ты приготовила?
– Вот еще. Соседка принесла.
Дымка медленно обшарила комнату мутным взглядом.
– У нас есть соседи?
Талли не ответила. Все равно мать вечно забывала, о чем идет речь. С ней невозможно было поддержать осмысленный разговор, и обычно Талли было плевать – вести беседы с матерью ее тянуло не больше, чем смотреть черно-белые фильмы, – но именно сейчас, после того как в доме побывала та девчонка, Талли очень остро ощутила разницу между ними. Будь у нее настоящая семья – настоящая мать, которая печет запеканки и таскает их соседям, – она бы не чувствовала себя так одиноко. Она опустилась в одно из кресел-мешков горчичного цвета, стоявших по бокам от дивана, и осторожно спросила:
– Интересно, что бабушка сейчас делает?
– Небось клепает очередную идиотскую вышивку, «Иисус в твоем сердце» или что-нибудь в этом духе. Типа, спасает душу. Ха. Как в школе дела?
Талли резко вскинула голову. Она поверить не могла, что мать интересуется ее делами.
– Куча народу, все хотят со мной тусоваться, но… – Она нахмурилась. Можно ли подобрать слова, чтобы объяснить, чего ей не хватает? Ясно было только одно: одиночество ходило за ней по пятам даже в толпе новых друзей. – Я все жду…
– А кетчуп у нас есть? – Уставившись на свой кусок запеканки, мать тыкала в него вилкой и чуть покачивалась в такт музыке.
Почувствовав болезненный укол разочарования, Талли разозлилась на себя. Развесила уши! Можно подумать, не знает, что за мать ей досталась.
– Я к себе, – бросила она, выбираясь из кресла.
И, прежде чем захлопнуть дверь своей комнаты, услышала, как мать задумчиво бормочет: