й человеческих. Рухнула крепость, неспособная сдержать такой осады, развалилась крепость на куски и осела в болотах и подле рек, перекрыла своими обломками токи воды, сожгла пламенем своей гибели леса. И погиб вместе с крепостью главный ее защитник, хранитель Небесного Трона. Погиб вместе с крепостью и Зверь, достигший все же цели существования своего, наславший на земли пожар войны…
…Никто не видел мертвых тел Ангела и Зверя, ибо забрало синее пламя священное тело Ангела, ибо развеяли ветра в прах обратившееся проклятое тело Зверя. Но едва же Божия Обитель осела под натиском орд человеческих, обезумели Ангелы. Не могли Ангелы поверить в то, что их дом был разрушен теми, за кого они выступили в сей войне. Воскликнули Ангелы единым гласом, вскинули и покрепче обхватили рукояти Мечей своих и обрушили все негодование, весь справедливый гнев на головы подзащитных, на головы живущих. Перестали Ангелы сражаться с диаволами за правду иль за святой долг, но мстить начали человеку за подлость и предательство. Окончательно стало ясно Ангелам, что нет больше в мире людей правды и добра, нет прежнего Света, вдохнул который Бог. И решили Ангелы, что нет больше и святого долга охранять людей от сил Зверя, погибшего ныне, но оставившего после себя легионы. Слишком поздно поняли люди, какое зло сотворили, слишком поздно воздели они руки к небу в мольбе заступиться за них…
…Ведь небо ныне было пустынно и мрачно, как и клоака преисподней. Не существует ныне неба и Царствия, отказались от них подопечные Ангелов. И Зверь тому способствовал немало. Утратили Ангелы Божию Обитель, утратили и Небесный Трон, так зорко охранявшийся со дней сотворения мира. Не прогнили души Ангелов, не запятнались болезнями зла и Тьмы, но ясно было им, что нет ныне и для них Бога. Отвернулся он ото всех своих творений. Может даже, ушел вовсе…
…Гремели битвы жестокие по всей земле. Не стало места иль времени, в коем нет опасности и смерти, нет воинов иль сражений. На море и на суше, в воздухе и даже в тверди земной бьются насмерть обреченные на долгую войну и конечную гибель противники. Бьют Ангелы ненавистных диаволов, бьют Ангелы предавших их людей. Бьют и диаволы своих вечных и самых лютых врагов Ангелов, как выступают против людского племени. И люди, поздно осознавшие ошибки предков и собственные грехи, обнажают мечи против Ангелов и диаволов наравне со всеми. Воцарился хаос непонятный, никто в нем разобраться не в силах…
…Когда же придет конец сей войне, неизвестно. Но он настанет, и вместе с концом сим вернется Бог обратно, повернет свой светлый лик и взглянет на земли и воды…
…Но не будет меж выжженных пустынь и мертвых вод более ни людей, ни диаволов, ни Ангелов…
…Когда же воззрит свои очи Он на мертвую землю, сотворит тогда новый мир. Никому не дано знать, что будет за мир тот, кем будет он заселен и какова его история. Но еще до конца всех времен нынешних, до последней схватки противников и до последнего вздоха и биения сердца существ ныне живущих придут те, кому суждено вдохнуть надежду в заблудшие, погибшие почти души людские и Ангельские, и даже диавольские нутра, прогнившие и изъеденные червями. Пророчество любое прежде предостережение, нежели предсказание, глаголит мудрость, сию же справедливую силу имеет пророчество данное. Придут те, способные объединить земли и разрозненные города, и битвой окончательною способные прекратить войну хаоса. И будут они Энвиадами лучшей судьбины, лучшей жизни, где не станет более места битвам и проливающейся зазря крови…
…Когда же Энвиады обретут себя во мгле хаоса, когда окончится их противостояние с темными ангелами смерти, возьмут Энвиады правление землями в свои руки, будут править тысячу лет или около того, возродят истерзанные души воинствующих. Не все Энвиады, нашедшие себя в хаосе, выстоят перед нелегкой судьбой, но оставшиеся воцарятся и дадут начало новому времени, новому свету…
…Помните, слышащие сие, что будет среди Энвиадов тот, кому суждено роком нести печать Зверя. Помните, о несчастные, что вывернется он змеей, взовьется стервятником, всколыхнет воды своим телом акульим, но сделает все для смерти вашей. Не успокоилась еще тревожная тина того болота, не пропало еще зло с лика земного, не стало еще спокойнее. Помните же предостережение, и да поможет вам Бог…
…Если же не справятся Энвиады с миссией, на них роком возложенной, роком царствующим в отсутствие Господа, утратится последняя надежда всей земли на возрождение. Не будет меж выжженных пустынь и мертвых вод более ни людей, ни диаволов, ни Ангелов…
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА 1
Я спускался в необъятное подземное царство метрополитена. На матовых поверхностях мраморных стен, на хромированных стойках рекламных плакатов и информационных табло, на сглаженном обувью до абсолюта полу отражались многочисленные светящиеся шары освещения, отражались спешащие по своим делам люди.
Отражался и я. Молодой человек среднего роста, без претенциозности в одежде, немного смугловат, статен и уверен в себе. Среднестатистический житель мегаполиса, ничем не отличающийся из общей массы клиентов метро, но подозревающий, что все обстоит наоборот. Недавно я отметил свое двадцатичетырехлетие.
Эскалатор угрюмо гудел, подтаскивая свой черный ребристый язык вниз, в пещеру, где обитают поезда. Это трудно — услышать в час-пик, как работает эскалатор, ведь гомон тысяч человеческих голосов, шипение вентиляционных колодцев, свист прибывающих и отбывающих электричек забивают не только все иные звуки, но даже мысли. Однако я слышал это тихое вибрирующее гудение почти живого, почти разумного эскалатора. Все ниже и ниже, прочь от затухающей зари ноябрьского вечера, прочь от царства наземного хаоса к царству хаоса подземного. Впереди стоит парочка: молодой человек нескромно обнимает молодую же девчонку за ягодицы, что-то шутит подружке на самое ухо. Девушка сотрясает плечами — смеется. Ее волнистые светлые локоны красиво лежат на воротнике пуховика. Если захотеть, можно даже почувствовать запах ее духов. А перед этой парочкой стоят другие люди: пожилые и молодые, мужчины и женщины. Радостные и озлобленные, спокойные и суетливые. Все они едут вниз.
Вниз…
Мне никогда не нравился метрополитен. Не знаю уж, что тому причиной, но… не нравится он мне. Под любым, даже самым мрачным небом, я чувствую себя комфортней, чем в королевстве мрамора, хрома и эскалаторов. В любой толпе я ощущаю себя прежде всего самодостаточной личностью, но только не в толпе спускающихся к поездам пассажиров. Нет, они — не просто толпа. Они — обреченные… Смешно, конечно, так рассуждать, но эти пассажиры обречены.
Знакомый, участвовавший в первой чеченской войне, сказал мне как-то: «Единожды побывав под землей, ни за что не захочешь оказаться там вновь». Это он говорил про случай, когда от разрыва фугаса в ущелье произошел обвал, и бронетранспортер моего знакомого оказался погребен под многометровым слоем камня и песка. В образовавшейся страшной могиле он провел два месяца. Ровно столько понадобилось поисковым отрядам, чтобы найти и откопать боевую машину. Из экипажа он был единственным, кто выжил.
После мне говорили, что провианта команде хватило бы максимум на две недели…
Единожды побывав под землей, ни за что не захочешь оказаться там вновь. Этот раз не являлся для меня исключением. Но другого пути добраться из одной части города в другую не существовало. Я вынужден спускаться вместе с безликой, шумной толпой вниз. Под землю. Здесь обитают странные запахи, непривычные звуки, а иногда встречаются даже странные люди, словно живущие здесь испокон веков, еще до строительства метро. Живущие под землей. Не бомжи, не попрошайки, не гастарбайтеры из бывших дружественных республик… Они всегда «на своей волне», как выражается молодежь; они отличаются отсутствующим, незаинтересованным в окружающем действии взглядом, вроде бы неряшливым, но вполне лаконичным видом… Кто они? Может быть, это неолюди? Новое поколение людей, выживающее в мегаполисах, но не имеющее никаких шансов вовне их. Вот он, один из этих неолюдей. Как и я, движется вместе с лентой эскалатора. Но движется вверх. Густая шевелюра на голове прокрашена местами в белый, а местами и в красный цвета. Серо-красная куртка, неуклюже сидящая на худых плечах. Черные спортивные штаны с широкими красными лампасами. Кроссовки. Наверное, он мог бы отлично смотреться в видеоклипе на какую-нибудь прогрессивную электронную музыку с незамысловатой мелодией и недолгой жизнью. Или, быть может, в кинокартине о недалеком будущем Земли; эдакий образчик homo neos, человека нового.
Но он был не в клипе и не в кино. Он поднимался навстречу мне из подземелья и смотрел прямо в мои глаза. А я смотрел в его глаза. И так до тех пор, пока мы не поравнялись.
А потом он усмехнулся, повернул голову по направлению движения и напрочь забыл о моем существовании. Я, в свою очередь, постарался забыть о существовании этого неочеловека.
Парочка впереди синхронно шагнула навстречу надвигающейся металлической плите. Спустя секунду я повторил их движение. Вот он, конец пути вниз. Нижний уровень метро, где ниже теперь остается только преисподняя. Гостям города пришлось бы изрядно вымотаться, прежде чем в толпе под сводами техногенного грота с обилием указателей найти-таки нужную платформу. Я же управился быстро и без потери драгоценных минут. Вот уже стою на платформе. Впереди — гладкие, устало поблескивающие рельсы, а между ними толстый кабель электропитания поездов. Смертельная штука, надо сказать, этот кабель. Возможно, в других туннелях, в других метрополитенах дела обстоят иначе, но тут кабель открыт и расположен меж рельсов. Серебристое его тело устремлено из темноты в темноту параллельно путям.
Подуло воздухом, пропахшим солидолом и машинной смазкой. Дуновение быстро перешло в легкий ветерок, бросивший врозь остатки разорванного кем-то билета. Затем из туннеля справа послышался таинственный звук приближающегося поезда. Он быстро нарастал, этот звук, набирал силу и многомерность, и вот уже серый состав электрички с визгом тормозных колодок останавливается подле меня, подле других пассажиров. С шипением открываются двери, на полминуты объединяя пространство поезда и пространство подземного техногрота. Я делаю шаг, другой, и уже стою, сжимая в ладони свой участок поручня. Народу не так много, есть даже свободные сиденья, но я предпочел ехать стоя. Не люблю я сидеть в этих неудобных, жестких, каких-то ирреальных креслах электричек.
Поезд тронулся. За окном поплыла платформа, потом ее сменила совершенно черная стена туннеля. Изредка проскакивали фонари освещения, но они лишь подчеркивали мрак подземного хода. Вагон шатался, ходил из стороны в сторону и трещал всеми своими швами, колесами, балками и прочим, что может трещать в вагоне. Ритмичные звуки стука колес о соединения рельсов успокаивали уставшие за день работы нервы, погружали разум в полудремотный транс. Не заставила себя ждать и главная особенность метрополитена как транспорта. Кто-то подумает, что сия главная особенность — это то, что поезд движется под землей. Как бы ни так! Главная особенность — периодически гаснущий в вагонах свет! На секунду, на две, а иногда и на десять. Черт бы меня побрал, если я знаю, в чем здесь причина. Могу лишь предположить, что на неровных участках пути контакты вагонов отходят от силового кабеля, что и вызывает «помутнение» ламп.
Мигающий свет под землей — вот еще одна причина, по которой мне не хочется пользоваться метро. И без того ощущаешь себя погребенным под метровым слоем земли, в недрах огромного лабиринта, полного опасностей. Так еще и света лишаешься, хоть и ненадолго. И с каждым новым периодом темноты в вагоне что-то вроде бы неуловимо меняется. Вот мигнул свет, и я заметил перед собой рекламную наклейку. Конечно, она была здесь и раньше, но отчего-то мое сознание ее не зафиксировало. Сейчас же — есть она. Свет мигает повторно, и с его возвращением я заметил давешнюю парочку молодых людей, все так же обнимающуюся, что-то шепчущую друг другу. А раньше я их не замечал.
Свет мигнул в третий раз. Надолго погрузился я во тьму, полную лишь звуков, но не красок. Вспыхнули лампы. Вспыхнули как-то трудно, с неохотой, будто им на миг было слишком мало энергии. Вагон залило желтовато-бледными электрическими лучами; наклейка на месте, парочка — тоже. А еще в вагоне появился тот самый неочеловек, обладатель густой взлохмаченной шевелюры с красно-белыми полосами. Он стоял в дальнем конце вагона и держался за поручни двумя руками, словно был распят на них.
Даже если бы он держался за поручни ногами, я не стал обращать на него внимание. Подумаешь, встретились взглядом на эскалаторах. Но мое внимание моментально приковалось к незнакомцу, приковалось жестко и крепко. Крепче, чем на морозе примерзает к металлу язык. Крепче, чем сварочный аппарат соединяет две части арматуры. Крепче, чем натягиваются нервы в периоды наибольших стрессов.
Ведь в глазах незнакомца в этот раз не было ничего кроме тьмы. Густой, клубящейся, совершенно непроницаемой тьмы. Никаких белков, никаких зрачков, никакой радужной оболочки. Лишь тьма. Его глаза вмиг ввели меня в ступор. Как кролик перед удавом, я судорожно глотнул воздух и инстинктивно спрятал голову в плечи. Держащая поручень ладонь онемела, никакая сила в этот миг не смогла бы разжать ее. В ногах взорвалась бомба усталости, а в душе — панический страх, мигом обернувшийся животным ужасом.
Тьма смотрела на меня. Она смеялась сонмом демонических голосов из глаз неочеловека и неотрывно следила за мной. Откуда она? Зачем она здесь? Почему она смотрит именно на меня? Ведь секунду назад этого незнакомца не было в вагоне! Я готов поклясться, что не было! Наклейка была, как была и парочка влюбленных подростков, но этого человека в куртке тут не было! И неужели никто больше не замечает, какие страшные глаза у него?! Неужели никто не видит, что этот пассажир вовсе не обычный, а… более чем странный?!
Смотреть на всепоглощающие глаза тьмы во мне не было больше сил. Сознание предпочло отключить все функции второстепенной важности, оставив лишь способность бежать. И я побежал. Побежал, как бежит от огня всякая лесная и степная живность. Побежал, как бежит от смерти любое живое существо. Спина взмокла, ноги подкашивались, но я бежал. Отворял дверцы вагонов, с шумом хлопал ими, расталкивал пассажиров, спотыкался о стоящие в проходах сумки… Бежал.
Лишь много позже я осознаю, что в то время весь поезд будто бы остановился. Замер. Замерз. Люди не говорили, не двигались, не кричали вослед, когда я сшибал их. Они никак не реагировали на мое бегство, на мои крики о помощи, на мои стенания и проклятия. Не в силах заставить себя обернуться, я все бежал и бежал к концу электрички, пока не достиг последней дверцы. «Хода нет», краснела на ней табличка.
Хода дальше нет!..
Я обернулся. Незнакомец с абсолютно черными глазами стоял совсем рядом. Его волосы на голове шевелились, извивались, как змеи извивались на голове горгоны Медузы. Волосы существа, никак не могущего быть человеком, тянулись ко мне, почти шипели, почти касались моего лица…
И тут он ударил. Ударил двумя руками прямо в мою грудь. Хрустнули ребра, сердце будто бы вылетело из глотки вместе с воздушной пробкой — остатками воздуха в легких. А я вылетел из поезда вместе с выбитой дверью вагона и рухнул прямо на пути. Боль, жуткая, адская, всеобъемлющая разорвалась ослепительной вспышкой в глазах. Кажется, несколько раз ударился об рельсы, о бетонные шпалы. Возможно даже — о силовой кабель. Фонтан искр, во всяком случае, я видел отчетливо. Наверное, этот фонтан выбила металлическая дверь последнего вагона. В ушах гремел рокот удаляющегося поезда, в груди цвела кровавая рана, а в сознании пульсировала лишь одна мысль.
Я умираю… я умираю… я умираю…
ГЛАВА 2
В призрачной мгле крикнул тревожный гудок электропоезда. По туннелю взад-вперед пронеслись шорохи, встречные воздушные потоки спели в вентиляционном ходе короткий куплет о безысходности и обреченности. Или эти слова — синонимы?
Гудок повторился. Кажется, теперь звук его донесся с другой стороны. Оттуда, откуда я приехал. Вновь воздушные потоки зашуршали по неровным стенам туннеля, по влажным, покрытым росой рельсам, по липкой земле. Где я, что я, как я — все эти вопросы пронеслись и мигом потухли в голове. Я помнил, где я, что я и как я. К сожалению, помнил.
Крик электропоезда раздался уже гораздо ближе. Поднялся ветер. Я сообразил, что валяюсь посреди путей в опасной близости как от рельсов, так и от силового кабеля. В нескольких метрах от меня искореженной железкой покачивалась почерневшая от электроразряда дверь вагона. К счастью, туннель метро не встретил меня непроглядной темнотой: где-то наверху еле светилась тусклая лампочка; точно такая же висела метрах в пятидесяти дальше по туннелю. Я поднялся, скривился от боли в груди, от боли в ногах, от боли в голове. Все тело, казалось, было одним сплошным очагом боли. С неимоверным усилием я сделал шаг, другой, третий. Я пытался убежать от надвигающегося из недр подземного лабиринта состава и не сразу сообразил, что вряд ли удастся это сделать. Тогда я приник к стенке в надежде отыскать какой-то парапет, безопасное укрытие, вентиляционную или технологическую шахту. Странно, но страха я не испытывал. Совершенно. Наверное, слишком сильно болело тело, чтобы оставались хоть какие-то силы на эмоции. Чисто инстинктивно, повинуясь древнему механизму поиска выхода из опасной для существования ситуации, я брел вдоль стены как можно быстрее, пока не наткнулся на какое-то отверстие. Это был люк, скорее всего, технологический. Я упал на колени, сорвал решетку, кое-как прикрученную к люку, и протиснулся внутрь.
Гудок раздался почти за спиной. Я пополз вперед по темному проходу, мало соображая, что делаю. Ни куда может привести меня этот сомнительный путь, ни насколько он длинен, я не думал. Просто полз вперед, подальше от места трагедии, подальше от ужасных антрацитовых глаз незнакомца, выкинувшего меня из поезда. Подальше из этой чертовой преисподней метрополитена. Говорят, в периоды особых нервных потрясений человек способен на всякие вещи, недоступные для исполнения в нормальном состоянии. Я говорю о случаях вроде того, когда женщина переворачивает тяжеленный автомобиль, чтобы освободить своего ребенка. Не остается во всем мире ничего кроме проблемы и самого простого, самого очевидного ее решения. Женщина не ждет эвакуатор, спасателей, кран или что-то еще; она самостоятельно освобождает дитя, хотя то кажется нереальным для очевидцев. А я всего лишь полз и полз вперед, прочь от демона со страшными глазами и от туннеля, где чудом выжил.
Любой путь рано или поздно имеет конец. Это логично. Иначе невозможно. Ведь нет и не может быть во вселенной чего-то бесконечного, не имеющего своего логического завершения. Даже сама вселенная — и та конечна как в пространстве, так и во времени. Неважно, что человеку не дано узреть конечность вселенной. Важно, что так оно есть на самом деле. Вот и узкий, грязный, пропахший крысами и гнилью проход в толще земли, по которому я с кряхтением полз, все-таки кончился. Пришлось потрудиться, прежде чем очередная решетка поддалась моим стараниям и со звоном вылетела наружу. За ней последовал и я. Вывалился в холодную вонючую лужу, рухнул всем своим изнемогшим, обессилевшим телом. Охнул и на миг потерял связь с реальностью. Когда, наконец, поднялся на колени, то разглядел на ладонях кровавые подтеки из ран, оставленных крысиными зубами. Созерцая алую жидкость, я выбрался из лужи на более или менее сухое пространство, уперся спиной в шершавую бетонную стену. В мыслях я все еще полз по проходу, все еще слышал вой сигнала электропоезда, ощущал ногами холодный ветер. Долго пришлось вот так вот сидеть, разглядывать кисти рук и приходить в себя.
Потом я стал оглядывать место, в котором очутился.
Это была какая-то не то улица, не то переулок, перекрытый сверху бесформенными нагромождениями стальных конструкций и бетоном. Неподалеку в мусорном баке полыхал огонь, крупные искры метались над раскаленным жерлом бака и устремлялись под хаотический свод переулка. Пламя отбрасывало языки света и тени на стены, на грязный асфальтобетон, на отвратительные мусорные кучи. В нише противоположной стены тоже полыхал огонь, но уже не в недрах мусорного бака, а прямо на асфальте. Территория огня была огорожена порожними жестяными банками из-под пива.
Где я, черт возьми? Что это за район?
Не сразу я заметил, что нахожусь в переулке не один. То тут, то там из мусорных куч высовывались грязные головы людей. Посмотрев на меня секунду, головы вновь укрывались в мерзкой грязи. У мусорного бака стоял наполовину сокрытый пламенем бомж, греющий над огнем ладони в рваных перчатках. Дальше под сводами непонятных конструкций тоже были люди. Они все в основном сидели на картоне или газетных кипах так же, как сидел я. Кто-то бесцельно ходил взад-вперед, кто-то подъедал остатки в консервных банках.
Должно быть, меня отнесло в какое-то гетто. В место, где обитают исключительно бомжи. И крысы, полчища крыс, совершенно не боящиеся людей. Снующие везде и всюду. Противно пищащие, семенящие мелкими лапками по лужам, шуршащие в мусоре.
Крысы и бомжи.
Я сделал огромное усилие над собой и поднялся на ноги. В груди ныло, однако, ощупав ее, я пришел к выводу, что ребра все же целы. Зудели раны от грызунов, болели синяки от падения на пути, дрожь от ноябрьского холода овладела телом. Я как мог быстрее зашагал прочь из грязного переулка, сам грязный и рваный, вряд ли отличающийся от прочих обитателей этого забытого богом места. Гревший руки бомж осклабился, когда я проходил мимо. В глазах его сверкнуло безумие. Или, быть может, то был лишь отсвет пламени?
— Добро пожаловать в ад! — крикнул бомж хриплым голосом, после чего рассмеялся так, как смеются голодные гиены в африканских прериях.
Я судорожно повел плечами, стараясь никого и ничего более не замечать. Ноги, ватные, уставшие после «марш-ползка», несли меня неизвестно куда, но это уже хорошо, что несли. Я свернул за угол, в другой переулок, но тут меня ждала та же мрачная картина грязной обители отбросов. За новым углом — то же самое. Пронеслась мысль, намекнувшая, что я из подземного лабиринта метрополитена попал в наземный лабиринт какого-то нереального царствия грязи и упадка. Совершенно не понимая, что за район города передо мною, я шел и шел по лужам, по старым газетам, по остаткам крысиных тел, по консервным банкам. Шел, пока не выдохся, пока силы вновь не стали уходить в далекое далеко. А гетто все не кончалось, даже крупных улиц, мостовых, проспектов не встретилось. Ничуть, хотя я прошел, должно быть, с километр.
Дабы перевести дух, пришлось присесть на что-то вроде ржавого ведра. А может быть, и куска трубы. Мысли носились между извилин, но ни одна не могла прочно зацепиться за сознание, оформиться и выдать самую себя на обозрение и суд. Голова гудела, голова кружилась, голова будто бы вовсе отделилась от остального тела и витала в нескольких метрах над поверхностью, как плавает в воздухе шаровая молния. Всплывающие воспоминания тут же гасли, замещались другими воспоминаниями. В круговороте их пришлось долго и мучительно выискивать нужные воспоминания, относящиеся к недавнему прошлому, к событиям, последовавшим после входа в метрополитен.
Парочка молодых людей. Приятный, сексуальный запах духов. Шум эскалатора. Поросший волосами хиппи, окрещенный мною неочеловеком. Платформа. Поезд. Мигающий свет. Вновь парочка, вновь запах духов.
Вновь волосатый незнакомец…
Нет, он определенно не человек, этот тип. Он не может быть человеком, ведь даже с контактными линзами невозможно добиться такого эффекта антрацитово-нефтяных глаз. И что я успел ему сделать, что он так категорично был настроен против меня? Зачем он преследовал меня до самого последнего вагона, а после, когда бежать стало некуда, мощным ударом выкинул вместе с дверью в тоннель? Ненормальный… Псих, сбежавший из дурдома ГКБ. Помешанный, вероятно, на сатанизме или иной полоумной истерии. Как только под рукой окажется телефон, надо позвонить в Городскую клиническую больницу, узнать, не сбегал ли у них за последние дни хипповатый человек с маниакальными склонностями. Позвонить, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы.
Ведь то лишь человек был, не так ли? Лишь человек… Хотя глаза его, эти совершенно черные язвы на бледном лице, эти бездонные злые омуты тьмы, такие глаза могут принадлежать разве что демону… Но демонов не существует, они лишь плод фольклорных сказаний, их персонажи. Да, именно, персонажи фольклорных сказаний, мифов, легенд, сказок, баек, историй. К реальному миру демоны имеют такое же отношение, какое я имею к персонажам древнерусских былин. То есть никакое.
Я поднял взгляд в надежде отыскать небо. Но здесь, в загаженном гетто окраины небо отсутствовало. Для местных жителей неба не существовало, они никогда его не видели и никогда не увидят, разве что покинут город, уйдут прочь по холодным лентам шоссейных дорог, к западным озерам или восточным лесам, к южным горам или к северным болотам. Там для них будет небо, там, где они, вечные жители вечного гетто, не смогут выжить и погибнут, едва увидев нежное голубое молоко над собою. А здесь неба не будет никогда. Туман и смог, испарения из канализационных катакомб, дым сгорающих мусорных куч, ненормально нагроможденные друг на друга здания… Хотя, кто знает, может быть, причина гораздо проще: просто здесь и в самом деле нет неба.
Холод пробирал до костей. Я озяб настолько, что пересилил боль в теле и разброд мыслей в голове, поднялся, рефлексивно отряхнул грязь со штанов и побрел. Куда брести, куда направить стопы, я не знал и выбрал направление движения наугад. Отчего-то желания спросить дорогу не возникало, ведь спрашивать, по сути, пришлось бы у местных бомжей. Нет, я ничего против лиц без определенного места жительства не имею, мне прекрасно известно, какие потрясения могут выпасть на долю человека, готового и работать, и созидать, и приносить пользу обществу. Жизнь ведь такая непредсказуемая штука, что сегодня ты король и восседаешь на золотом троне, в руках держишь скипетр и державу, вершишь судьбами, казнишь и милуешь. А завтра судьба, рок, жизнь приходят и отбирают у тебя твой скипетр и твою державу, ударом сшибают с головы корону, вторым ударом сшибают тебя с трона и выкидывают вон из дворца. Был королем, а стал никем, мог все, а теперь не можешь ничего. Некоторые кончают с собой, другие же подчиняются древнему как вселенная инстинкту выживания и стараются именно выжить. От звонка до звонка. От утра к вечеру. Санитары каменных джунглей, они тащат отовсюду бутылки, коробки, прочий никому кроме них ненужный хлам сюда, на окраинные кварталы мегаполиса. Они дают вторую жизнь этому хламу, получают деньги за бутылки, банки и картон, продолжают жить.
Но они уже не те. Они — иной вид людей. Они способны выжить только в мегаполисе, только в окружении миллионов тонн бетона, стали и асфальта. Они, как и упомянутые ранее неолюди, могут жить в симбиозе с городом, но не способны быть полноценными существами вне его пределов.
Что ж, каждому свое, как говорится. Кесарю — кесарево. А мне надо вернуться в нормальный, человеческий мир, в родной микрорайон, в родную квартиру. Отомкнуть дверь, покидать грязную и рваную одежду прямо у порога, включить воду в ванной комнате, включить спокойную музыку. Час или два полежать в горячей воде, ни о чем не думая, ничего не вспоминая. Просто забыть этот аномальный вечер, этот грязный квартал, того черноглазого хиппи, тоннель метрополитена. Лишь размякнуть в горячей воде, потягивая джин, слушая музыку и периодически пуская к потолку сигаретный дым.
Главное — ни о чем не думать. Тогда сознание очистится от мрачных, внушающих суеверный страх мыслей, а тело придет в норму. Мало ли что может случиться с человеком в метро огромного города, где преобладающее большинство жителей давно и навсегда шагнули за грань, отделяющую чистоту духа и сознания от сумасшествия. Когда-то человек создавал себе окружающие условия для жизни, меня одни на другие, теперь же те самые условия меняют человека. Цивилизация неумолимо сползает по скользкой наледи прогресса в пропасть, именуемую тотальным умопомешательством. Прогресс, развитие, движение вперед — эти понятия хороши до тех пор, пока вследствие означенных процессов человек не деградирует, не становится хуже чем был, но даже и развивается внутренне, духовно, самосовершенствуется, постигает себя и вселенную, ищет пути реализации души и просветления мысли. Прогресс техногенный — хорошее дело, конечно. Он дал людям массу нужных, полезных, удобных вещей, он позволил облегчить труд, позволил создавать сверхсложные механизмы, приборы и устройства, позволил совершить эпохальные открытия… Знания, накопленные человечеством за века научно-технического развития, огромны, но… Ничто не стоит слезы ребенка, как сказал кто-то из мудрых. Прогресс техногенный не дал миру счастья, хотя иногда хочется верить в обратное. Человечество погрязло в пучине собственных техно-игрушек, оно более не так охотно идет на контакт само с собою, ему более не важны философские вопросы бытия, стираются последние жалкие штрихи духовности и морали. То, что ранее было плохо, ныне хорошо, а что ранее было хорошо, ныне — плохо. Древние боги стерты из памяти, заменены иными божествами. Но и эти новые божества так же теряют осмысленное очертание самодостаточных религиозных идолов, растворяются в ядовитой пелене всеобщего сумасшествия, в неумолимой гонке к концу света, в соскальзывании по ледяному насту в пропасть… Сменить образ жизни, окружение, среду — нормально. Сменить образ мысли и дух — катастрофа.
Пойди человечество в своем развитии по биогенному пути, то есть по пути развития духа, мысли и тела, возможно, сейчас на Земле существовало бы вовсе иное общество. Да что там возможно, оно на самом деле было бы совершенно другим, ни в чем не похожим на нынешнее! Лучше? Вероятно. Привыкшие не ценить то, что имеем, и вместо того грезить несбыточными мечтами, мы всегда ищем лучшего мироустройства в фантастической литературе, фильмах, компьютерных играх. Кажется, что вот там-то, в Зазеркалье, в недоступном для прямого физического воздействия, но таком пластичном и мягком для фантазии мире, в вымышленном, в созданном чьим-то воображением мире, нам будет житься лучше. Да, многие из миров, придуманных людьми, гораздо лучше этого, единственно реального, единственно доступного. Каждый может найти себе вымышленный мир по душе или, на худой конец, выдумать свой собственный, со своими особенностями и спецификой. Мир для себя. И вот стремятся неприкаянные души неудовлетворенных реальностью бедняг в Зазеркалье, в миф и эфемерность, и тратят бедняги на то всю свою энергию, посвящают тому всю свою жизнь. Здесь, в реальности, они серы и незаметны, никчемны, совершенно бесполезны.
И это очень печально.
Не лучше бы направить силы на обустройство этого, единственного доступного нам всем мира? Не просто на житье-бытье здесь, на пользование ресурсами и благами, но на истинное обустройство, на поиск всеобщего благополучия и процветания. Ведь есть из великого, бесконечного множества вариантов и путей тот самый, верный и безошибочный, ведущий к самому светлому будущему планеты. Он есть и вряд ли намеренно сокрыт ото всех маскировочной сеткой. Он есть, он видим, он осознаваем, он иногда даже сам зовет людей ступить на себя. Но тщетно.
Этому миру уже ничем не помочь…
Я хмуро смотрел на стелящийся под ногами заледеневший уже асфальт, изредка поднимая взор на одинаково некрасивые, обшарпанные дома трущоб. Впрочем, незаметно для самого себя я покинул территорию истинного гетто, где только и обитают что бомжи да крысы. Наверное, там нет ни бездомных собак, ни кошек… Теперь по краям неширокой улочки с разбитой вдребезги проезжей частью угрюмо смотрели грязными окнами — слепыми и освещенными желтым, но таким противно-холодным светом — пятиэтажки из красного кирпича и бледного серого камня. Внешняя отделка зданий давным-давно облупилась, осела наземь, после чего превратилась в прах и развеялась на ветру. Вперемежку с каменными и кирпичными домами скособочились какие-то деревянные бараки и строения совершенно непонятного назначения. Да и год их постройки, очевидно, принадлежит не прошлому и даже не позапрошлому веку. Поразительно, но абсолютно все дома выглядели так, как будто последние годы в них никто не жил. Облезшая штукатурка выставляла напоказ некачественную каменную кладку стен; здания словно были поражены страшной болезнью и медленно умирали. Торчащие как попало трубы водостоков походили на корявые пальцы чудовищ, обхвативших ветхие человеческие жилища. Стены, на сколько хватало глаз, были исписаны переправленными на сто рядов политическими лозунгами, до омерзительности скучными признаниями в любви, пошлыми словами и ещё более пошлыми рисунками.
Горы мусора вперемежку с прошлогодней листвой необъятными кучами лежали вдоль стен и заборов, за которыми виднелись искореженные остовы автомобилей и накренившиеся бараки непонятного назначения. Трущобы везде, вокруг, всюду. Не спальные районы заводов и фабрик, не центральные кварталы вип-персон, не предместья с аккуратными красивыми домиками и ухоженными палисадниками. Трущобы, буферная зона между настоящим гетто и более или менее приличными городскими массивами. Так уж получается у людей, что любой мегаполис твердо и ясно поделен на пять зон со своими очевидными признаками. Первая зона — центр. Так называемый Даунтаун, или же деловая столица города. Там не столько живут, сколько работают и веселятся люди, имеющие достаток выше среднего уровня. Вторая зона — предместья. Очень неплохое место для жизни тех же самых людей с достатком выше среднего. Днем они работают в центре, затем направляют колеса личных авто в пригород, где их ждет горячий душ и вскусная пища в столовой небольшого, но уютного особнячка, а коли душе угодно, то и большого дворца. Третья зона — это те массивы, где посчастливилось жить мне. Нормальные, не облезшие еще под действием времени и вследствие бездействия коммунальных служб дворики, панельные гиганты в десять-двадцать а то и более этажей, шумные проспекты, хоккейные коробки, распластанные по земле комплексы детских садов, школ и больниц. В этой зоне всегда много места, широкие пространства вокруг и нет никаких пышущих пафосом и надменностью вип-персон из центра. Конечно, нет той роскоши, коя присуща Даунтауну, но, если подумать, то на кой черт она вообще? Четвертая зона городских кварталов — та самая, по которой я ныне двигаюсь. Пограничные земли, отделяющие более или менее нормальную, стабильную жизнь от не жизни вовсе. От пятой зоны. От гетто.
Я глянул на широкую, написанную человеком, явно страдающим гигантизмом, надпись над верхним этажом одного из домов. Над оконными проемами крупными некогда красными, ныне же болезненно бледными буквами кричала фраза: «Да здравствует победа коммунизма!». Сама фраза не предполагает уже наступившей победы; она лишь восхваляет оную, возносит до небес и делает единственной целью в жизни миллионов пролетариев. Но фраза эта еще и говорит, что победа коммунизма неизбежна как рассвет по утру, как бой курантов в новогоднюю ночь. Весьма специфической оказалась победа коммунизма, если все ж она произошла. Впрочем, ложный след всегда приводит либо в ловушку, либо в пустоту. Дорога к светлому будущему под предводительством антихристов привела в ловушку, спрятанную в пустоте.
Люди вокруг ходили словно зомбированные, угрюмые их глаза шныряли туда-сюда из-под шапок, подозрительно щурились и как будто кололись, словно видоизмененные листья кактуса. Я никогда раньше не был в этом районе города, и пообещал себе без нужды здесь более не появляться. Ведь в целом окрестности производили весьма неприятное впечатление, как будто эту часть планеты уже давно миновал Армагеддон, Страшный Суд и все, что предречено нам пророками всех времен.
Импортный маршрутный автобус казался чем-то посторонним, даже потусторонним среди местной грязи и увядания. Я хотел было воспользоваться услугами городского транспорта, но вспомнил, что где-то обронил бумажник. Ни денег, ни сигарет, ни телефона у меня теперь нет в карманах, и не помню даже, где именно потерял это все. Остались лишь ключи от квартиры да кремниевая зажигалка за десять рублей. Можно, конечно, попросить водителя и кондуктора подкинуть меня бесплатно, но вряд ли они согласятся. И не потому даже, что мой денежный вклад в развитие автотранспорта они считают обязательным, жизненно важным, чертовски необходимым. Просто выглядел я в данные момент ничем не лучше тех бомжей, из обиталища которых недавно выбрался. Такого голодранца не пустят в автобус никогда, хоть он готов заплатить даже и тройную цену за проезд.
Но меня не сильно обескуражила невозможность добраться до дома на автобусе. В конце концов, рассудил я, раз уж на долю мою выпали такие приключения, то надо дотерпеть их до конца. Я решил идти домой пешком, благо, уже знал свое примерное местоположение и определил направление на дом, сладостный дом.
Интересно, хмурые и озлобленные лица прохожих — это результат воздействия на людей столь неживописной и отталкивающей обстановки, или же разруха вокруг — своеобразное воплощение людских душ? Не место красит человека, а человек — место. Что стоит собраться жителям какого-нибудь дома и навести порядок в своем дворе, собрать в кучи и сжечь мусор, поставить на место поваленные заборы, отчистить от копоти хотя бы собственные окна? Учить детей не ломать всё вокруг и не гадить где приспичит? Ничего не мешает. Окромя губительного смирения с участью людей не первого сорта, людей оставленных государством на произвол судьбы, людей навсегда привыкших молчаливо терпеть любые попытки извне истребить, загнобить, уничтожить морально и физически их самих и их новое поколение.
Я передернул плечами. Морозец настал теперь уже настоящий, впереди несколько километров пешего ходу до желанной горячей ванны, спокойствия и безмятежности. Катись все к черту, пропадай пропадом, гори огнем! Когда я вылезу из ванны, то уже ни за что не вспомню сегодняшний вечер. Просто вычеркну из памяти, будто и не был я сегодня нигде кроме горячей ванны…
Да и было ли что-то? Я сомневался уже, действительно ли вывалился из поезда на пути, действительно ли кто-то меня выкинул из вагона на опасно гудящий силовой кабель и холодные, безразличные к своему подземному заточению рельсы. Мне просто хотелось быстрее вернуться под защиту родных пенатов, так сказать. Вернуться, согреться, отдохнуть, поесть…
Лишь идущий осилит дорогу. Очень мудрое изречение. Вот и я, топая усталыми ногами по заледенелым улицам, смотрел перед собою, тупо считал шаги, сбивался на третьем десятке, вновь принимался считать. Где-то рядом со мной, но вне моего внимания хрипели автомобили, скрипели открывающиеся и закрывающиеся двери автобусов, еще масса других неразличимых звуков. Все перемешано в кашу, настоящую звуковую кашу, коконом обернувшую город. Лишь идущий осилит, и я, наконец, с трудом узнал свой родной двенадцатиэтажный дом, привычный, за несколько лет ставший родным двор с тремя песочницами без песка, с ржавыми металлическими конструкциями, некогда созданными для развлечения детей, но ныне более смахивающими на невесть каким образом оказавшееся здесь пространство тренировочного лагеря морских котиков. В мозгу у человека есть нечто вроде автопилота, который всегда включается независимо от прочих мощностей сознания и ведет ноги строго по заданной траектории прямо к дому. Мой автопилот привел меня точно к цели, ко второму подъезду. Я шагнул в мнимую теплоту подъезда, дождался лифта, томительно медленно поднялся на шестой этаж и…
Разве дверь в мою квартиру выкрашена в черный цвет?
Я недоуменно уставился на железную дверь черного цвета. Затем перевел взгляд на цифру, неуклюже расписанную на стене. Цифра сказала мне, что это именно шестой этаж, а не пятый и не седьмой. И подъезд, и лестничная площадка, и соседние двери — все как обычно.
Но что стало с моей дверью? Ведь она была зеленого цвета!..
От непонятно откуда взявшегося чувства досады я почесал затылок. Конечно, при падении на рельсы метрополитена я мог отбить себе головушку, подзабыть некие факты. Но почему-то не верилось, что я забыл, какого цвета входная дверь собственной квартиры…
Мысленно сплюнув, я нашарил в грязном кармане куртки ключ и вставил в замочную скважину.
Замок вроде бы тот… Или нет?
Ключ не проворачивался. Замок не отпирался. Все именно так, как будто ключ не от того замка. Или замок — не для этого ключа… Я с остервенением дергал ключ туда-сюда, пытался вертеть, крутить, давил его ладонью вперед, но ничего не вышло.
Разве что за дверью послышались звуки, будто бы некто хочет проверить, кто же это там копается в замке. Я удивился такому развитию событий, ведь помимо меня в квартире никто не жил. Никогда.
Дверь распахнулась. На пороге показался худощавый мужчина в домашних тапочках, в трико и майке. Очки, сидящие на кончике носа, делали мужчину интеллигентом внешне. Интеллигентом он оказался и по сути, когда вместо матов и ругательств в мой адрес вежливо спросил:
— Могу я вам чем-то помочь?
Я отошел на шаг назад, пытаясь оценить ситуацию и принять верное решение. Но оценок, как и решений, в голове не возникло.
— Простите, а вы кто? — как можно более вежливо, в тон незнакомому мужчине, спросил я.
— Могу я вам чем-то помочь? — уже более грубо повторил тот. Теперь я заметил, что за очками блестят злобные черные глазки его, цепкие, готовые испепелить меня при единственном неверном слове или движении.
Я назвал адрес, по которому проживал. Добавил с надеждой в голосе:
— Это тот адрес?
— Да, тот, — кивнул мужчина. — Совершенно верно.
За его спиной послышались шорохи, и визгливый женский голос поинтересовался: «Дорогой, что случилось? Может вызвать милицию?».
— Послушайте, а вы кто такой? — так же грубо спросил я незнакомца. — Зачем вы перекрасили мою дверь?
— Вашу дверь? — Очки мужчины чуть не свалились с его орлиного носа. — Мужчина, вы, должно быть, пьяны! Немедленно убирайтесь отсюда, а не то я вызову милицию!
— Позвольте, но я тут живу! — воскликнул я, начиная свирепеть. Приключений за этот вечер мне хватило, да так хватило, что всю жизнь более не буду нуждаться ни в каких иных приключениях. А этот тип, эта его явно истеричная жена, эта проклятая, кем-то выдуманная шуточка с покраской двери, с заселением в мою квартиру посторонних… — Дайте-ка пройти!
Я хотел посмотреть, что еще они, эти неизвестные пока мне шутники успели изменить. Может, ничего они и не изменили, и тогда я сейчас наваляю этому мужику по самое ничего, да и его «жене» достанется от меня. И «детям», если они тут будут. Незнакомец как-то легко пропустил меня внутрь квартиры, почти не сопротивлялся моим локтям. Я вбежал сначала в прихожую, затем в гостиную, яростно огляделся, зашипел и, в конце концов, крикнул:
— Да что это такое?! Где все мои вещи? Где моя мебель?! Кто вы такие?
Щелчок. И сухой голос псевдоинтеллигента:
— Убирайся вон, бичева!
На меня смотрели два ствола охотничьего ружья. Гладкоствольного, но оттого не менее опасного. Где-то в соседней комнате верещала невидимая супруга охотника, верещала что-то нечленораздельное, но явно принадлежащее слушателю на другом конце телефонного провода. Слушателю, кем, скорее всего, является дежурный местного отдела внутренних дел.
Я попятился к входной двери.
— Эй, мужик, ты чего? Ну-ка убери эту штуку!
— Давай-давай, мразь! — повел ружьем мужчина. — Проваливай!
— Я уйду, только сначала скажи мне, гад, что все это значит? Ведь это моя квартира!
Глаза интеллигента блеснули настолько опасно, что я еще до того, как раздался выстрел, знал, что он все ж раздастся. Где-то в правом боку чуть ниже ребер вспыхнула адская боль, будто несколько раз полоснули рваным куском железа. Я завалился на стену, застонал, но испытывать судьбу далее не стал. Как можно скорее я выскочил в подъезд и по лестнице бросился вниз. Кажется, мужик последовал за мной, что-то кричал, грозился окончательно пристрелить. Вероятно, он исполнил бы свою угрозу, если бы догнал. Но он не догнал.
Я сначала по двору, затем через небольшой скверик среди голых кустов бежал и бежал прочь от кошмара. Сквозь пальцы ладони, приложенной к ране, сочилась кровь; с каждой секундой становилось труднее дышать, оставалось меньше и меньше сил. Опять сознание предпочло ретироваться до лучших времен, отдав бразды правления моей сущностью инстинктам, главенствующим среди которых в данный момент являлся инстинкт самосохранения, а еще — страх. Я бежал, покуда силы и в самом деле не покинули меня. К тому времени боли я уже не чувствовал, лишь жжение в ране и дьявольский холод ночи. Под подошвами кроссовок захрустел лед, заскрипел гравий, пару раз послышался всплеск. Я упал боком на косую бетонную плиту водоотводного канала, в который занесла нелегкая, вновь застонал и потерял сознание…
Совершенно неуместное чувство dИjЮ vu посетило меня прямо перед тем, как разум отключился. DИjЮ vu, вызванное пульсирующей в агонизирующем мозгу мыслью:
Я умираю… я умираю… я умираю…
ГЛАВА 3
— Оклемался…
В ушные раковины, до слуховых перепонок словно набитые плотной ватой, осторожно влился чей-то голос. С хрипотцой, принадлежащий человеку пожилому или даже старому, бывалому, жизнью тертому.
— Давай-давай ужо, выпей…
Губ коснулось теплое стекло стакана. А, быть может, и не стакана, но железной кружки. Я, не открывая глаз, чуть вытянул губы и сделал глоток. Отвратительная на вкус жидкость, закрученная на крепком алкоголе, трудно прошла в желудок, вызвала спазмы и желание немедленно высвободиться от этой гадости. Но я сдержался, понимая тем поверхностным слоем сознания, что сохранил активность: алкоголь помогает. Помогает расслабиться, унять боль телесную и духовную, прогнать страхи и фантомы прочь, в загоризонтные дали, обволоченные густыми облаками и испарениями спирта… Мигом по нутру расплылось успокаивающее, жгучее наслаждение, мысли, до того витавшие вразброд, обрели порядок и направление, из броуновских частиц ставшие отчетливой пульсацией, синхронизированной с биением сердца.
Простреленный картечью бок едва заметно ныл, будто оттягивался, колыхался. Я ощущал плотную повязку, опоясавшую спину и поясницу, немного тугую в животе. Почувствовав приток жизненных сил, я рискнул открыть глаза и осмотреться. Перед взором предстал низкий почерневший от копоти потолок, испещренный трещинами и буграми разных размеров. К потолку на толстых болтах была прикручена железная балка, на ней висела перекинутая поперек грязная куртка, испачканная кровью, рваная справа у кармана. Вокруг плясали полутени от разведенного неподалеку огня. Еще в поле зрения попала голова седого, гладко выбритого старика, суетливо подставляющего мне кружку с питьем.
— Где я? — со скрипом и каким-то непонятным свистом сквозь слова спросил я прежде всего. Почему-то показалось, что этот вопрос самый актуальный на текущий момент.
Старик убрал кружку, обтер ладони о засаленную телогрейку, громко кашлянул. Обветренное морщинистое лицо с участливым выражением застыло надо мною, не спеша давать ответ.
— Где я? — повторился я. Голос крепчал и в этот раз уже не свистел.
Старик хмыкнул, его тонкие бледные губы, прикрывающие беззубый рот, скривились в ухмылке.
— А сам-то как думаешь, сынок? — встречным вопросом ответил он.
Я не нашелся что ответить, потому что не знал, где нахожусь, не знал, как сюда попал. Мученически прикрыв глаза, я скорее для себя, нежели для старца, прошептал:
— По-моему, я провалился в ад…
ГЛАВА 4
Странно, но огнестрельное ранение я пережил весьма легко. Конечно, мучили по ночам чудовищные боли в боку и в голове, ушибленной, очевидно, еще там, в метрополитене. Сводило периодической судорогой сердце, покалывало под ребрами, внутри груди, да так, что трудно становилось дышать, а временами и вдох-то не получалось сделать — такая сильная боль. Моим лазаретом и больничной палатой, моим убежищем от странностей и дикости обрушившихся внезапно событий стал заброшенный в первого взгляда, но обжитой уже, чистый и сухой подвал. Подвал тот был расположен под средней школой на окраине города, не так уж и далеко от моей квартиры, незаконно занятой кем-то…
Выходившего меня старика звали Петр Васильевич Галин. Поначалу, когда я еще не мог ни двигаться, ни даже поесть самостоятельно, он мало чего рассказывал о себе. Мою сбивчивую историю слушал со вниманием, но без того энтузиазма, какой бы хотелось мне видеть на лице слушателя. Казалось, он знал обо мне и моих приключениях больше, чем я сам о них знал. Петр Васильевич, тем не менее, не перебивал, никак не комментировал доклад, лишь хмурился местами, когда я упоминал имя бога всуе, да когда проклинал все на чем свет стоит под воздействием обиды, злости и собственной невозможности разобраться в ситуации. Не раз я просил, чтобы Петр Васильевич вызвал мне «скорую» или как-то отвез в больницу; чтобы позвонил в милицию и рассказал о моем затруднительном положении… Чтобы связался с моей работой, на худой конец. Но старик не внимал просьбам, не удовлетворял их, лишь отнекивался да божился, де, не худа ради, но во благо се. Для какого блага он не хочет отпускать меня к квалифицированным врачам, отчего не желает звонить в милицию, я не мог даже предположить. Вертелась в голове мысль, что старик умственно больной, возможно даже, член какой-нибудь секты из бомжей. Кто его знает, этого добродушного с виду старца…
Однако, когда я мог самостоятельно ходить и первым делом воспылал желанием выбраться из опостылевшего уже подвала на свет божий, Петр Васильевич попридержал меня за рукав выстиранной куртки и заставил присесть на койку.
— Сынок, позволь мне сначала кое-что тебе рассказать. Боюсь я, ты не знаешь некоторых дел, произошедших за последнее время. — Петр Васильевич впервые показался мне несколько смущенным. Слова он подбирал долго и аккуратно. — Видишь ли, тебе невдомек, отчего я супротив твоей воли иду, не вызываю власти или же медиков. Но не со зла и тем более не по умыслу какому я это делю. Поверь мне, сынок, если бы прежние времена были, я прежде позвонил бы в «скорую помощь», а они уже и с милицейскими связались бы. Но прежние времена были прежде, о чем и говорится в слове. Ныне совершенно иные дни текут… Даже на знаю, как и с чего тебе начать разъяснение…
— Начните с начала, пожалуй, — посоветовал я.
— Да вот начала-то как раз не видать уже. Потерялось-то начало в хаосе…
— Вы меня пугаете, Василич, — признался я, обращаясь к старику по-свойски, попривыкнув к его обществу и его заботам. — О прежних временах, в частности… Знаете, я тут пока лежал у вас, много чего передумать успел. В том числе и заваруху, в которой оказался. Тоже, знаете ли, заметил некие странности в окружающей действительности, будто бы… на запах эти странности чую. Но теперь вы в открытую, доселе молчав, начинаете говорить о каких-то прежних временах. Может, вы про советскую власть?
— Да коли была бы советская власть-то ныне, я был бы счастлив, Витёк. Но советская власть отошла в такое недосягаемое прошлое, что ужо и не вспоминается-то вовсе. Нет, сынок, сейчас я толкую о другом.
Смятение на лице Петра Васильевича меня поражало более, нежели реабилитация в подвале и отказ со стороны старика вызывать помощь получше его дедовских ухаживаний. Я уселся на койке, затребовал сигарету и раскурил ее. Сизый и удушливый дым «Примы» начал собираться под прокопченным потолком облачком, облачко то нехотя плыло в сторону дверного проема, чтобы затем исчезнуть навсегда где-то в катакомбах под школой.
Я знал, что моя «палата» находится в том же районе, где и моя квартира, шутки ради или же по злому умыслу непонятно кого занятая непонятно кем. Без внимания оставлять данный вопрос я никак не собирался, уже строил в уме разговор с участковым, прокурорами, судьями, адвокатами. Ну, я тебя посажу, гнида черноокая! Я тебя упеку куда надо! Будешь сидеть там долго и счастливо за то, что прострелил мне бок. Долго и счастливо, гнида! Захотелось поселиться на чужой жилплощади — поселишься. Только не на моей, а на государственной…
До сих пор терзали сомнения, что предпринять в отношении старика Галина. Явного зла он мне, конечно, не делал, но отказ вызвать «скорую» или ментов — серьезная вещь. Ведь я мог же и умереть в этом распроклятом подвале, да и непонятная история с квартирой…
Будь проклято все на свете, мать твою!.. Я ничего не могу понять… Мысли как будто вареные, еле-еле копошатся в черепе, и нужных идей все не возникает…
И этот запах…
Я давно заметил странный запах, присутствующий в подвале, но явно ему не принадлежащий. Очень трудно, знаете ли, описать запах чего-то, что ты не знаешь, никогда не видел и даже никогда не слышал о чем. Запах то ли фиалок с паленой резиной, то ли… копченого мяса. Звучит странно: как это фиалки, пусть и с резиной, могут пахнуть словно копченое мясо, но вот именно так мне и представлялся этот непонятный аромат. Однажды я спросил у Петра Васильевича, чем же так пахнет в подвале. Он ничего не ответил, как обычно. Он редко отвечал на мои вопросы вообще, а на вопросы, касающиеся внешнего мира — и подавно.
Полчаса спустя я понял, что это был за запах…
— Ладно, как бы там ни было, мне пора. Спасибо, Василич, что не дал подохнуть. Я не забуду этого, старик.
Галин сильнее сдвинул густые брови, так что они стали смотреться единой полоской от левого виска до правого. Молча наблюдал он, как я поднялся с койки, поморщился от стреляющей боли в боку, как натянул куртку на исхудавшие за последнее время плечи. Как обулся в отчищенные от грязи кроссовки, местами уже рваные, выцветшие, словно кроссовкам было, по меньшей мере, лет пять.
— Перед тем, как ты уйдешь, я хочу кое-что тебе показать, Витёк.
Старик отечески помог застегнуть куртку, проверил, не забыл ли я чего, и первым вышел из комнаты. По сухому, чистому почти подвалу школы мы двинулись к выходу. Массивная железная дверь тихо скрипнула, отворилась, впуская холодный воздух.
Я широко раздул ноздри, вдыхая подзабытый уже осенний мороз. На улице царила ночь, темная, непроглядная, чуждая электрическому свету. Такая ночь может быть только на окраинах городов, в никому не нужных спальных кварталах. В центре ночь иная…
— Иди за мной.
Петр Васильевич потянул мой рукав, увлекая в сторону. Мы обошли трехэтажную коробку школы, довольно обшарпанную, будто бы заброшенную. Затем — железная лесенка прямо на крышу школы. Я повернул голову туда, куда всмотрелся старик, и…
— Вот что я хотел тебе рассказать-то, Витёк, — дрожащим голосом произнес Петр Васильевич. — Вот что хотел показать-то…
Наверное, прошло минут пять, прежде чем я смог нормально думать. До этого срока мысли будто оборвались в голове, будто выключил их кто-то. Ведь картина, представшая перед моим взором, была не просто удручающей или кошмарной. Она была невозможной!
С крыши школы хорошо просматривались городские кварталы чуть ли не до самого горизонта. Поначалу я не мог понять, как такое возможно, ведь школа невысока. Потом до меня дошло… Однако же прежде я заметил не горизонт, а первый план, на котором слева и справа царил хаос разрушений. Панельные многоэтажки стояли мертвыми скалами, частично обрушившиеся, частично скособоченные, готовые вот-вот развалиться под собственным весом. Луна, дико кричащая из-за рваных белесых облаков, иногда бросала достаточно света, чтобы я мог как следует разглядеть пустые глазницы окон, а там, где еще остались стекла — сверкающие яростно и злобно. Где-то из обгрызенных стен торчали скрюченные пальцы арматуры, груды бетонных обломков, кое-где припорошенные легким снежком, застывшими навеки волнами извивались от здания к зданию. Взлетающие до небес полуразрушенные дома, как остовы исполинских кораблей, нависли надо мною, над стариком, сочувственно щурящим глаза, над школой, непонятно как уцелевшей в море руин. В искореженных водопроводных трубах, тут и там «проросших» бамбуковыми зарослями, подвывал ветер.
Куда не переводил я взгляд, везде натыкались глаза на одно и то же, внешне, может, и различное, но абсолютно одинаковое по внутреннему содержанию, по смыслу. Разрушенные многоэтажные дома, некогда заселенные людьми термитники, чудом не обрушившиеся полностью; крошево бетона и кирпича, стекла и пластика, металла и дерева — остатки жилых квартир, ставшие могилой для своих обитателей; белесые снежные шапки на кучах обломков, испещренные рытвинами, впадинами, котлованами, все той же арматурой; ворохи бумаг, забитые ветрами под плиты и в ложбинки между курганами бетона… Везде — руины, руины, руины… Не квартал, не район — город стал одним огромным кладбищем техногенной цивилизации, раскопанными зачем-то Помпеями двадцать первого века. Город перестал существовать.
А на заднем плане, в проеме между слепыми зданиями отлично просматривалось пространство на несколько километров вперед. Там, вдали, горело зарево электрических фонарей, по небу, будто руки великанов, двигались белые лучи прожекторов, оттуда продолжало тянут жизнью…
Тут-то и непонятный запах для меня стал понятным. Я ошибся в ассоциациях, так пахнут не фиалки с горелой резиной и не копченое мясо. Так пахнет смерть…
Мысли еще не обрели направленность, вообще не зародились в сознании, но голос мой хрипло произнес, пожалуй, самое подходящее моменту и русскому характеру слово:
— Пиздец…
Секунды текли томительно долго, пока я рассматривал невероятную картину разрушений. Еще ничего не предполагая, не думая, не соображая, я лишь смотрел, запечатляя навсегда в памяти этот чудовищный пейзаж, самый страшный из всех пейзажей, что может увидеть современный человек. Что стало причиной разрушений, я не знал; что там за прожектора на горизонте, я так же не знал; что делать далее — не знал…
И вдруг какая-то бомба взорвалась внутри меня. Кровь мгновенно вскипела, вяло текущее время подскочило и понеслось стремительным и бурным потоком. Щеки вспыхнули, глаза мигом увлажнились от подступившей влаги, хрип ярости исторгся из глотки. Я оголодавшим волком воззрился на Петра Васильевича, а потом бросился вперед, прямо на старика, завалил его на спину и, кажется, несколько раз ударил.
— Шутки шутить вздумал, да? — кричал я, не слыша собственного голоса. — Ты тоже, значит, шутник, да? Смешно тебе, да? Ну я покажу вам, что по-настоящему смешно!.. Покажу вам всем, ублюдки!..
Я не мог сказать, долго ли сидел поверх старика и истошно орал ему в лицо проклятия. Бил ли его — тоже не помню. Но, тем не менее, по прошествии какого-то времени я понял, что сижу там же, на крыше школы, обняв колени, и тихо поскуливаю. И слезы катятся по щекам, соленые, не горячие вовсе, а холодные. Сжимая и разжимая кулаки, я щипал себя за ноги, но не для того, чтобы проснуться, а для того, чтобы хоть как-то сбить напряжение моральное, перевести его в напряжение физическое. У некоторых людей ведь так: когда душа не способна более выносить потрясения жизни, мозг дает команду передать часть напряжения на тело, дабы боль телесная заменила боль душевную. Иначе можно и с ума сойти.
Я не бился в припадках, убеждая себя в нереальности происходящего, потому что ясно осознавал совершеннейшую реальность оного. Потрясение от увиденного завладело мною надолго, основательно, так что не сразу услышал, что старик говорит мне. А он, оказывается, не спеша, размеренно, отделяя каждую фразу, каждое слово, каждый звук, рассказывал:
— Я наткнулся на тебя в водоотводе южнее этой школы. Сначала подумал, что ты очередной мертвец. Таких ныне-то повсюду гроздья. Но все же я решил убедиться, что ты мертв. Оказалось — жив!.. Я перетащил тебя сюда, в свое теперешнее жилище. Как мог обработал рану, перевязал, согрел. Ты очнулся не сразу, сначала-то бредил. Дня три бредил. Так что когда ты пришел в себя, я уже многое про тебя знал. Например, то, что некто выкинул тебя из поезда, и как потом ты оказался в гетто. Про квартиру-то и непонятного жильца в ней я тоже знал до твоего окончательного пробуждения. Но самое главное, Витя, я узнал только после того, когда ты очнулся. Поведав свою историю, ты внес в мою душу такую бурю эмоций, что, пожалуй-то, я до сих пор под впечатлением…
Я слушал старика вполуха, понимая и не понимая, что он говорит.
— Как такое могло произойти? — шептали посиневшие губы. — Ведь недавно все было нормально! Как же такое, черт возьми, могло произойти?
— Город-то пал давно, — после молчаливой паузы поведал Петр Васильевич. — Сегодня седьмой год, Витя. Уже седьмой год…
Слабо соображая, я все ж подсчитал нехитрые цифры.
— Это произошло год назад?..
— Семь лет назад, Витя, — уточнил старик. — Сейчас не две тысячи седьмой год, а две тысячи тринадцатый.
Я покачал головой:
— Не может этого быть!
— Это так, сынок, — уныло ответил Петр Васильевич. — В две тысячи шестом году город был разрушен, как и все остальные города на этой проклятой Богом планете.
Слезы иссякли. Я растер ладонью влажные дорожки на щеках, шмыгнул носом.
— Война? Ведь была война?
— Война, — подтвердил старик. — Самая страшная война из всех, что когда-либо гремели на Земле.
— Но с кем? С китайцами? Или с США?
Петр Васильевич снял со своих плеч толстое и теплое пальто, накинул поверх моих плеч. Затем присел рядом на корточки, всмотрелся в далекие лучи прожекторов, о чем-то подумал.
— Нет, Витя, то была не такая война.
Но с кем же, мать вашу, вы тогда воевали? Не с марсианами же?! Или все же с марсианами?..
— В первом веке нашей эры некто Иоанн Богослов пророчествовал о конце света, — глухо говорил Петр Васильевич, теребя пальцами тесемку вязок с поношенных штанов. — Его пророчество стало главной книгой Нового Завета, потому что описывало битву между Христом и антихристом, Страшный суд, тысячелетнее царство Божье. Иоанн Богослов многое поведал о конце света, что непременно настанет на Земле, коли род человеческий-то не воспрянет от губительного влияния зла. Род человеческий не воспрянул.
— Конец света?
— Вы, молодежь, привыкли называть его Армагеддоном или непосредственно Апокалипсисом, хотя данное слово переводится с греческого-то всего лишь как откровение.
— Конец света… — повторил я уже без вопросительной интонации. Истерика прошла, отступила до поры во глубину сибирской души. Я глубоко дышал, бессмысленно водил глазами по чернеющим остовам многоэтажек и внимал словам старика. Теперь я верил каждому слову Петра Васильевича, потому что иного выбора у меня все равно не было. — Конец света… Но что же произошло конкретно?
— Страшная война началась на Земле, и длилась она шесть недель ровно. За это время все города пали под натиском сначала демонических орд, а потом и под натиском ангелов…
Я медленно повернул голову и оценивающе посмотрел на старика. Тот казался вполне здоровым психически.
— Мне показалось, ты что-то сказал насчет демонических орд и ангелов…
— Тебе не показалось, Витя. Я сказал, что война началась с вторжения на Землю легионов Тьмы под предводительством Сатаны.
ГЛАВА 5
Город пал не сразу. Российским городам вообще повезло больше чем, скажем, американским мегаполисам, ведь основной удар сил Тьмы пришелся именно по территории Соединенных Штатов. Спустя два часа после начала демонического вторжения по всей Земле уже бушевали пожары войны, тревожные слухи поползли по тем регионам, которых еще не коснулось горе и разрушения. Прорыв инферно стал колоссальным и мощным, сметающим все на пути, разрушающим, убивающим. И почти мгновенным…
Сначала над городом ночное небо затянулось свинцовыми тучами. Перестали гореть редкие звезды, пробившиеся-таки сквозь панцирь выхлопного смога, исчезла бледно-желтая луна на горизонте. Никто из жителей мегаполиса не придал особого значения внезапно и как будто бы по мановению волшебной палочки налетевшим тучам, разве что пожурили в очередной раз метеослужбы, обещавшие чистое небо и назавтра без осадков. Почти никто не заметил, что тучи появились не так, как они обычно появляются, прибегая из-за далекого горизонта. Тучи образовались повсеместно, заменив собою ясное небо, как будто опустились к поверхности из космических просторов, зависли огромным блином над землею; тучи полностью сокрыли землю, как плотное одеяло; тучи бурлили и клокотали как первородный кисель биологической жизни, с каждой минутой становясь все сильнее, массивнее и грознее. Они никуда не двигались, если говорить о едином векторе движения, но вместе с тем находились в постоянном хаотическом движении, как движутся взвешенные в жидкости броуновские частицы. Если бы люди, живущие в городе, придали значение такому, мягко говоря, странному природному явлению, как внезапная подмена чистого неба грозными тучами… Если бы. Вероятно, кто-то и уцелел бы из них, этих беспечных, невинных в общем-то в большинстве своем горожан. Но люди плевать хотели на небо, потому что разучились смотреть на него, замечать что-либо на нем. К сожалению, век индустриализации, компьютеризации, кибернетизации и прочих…заций отобрал у человечества источник вдохновения и надежды, радости и любви, мечтаний и плодотворных дум. Отобрал небо. Никто больше не смотрит вверх ради того, чтобы просто посмотреть на небо. Смотрят, чтобы определить погоду, чтобы разглядеть ревущий двигателями реактивный лайнер; иногда, правда, и просто так смотрят, но ничего не видят. Ведь смотреть на небо надо не только глазами, но всем существом! Падение метеора, полет птицы, дуновение ветра, таинственное движение звезд… красноватый бог войны Марс и серебристая богиня любви Венера; такая далекая и такая близкая Луна с морями и кратерами; ослепительно сияющее Солнце, дающее жизнь всему. Загадочные рисунки созвездий, шелковые полотна перистых облаков, добродушные облака кучевые. Пространство, свобода, ощущение полета, падения в бездонный воздушный океан.
Небо… Одна из немногих ценностей жизни после самой жизни. Забери у птицы небо, и она зачахнет, захиреет, погибнет в конце концов. Забери небо у цветка, и он повесит свою благоухающую голову, загрустит, склонится к самой почве и тоже заснет навсегда. Забери небо у человека, и он более никогда не ощутит себя по-настоящему живым… Оно вдохновляет художника и поэта, писателя и инженера, певца и музыканта. Пожалуй, нет более во всей вселенной подобного источника вдохновения, своеобразного рога изобилия для мыслей, идей и фантазий.
Как много можно увидеть на небе. И зимой, и летом, и ночью, и днем. Можно — если постараться. Притом большая часть увиденного регистрируется вовсе не глазами. Небо с радостью дает ощущение умиротворения и покоя даже тогда, когда все из рук вон плохо, когда жизнь не клеится и хочется плюнуть на все, уйти… Но задерешь голову, всмотришься в необъятную синеву, сольешься на мгновение с океаном безграничности и свободы — и проблемы отступают на второй план. Перестаешь жалеть себя и заниматься самобичеванием, ведь ничто не сравнится по важности и красоте с даром жизни, со счастьем ощутить себя живым. Человек в стремительном беге от роддома до могилы, в головокружительном существовании нынешнего времени забывает, что все еще жив, а не мертв. Человек часто перестает чувствовать себя живым существом, наделенным, помимо жизни, еще и разумом. А ведь это чертовски опасно — забыть, что ты живой. Смертельно опасно…
Небо же всегда напомнит тебе, что ты все еще жив. Пока ты можешь видеть небо, ты жив…
Особенно красив небосвод в часы природных представлений. И самое красивое представление — это гроза. Некоторые боятся грозы, однако то лишнее. Ведь природа не может быть жестокой или злой, страшной или беспощадной. Природа просто есть, и все.
Но нынешняя гроза, нависшая над городом в молчаливом ожидании чего-то страшного, воистину зла и беспощадна. Ее приближение почувствовали только лишь животные, пожалуй: домашние и дико живущие в каменных джунглях. Птицы поспешили покинуть уютные ветви парковых деревьев, облюбованные и обильно покрытые пометом крыши и чердаки. Грязные псы, поскуливая и поджимая взлохмаченные хвосты, стаями побежали на юг, гонимые инстинктами самосохранения. Облезлые коты и кошки короткими перебежками устремились вослед своим собратьям по фауне, но врагам по жизни. Подземные коммуникации наводнили орды обычно прожорливых и оттого агрессивных, но сейчас полоумных от страха крыс; их противный пронзительный визг можно было слышать у любого водостока на проезжей части, у любого неплотно закрытого канализационного люка, в любой ветке метрополитена. Каждая живая тварь, не обремененная разумом, бросилась наутек.
Меньше повезло живности домашней. Завывания, бросание на двери и окна, царапание косяков и хозяйских ног приводили разве что к тому, что сердобольные хозяева навешивали своим любимцам тумаков, пинков и подзатыльников, шикали, ругали матом и замахивались вениками. Совсем немногие догадались выпустить питомцев на волю; человек всегда хотел понять язык зверей, но не делал ничего, чтобы научиться тому.
Когда ударила первая молния, город покинули все животные, способные это сделать. Когда же первый раскат грома тяжело и грозно пробасил под кипящими тучами, началось вторжение. Горожане еще не знали о нем, особо чувствительные что-то чувствовали, но плевать хотели на внезапную тревогу. Подумаешь — гроза в ноябре. Природа может выкинуть и не такой финт, и не так изумить привыкшего к чудесам человека. Взять хотя бы недавние повсеместные наводнения в Европе, никогда не имевшие прецедента. Или целый гарем разрушительных тайфунов над Северной Америкой.
Еще бы человек, разучившийся смотреть на небо, будет прислушиваться к безошибочно работающему, уникальному механизму-радару собственных инстинктов…
Приближение бури было очевидным, но отчего-то незамеченным. Воздух стоял совершенно неподвижно, насколько неподвижно стоит вода в стакане. Воздух был тяжелым, плохо проводящим звук, он вызывал постоянное чувство нехватки кислорода. Его монолитное спокойствие обволокло ветви деревьев, как смола обволакивает заливаемое натуралистом насекомое. Даже автомобили то ли намеренно старались, то ли просто не могли особо набирать скорость при движении по улицам.
Затишье перед бурей — вот что это такое. Последнее затишье перед последней бурей…
Зло пришло с севера, из лиственных лесов, сбросивших свою листву на зимний период. Зло бурлило потоками лавы, перло напролом, пожирало все, что могло пожрать. Зло еще безликое, еще непонятое, неосознанное людьми, двигалось сквозь небольшие дачные поселки, сквозь элитные городки, сквозь разбросанные повсюду мелкие фермы, фабрики и объекты гигантской инфраструктуры. Под покровом темноты Зло продвигалось вперед, совершенно не встречая сопротивления. Ибо некому было сопротивляться в столь поздний час, да и не знал еще никто, как именно можно преградить путь нашествию Зла.
Когда тучи озарились второй, третьей и многочисленными последующими вспышками электрических разрядов, когда чуть ли не единственным звуком стал оглушающий рев грома, в пригороде уже шла резня. В пригороде этого мегаполиса, в пригородах других мегаполисов; армии Тьмы прорвались сразу во многих местах Земли, нахлынули подобно холодной глубинной воде при смертельном погружении подводной лодки; несметные полчища врагов сметали переборку за переборкой, район за районом, улицу за улицей; не в силах сдержать давление инферно, человеческие селения сминались. Не бой, не сражение, не осада, а именно резня началась повсюду. Орды кошмарных существ, будто сошедшие с экранов апокалиптических фильмов, врывались в дома, крушили на своем пути мебель и прочую домашнюю утварь, убивали спящих и не спящих, проснувшихся и хотевших отойти ко сну. Стариков и детей, мужчин и женщин. Даже домашних животных. Демоны истребляли человеческое население беспощадно, жестоко и кроваво, с мрачным упоением, с вопящим ликованием. С горящими адским пламенем глазами, испускающими клубы зеленого тумана. Откуда появились они, эти бесовские существа? Из Ада. Из Яугона, как издревле нарекли Ад. Из Преисподней. Из Царства беспощадного Аида. Они вылезали из-под земли, из канализационных колодцев, из глубоких и темных подвалов, из погребов и карьеров. Орды их двигались на город со стороны северных лесов. Стаи летучих тварей носились под тучами и разрывали на куски тех, кто успевал с криками покинуть свои жилища.
Город, центральная его часть, еще спал, ел, веселился, грустил — продолжал свой обычный дневной распорядок, когда в пригороде свирепствовало зло.
Библейский Конец света наступил. Пробили небесные хронометры, отсчитывающие часы со времен сотворения, разнеслась над сушей и морем последняя песнь небесных колоколов, объявляя пришествие всадников Апокалипсиса. Не фантазия, не бред умалишенного, не сон, но реальность…
Некоторое время спустя оборвались телефоны силовых и медицинских служб. Шквал звонков вывел из строя новейшие цифровые АТС, но перед этим многочисленные истерические крики жителей ясно сообщили органам защиты правопорядка: происходит что-то неладное. Очень неладное. Что-то, схожее, судя по отрывистым репликам и воплям, с началом ядерной войны.
Или пришествием Судного Дня.
Все силовые службы города были мгновенно подняты по общей тревоге. Даже заготовленные на случай больших массовых беспорядков милицейские броневики заворчали дизелями, выкатились на ярко освещенные улицы и помчались на сигнал бедствия к северным окраинам. Вечные пробки на проспектах огибали по встречным полосам, по пешеходным тротуарам, по парковым аллеям; одурманенные спешкой и адреналином милиционеры неслись непонятно зачем на север, никто не говорил им, что именно там произошло и почему ныне по всем крупным и мелким транспортным артериям одновременно движутся такие большие милицейские силы. БТРы отдельной мотострелковой роты ППС Северного округа города колонной двигались по трамвайным путям, а замечающие их водители автомобилей, стоящие в пробках, да прохожие на улицах гадали, что бы это могло значить. Никто не задумывался о начале войны, никто не задумывался о государственном перевороте или о чем-то подобном. Привыкшие ко всему горожане с мимолетным интересом провожали взглядом броневики, перешучивались и тут же забывали напрочь об увиденном, вновь погружаясь в обыденную жизнь рядового гражданина.
Даже когда прямо сквозь город двинулись колонны танков, появляющиеся на улицах разве что в День Победы, горожане не заволновались. Мало ли что взбредет в голову генералам-самодурам. Даже если в стране очередной переворот, что с того? Хуже ведь все равно не будет…
А танки мчались по проспектам, обгоняли автомобили, ревели двигателями и грозно лязгали траками по размеченному асфальту. Экипажи танков, как и экипажи ушедших вперед милицейских патрулей, не знали, что происходит, зачем гусеничные монстры движутся прямо по жилым кварталам на север. Но не прошло и десяти минут, как всем все стало ясно. Относительно ясно, конечно же…
Промышленные зоны Северного округа быстро превратились в зону боевых действий. Бойцы спецназа палили наугад в неясные тени, мелькающие в удушливых клубах дыма, рычащие броневики носились по переулкам, стрекотали пулеметами, а вослед им ползли хищные танки, повременившие до поры использовать главные орудия. Первые минуты боя никто из бойцов не знал, с кем и по какой причине сражается. А когда стало ясно, спецназ плюнул на предостережение командиров не открывать огонь, не забывать, что вокруг — населенные районы города. Спецназ одурел, палил направо и налево во все, что движется либо просто мерещится в дыме.
Бронетранспортеры и армейские танки — единственные на четвертый час боев машины — сносили на своем пути автомобили и какие-то непонятные завалы, хрустели колесами по стеклянному крошеву, без тени смущения переезжали по телам людей и ужасных существ и постоянно в кого-то стреляли. Стрелки на пулеметах при полной боевой защите истекали потом от напряжения, страх они перестали чувствовать уже давно. Многие из бойцов предпочли погрузиться в состояние некоей прострации, когда сохраняется способность четко выполнять приказы и истреблять чудовищ, но пропадает эмоциональный фон и желание анализировать. В моменты крайнего физического и психологического стресса мозг отключает все, что мешает выполнению единственной задачи любого живого существа — выжить во что бы то ни стало.
Давно исчезло централизованное командование, патрули милиции и армейские отделения действовали самостоятельно, без согласования. Нередко бойцы ОМОНа вступали в перестрелку с пехотинцами, сдуру совершенно позабыв, что враг — истинный враг, напавший на город — не использует огнестрельное оружие. Быстро бои перешли и в другие округа, в другие районы города, достигли центральных улиц и проспектов. С расположенных неподалеку военных баз спешно подтягивались дополнительные армейские подразделения, была поставлена на ноги вся милиция, полиция и иные структуры, способные отстреливаться от врага. Очень скоро бойцы поняли, что ведут битву не за спасение горожан, а за удержание позиций. Дома, многоэтажные высотки, битком наполненные жителями, впавшими в жуткий ужас от творящихся на улицах дел, нещадно обстреливались танками и налетевшей откуда-то вертолетной группой. Зачем, по какому приказу, ради чего солдаты вели огонь по жилым массивам, никто так и не узнает.
Горожан даже не пытались эвакуировать. Во всяком случае — централизованно. Пожарные расчеты и медицинские бригады, с ревом сирен носящиеся вперемежку с танками и бронетранспортерами, пытались увезти прочь хотя бы кого-то. Обезумевшие от паники и стрельбы жители метались по дворам и дорогам, сотнями гибли под колесами, под пулями бойцов, лишь немногие сохранили способность мыслить и самостоятельно пытались эвакуироваться подальше от горящих кварталов. Через четыре с половиной часа у всех на устах было лишь одно слово: «война». Но еще немногие, очень немногие знали, с кем же ведутся бои. Львиная доля очевидцев и участников сражения считала, что на город напали финны. Кто пустил такой нелепый слух, тоже останется вечной тайной.
Практически весь Северный округ вскоре превратился в один огромный пожар. Там все еще шли бои, там все еще носились ошалевшие, напрочь безумные жители, но округ считался проигранным. Уцелевшие армейские части старались отойти на юг, под прикрытие начавшей свою работу артиллерии…
Залп реактивных установок превратил кварталы в настоящую, неподдельную Преисподнюю. Зачем? Кто отдал приказ? Как могли солдаты стрелять по жилым массивам? Миллион вопросов останется без ответов после войны, лишь начинающейся ныне. Гудящие винтами вертолеты помчались разведывать местность обстрелянных зон, следом вновь двинулись в наступление танковые подразделения и пехота под прикрытием БТРов. Ни о чем не думающие, впавшие во власть битвы солдаты шли уничтожать ненавистных уже финнов…
Спустя сутки бои в городе прекратились. Стало кристально четко ясно: ни финны, ни кто бы то ни было из ближайших соседей России не причем. По городу поползли страшные слухи о демонах, пришедших прямиком из Преисподней, и слухи регулярно подтверждались появлением странных существ то в одном, то в другом районе города. Так же стало известно, что фантасмагория творится не только здесь, но и в других городах, странах, на других континентах.
Тревожное сообщение принесло весть о том, что между Индией и Пакистаном вспыхнул конфликт, повлекший за собой применение ядерного оружия. Затем люди узнали, что российские корабли атаковали тихоокеанское побережье США крылатыми ракетами. С ядерным зарядом. Война набирала обороты, чудовищный маховик вращался все быстрее и быстрее, и вот уже баллистические межконтинентальные ракеты «Тополь» накрыли ядерными грибами Пхеньян и Пекин. Россия вступила в войну с Китаем.
Мало кто из россиян к концу первой недели после вторжения инферно знал об истинном положении дел в мире. Мало кто догадывался, что десятки стран по роковому стечению обстоятельств оказались втянутыми в войну, глобальную и разрушительную.
И никто до сих пор не знает, чьи именно ракеты ударили по территориям России, по крупнейшим городам, сметая в ядерном вихре миллионы людей…
ГЛАВА 6
Сатана? Дьявол? Люцифер?
Имена главного демона, Аида, властелина подземного царства мертвых, царства ужаса и расплаты за грехи жизни. В него кто-то верит, кто-то не верит, как и в Господа Бога. И это дело каждого: верить или же нет. Религия, вера, оплот человеческой души не может быть навязанной, выбитой из-под палки, она лишь духовный путь ищущего, стремящегося познать и уразуметь. С момента рождения человек получает единственное самое ценное и неотъемлемое право своей жизни: право выбора. Не рок, не пресловутое стечение обстоятельств, не фортуна и не высшие божественные силы творят судьбу человека. Нет. Он сам ее творит, сам. Собственными словами, поступками, действиями, даже мыслями. Он выбирает из двух зол, из трех дорог, из миллионов и миллионов возможных вариантов лишь тот единственный, который считает нужным, необходимым, верным. С самого рождения это право закреплено за человеком, как факт его существования. И никто, даже Бог, не должен лишать сего права. Ибо свобода деяния, мысли и чувства — высшее благо.
Когда человек по-настоящему свободен, он не станет творить зла. Свободная душа устремится в сферу созидания и творчества, воспрянет голосами песен и звонкими руладами мелодий, возвысится на недосягаемые небесные высоты и в свободном, стремительном полете будет гнаться за горизонтом, зная, что никогда ей не догнать горизонт, но радуясь тому. Свободная мысль выберет своей дорогой познание и совершенствование, пытливый разум, не принимающий лишь созерцания, заглянет в самую суть вещей, в глубокие колодцы тайн природы, и, не найдя достаточных ответов, заглянет еще глубже. Деяние же, ведомое парящей в океане свободы души и жаждущего информации разума не может быть злым, разрушительным, негативным. Да, если разум лишить связи с душой, то последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Наоборот — тоже. Разум без души — это вивисектор Моро, не осознающий зла в своих деяниях, ибо не принимающий само понятие «зло». Душа без разума — вздыхающий Нарцисс, зациклившийся на круговой программе самосозерцания. Лишь в прочной связке, в гармонии душа и разум способны воистину творить чудеса, ведь изначально они чисты, непорочны и свободны.
Если ограничить свободу человека, он станет творить зло. Лишь в этом единственном случае человек творит зло.
Поэтому религия, вопиющая о добре и справедливости, не может ограничивать человеческой свободы выбора, не может навязывать самую себя душе и разуму. Не может и не должна. Религия из-под палки — это религия мертвецов. Непонятно мне, как можно рассуждать о дарованной свыше свободе, тут же рассекая мечом предыдущие построения заповедями и запретами; как можно порицать любовь духовную и телесную, ведь то не зло и порок есть, а созидающая светлая сила. Зло порождает зло, гласит древняя поговорка. Но мне кажется, что зло порождается ограничением первородной, принадлежащей тебе по праву рождения свободой.
Я не верил в Бога ни раньше, ни сейчас. Демоны, исчадия Ада, кошмарные твари, выползшие из преисподней, как разбегаются тараканы и разлетаются жирные мухи от потревоженной зловонной мусорной кучи, были для меня лишь метафорой, образным выражением пожилого человека, набожного, на шее которого висит серебряное святое распятие. Логика проста, как линия в школьной тетради: раз нет Бога, то нет и Дьявола, а раз нет Дьявола, то нет никакой Преисподней, раз нет Преисподней, то неоткуда взяться чертям и бесам, которых, впрочем, все равно нет также. Петр Васильевич может верить — для него все эти метафизические студни не менее реальны, чем я, сидящий напротив, пытающийся размышлять о бытие, хмурящий лоб от натуги и вновь давшей о себе знать боли в простреленном теле. Его слова убедительны, ведь он видел их сам, видел этих демонов, за шесть недель превративших Землю в пылающий и бурлящий котел смерти, натравивших брата на брата, государство на государство, народ на народ. Он видел их, виновников разрушений и хаоса, видел в образе мифических, апокалиптических существ.
Он видел то, что хотел видеть.
Я не могу принять рассказ о прорыве некоего инферно, что по-английски, по-немецки и по-итальянски означает одно: Преисподняя. И не потому даже, что я нерелигиозный человек, атеист по образу жизни, даже не крещеный. А потому, что мир, доставшийся мне, как хотелось бы думать, вместе со свободой, мир сей слишком скучен, банален и обыден. Даже война, пускай глобальная — не верх моей фантазии, а фантазия у меня скудна и фактически безынициативна. Пресный вкус имеет жизнь на Земле, в этой забытой всеми богами Универсума реальности; пресный вкус и цветовую палитру лишь из серых оттенков имеет все, окружавшее меня до той минуты в метрополитене. Странный человек с бездонными черными омутами глаз, с тянущимися ко мне прядями лохматых волос, с непонятным желанием выкинуть меня из поезда — вот первое «чудо», что довелось мне увидеть за свои двадцать четыре года бренности. А ведь сколько нелепых слухов плодится, сколько ничем не доказанных событий якобы творится рядом со мной, совсем близко, настолько близко, что, кажется, поверни голову, смести взгляд в сторону, и ты уже увидишь зависший в нескольких метрах над землей НЛО, а дальше, если присмотреться, ты заметишь в небе стаю не людей, но крылатых ангелов, а в ближайшем парковом пруду заплещется прекрасная русалка. Очень нелегко дается принятие горькой правды: чудес не бывает. Еще будучи ребенком человек осознает это, черствеет, теряет блеск глаз, становится такой же серостью, как окружающее его пространство.
Но парящая под облаками душа противится отсутствию чудес. Душа жаждет переживаний, ранее непознанных. Свою жажду выказывает и разум, отягощенный лишь молчаливым созерцанием. И человек отправляется на поиски чудес. Он находит молекулу вещества, вертит ее и крутит так и сяк, пораженный собственной находкой, но то расценивает лишь как веху на пути к чуду, как километровый столбик, проскочивший вдруг мимо бегущего по шоссе автомобиля. Значит, путь не кончается, значит далее, за теми холмами, за горизонтом — истинное чудо! И вот молекула распадается на атомы, поразительные по своему строению, возбуждающие еще большую жажду познания. Атомы в хороводе энергии открывают человеку свое строение, субатомные частицы, настолько ничтожные, что регистрировать их могут лишь сверхсложные приборы и установки. Субатомные частицы — это последний километровый столбик на обочине? Разве? Нет же, ведь дорога все еще стелется под колесами автомобиля, все еще поют шины песню с заманчивыми, трогающими тончайшие струнки души словами! Субатомные частицы распадаются на составляющие, постигнут новый уровень мироздания, проделана колоссальная работа!
Но нет чуда. По-прежнему нет. Для Леонардо да Винчи, великого изобретателя, чрезвычайного искателя чуда субатомные частицы и слагающие их кирпичики — не чудо, а ведь да Винчи жил давным-давно, когда во многих частях света горение пороха было верхом волшебства. Дикарь африканского племени, затерянного в джунглях, расценивает летящий низко самолет как божество или его проделки. Да, для дикаря самолет есть чудо, тут же обернувшееся притчей во языцех. Но для создателей самолета, для инженеров и рабочих — нет.
И ползают вспотевшие, не приспособленные для выживания в амазонских лесах и азиатских пустынях археологи. Раскапывают погребенные Везувием легендарные Помпеи, пытаются отыскать не менее легендарную Трою, трясутся от счастья, нежно сдувая пыль времен с глиняных черепков и костяных наконечников для стрел. Корпят над расшифровкой древних манускриптов, над постижением сложнейших систем иероглифов и клинописи, тратят всю свою жизнь лишь для ответа на единственный вопрос: ну есть ли все же чудо в этом пресном мире? Ныне нет чудес, так быть может, они бывали раньше? Что это за странный аппарат с сидящим внутри человеком на иероглифах ацтеков? Скафандр! Да, нас посещали пришельцы!
Пришельцы… Человек хочет спросить и у них, есть ли чудеса во вселенной. И слушает, слушает он космос днями и ночами, сканирует небо на всех доступных для сканирования частотах и диапазонах, во всех доступных режимах и объемах. Всматривается в холодный свет далеких звезд, в мертвые, погаснувшие давным-давно галактики, все еще горящие для землян, лишь бы отыскать в безграничной пустоте, не поддающейся даже мысленному охвату, братьев по разуму. Мнимой надеждой болеет человек, что уж они-то нам расскажут о чудесах…
Живая клетка — чем не чудо? Ничем. Лишь банальная совокупность органелл. Но посмотрите: в ядре клетки различимы ниточки хромосом! Геном, расшифровка генома, попытка создать… сверхчеловека? Клона? Ну, разве что по ходу дела, так сказать. А по-настоящему, это попытка опять-таки наткнуться на что-то расчудесное, волшебное, яркое и цветное, способное раскрасить серость и скукоту реальности.
Творцы от искусства — художники, музыканты, поэты, писатели и иже с ними — лезут туда же, ступают на ту же дорогу, видят те же километровые столбики и прутся, прутся, прутся к далекому горизонту, постоянно убегающему, упрямому, неподвластному словам и чувствам, но оттого еще более заманчивому. Они рисуют чудеса в своих фантазиях, передают их через картины, мелодии, лирику и книги народу, но прекрасно понимают, что то — всего лишь фантазии. Сие не есть чудо.
Значит, чудо за горизонтом. Надо только догнать его, этот горизонт, вечно ускользающий…
Вот почему я не верю ни в каких демонов. Слишком все было бы просто, возьмись да выскочи демоны из Преисподней как черти из табакерок… Каламбурно, зато по теме.
Петр Васильевич кажется вполне нормальным человеком, но кто знает, как война повлияла на него. Демоны, ангелы, кара небесная и прочие паранормальные явления могут подождать. Мне не так уж и интересно знать, кто именно натворил по всей, судя по всему, Земле кучу дел. Прежде надо выяснить, почему я не помню никакой войны, никакого апокалипсиса и Страшного суда, а помню лишь метро, гетто и выстрел.
Утром я отправился на работу как обычно, в половине девятого. В пять вечера того же дня покинул рабочее место и направил стопы домой. Спустя несколько часов я добрался-таки до дома, но обнаружил в собственной квартире семейку мне неизвестную, да к тому же схлопотал картечью в пузо. И в импровизированном лазарете под школой я провалялся от силы недели две. А тут — шесть недель!
Старик все еще ведал мне о катаклизмах, о каре небесной и кровопролитных боях хрен знает кого хрен знает с кем, но я перебил его.
— Послушайте, Василич, по вашему рассказу выходит, что война шла около шести недель. Глобальная война, в смысле, принесшая все эти разрушения. — Я помолчал, формулируя продолжение вопроса. — Думаю, можно смело приплюсовать еще полгода после войны, и мы имеем в итоге время нынешнее. То есть текущую минуту. Условно, конечно, Петр Василич, условно… Так вот. Как так получилось, что я, промаявшись в вашей светелке пару недель, одновременно провел там же минимум шесть месяцев? Парадокс, не парадокс, но вопрос справедливый, вы не находите?
Петр Васильевич пожевал губами, коротко склонил голову набок, как бы говоря, что вопрос действительно справедливый, а затем ответил:
— Тебя я нашел пару недель тому назад.
— Но пару недель тому назад плюс один день я был здоров и жил нормальной жизнью! — Я решил, что старик не понял сути моего вопроса, и оттого немного вспылил. — Пару недель тому назад никакая война еще не случилась! Вы говорите, что сейчас тринадцатый год третьего тысячелетия, но где же тогда я был целых семь лет? На небесах?
В этот раз Петр Васильевич отвел глаза, посидел минуту, чрезвычайно увлеченный разглядыванием мозолей на шершавых ладонях.
— Я могу представить, как тебе сложно-то сопоставить цифры и факты, сынок. Но я ничего не придумываю, не пытаюсь ввести тебя в заблуждение! У меня ты провел не больше двух недель после того, как я наткнулся на твое едва ли живое тело в водоотводном канале. Где ты пробыл семь лет, я не знаю.
Старик не врал, на самом деле не имел желания вводить меня в какое-либо заблуждение. Он и сам мало что понимал в создавшейся ситуации, не мог подобрать нужных слов, чтобы как-то взбодрить меня, объяснить, успокоить. Мы, как две постапокалиптические крысы, сидели в поношенных, местами рваных уже одеждах, и никто из нас двоих не в силах был разобраться совершенно ни в чем. Разве что в собственных мозолях.
— Получается, мне сейчас тридцать один, — вздохнул я как-то слишком шумно, одновременно погладив не щетину уже, но бороду на подбородке.
Внезапно налетел сильный порыв ветра, холодного, зимнего. Ветер завыл в десятках ржавых труб, в паутине рваных проводов и в пустых глазницах окон. Стало очень неуютно на крыше школы, даже страшно. Мы спустились вниз, вернулись в подвал, где по-прежнему было сухо и тепло, гораздо спокойнее, чем на поверхности. Петр Васильевич поставил жестяной чайник с выгнутым словно лебединая шея носиком на газовую горелку. Недолго поколдовал на полке с чайными принадлежностями, поставил на застеленный чистой клеенкой стол две железные эмалированные кружки и сахар, из сундука у стены достал сухари.
— Иногда встречаются люди, не помнящие прошлого, — начал старик. — Да, встречаются, и довольно-то часто. Обычно они рассказывают похожие истории о том, что некто или нечто попыталось убить их в довоенное время. А потом — как под лед. Ничего не помнят, даже имена свои с трудом вспоминают. Где были семь лет, что творили, каким образом выживали — ничего не известно. И такими людьми, Витя, занимаются специалисты, но не те психиатры, к которым ты, может, привык, а иного рода-то специалисты. Гуру, так сказать, духовные наставники охотников и сталкеров…
— Кого?
— Охотников и сталкеров.
— Это что за охотники и сталкеры такие?
— Об этом ты узнаешь позже, сынок, — поднял ладонь Петр Васильевич. — Я и сам мало что о них знаю, разве что они занимаются поиском всякой белиберды. Но вот что я могу сказать совершенно точно, так это тебе надо поговорить с таким гуру.
— О чем?
— О твоем прошлом. О том существе, в частности-то, которое выкинуло тебя из поезда.
— Думаете, они смогут что-то мне объяснить?
— Ну, смогут, не смогут, — развел старик руками, — но помогут тебе обязательно. Помогут найти хоть какое-то занятие, не дать подохнуть в этом кошмарном мире.
— И вы знакомы с такими… гуру?
— Лично я не знаком. Но я знаю хороших людей, которые могут доставить тебя по адресу.
Я задумался.
— Наверное, вы правы, Василич. Мне в самом деле стоит поговорить с этими вашими гуру.
Пока что я пребывал в том душевном равновесии, относительном, конечно, равновесии, которое приходит сразу после сильного шока. Но за состояние своей психики в дальнейшем я бы не ручался…
— Завтра на рассвете я приведу тебя к охотникам. А они уже доставят куда надо.
Глотнув обжигающего чая, я все ж поежился будто от холода. Оставалось гадать, что за охотники вскоре встретятся на моем жизненном пути, на кого или на что они охотятся и какими событиями сие обернется.
Чай оказался удивительно вкусным…
ГЛАВА 7
— Это тот самый?
На меня смотрели четыре пары глаз, заинтересованных лишь постольку поскольку. С минуту охотники оценивающе разглядывали забитое, убогое, мало что соображающее существо, скромно стоящее в сторонке, а затем перешли к обсуждению ближайших дел и забот, касающихся лишь их.
Существо же, которым являлся ваш покорный слуга, выхватывало из разговора обрывки фраз и пыталось что-то составить, более или менее логичное, о теме чужой беседы. Но ничего из того не получилось. Лишь косо смотрел я на оружие незнакомых людей, и в глубине души скребли кошки. В конце концов, четверка охотников во главе Петром Васильевичем подошла ко мне.
То были совершенно разные люди, эти охотники. Среди них выделялся здоровенный — косая сажень в плечах — блондин, небрежно перекинувший через плечо кажущийся игрушечным в его руках пулемет. Впрочем, то, что здоровяк является блондином, я заключил из-за светлой бороды, весьма непрофессионально остриженной, торчащей клочками на массивном подбородке и гранитных скулах. Голову здоровяка покрывала черная бандана. В одежде его преобладал непонятный материал, нечто вроде дубленой кожи, усеянный карманами, клеммами и металлическими вставками. Вместе с пулеметом здоровяк смотрелся оч-ч-чень устрашающе, буквально как робот-терминатор, но вот глаза «терминатора» светились не злостью и не агрессией, а спокойной, добродушной силой. Глаза словно принадлежали совершенно другому человеку, не молодому богатырю-убийце, а умудренному жизнью старцу, советчику всех нуждающихся и защитнику всех обездоленных.
По правую руку от богатыря стоял и надменно лыбился невысокий, чуть полноватый, с орлиным носом и такими же орлиными глазами, человек. Черные как смоль волосы выбивались из-под вязаной шапочки, на плече висел автомат, на бедрах — какие-то металлические штуковины, очевидно, приборы неизвестного мне назначения. В тонких губах охотника порхала изжеванная зубочистка, пальцы правой руки, перекинутой через матовое тело автомата, отбивали какой-то ритм. Одна бровь его была насмешливо поднята, поперек другой же красовался розовый рубец.
— Как звать? — спросил чернявый, обращаясь ко мне. Голос его оказался скрипуч и довольно-таки неприятен, как вначале почудилось.
— Меня? — смутился я, то и дело скашивая взгляд на оружие охотников.
Из всех возможных ответов я выбрал самый для минуты неподходящий, за что и поплатился тут же. Презрительно растянув губы, так что зубочистка едва ли не выпала изо рта, чернявый гаркнул:
— Нет, бл…дь, меня!
— Гоша! — прикрикнул третий член команды охотников.
Третий член команды охотников был девушкой. Симпатичной, стройной, не воплощением, не идеалом красоты в моем представлении, но все же достаточно милой. Немного неправильные черты ее лица добавляли лишнюю нотку обаяния, большие глаза, расставленные непривычно далеко друг от друга, сверкали зелеными огоньками. Светлые каштановые волосы были собраны на затылке в аккуратную косичку, ногти на пальцах острижены, но кокетливо выкрашены в алый цвет. В воротнике куртки, из-под которой выглядывала черная футболка сеточкой, я заметил рукояти небольших ножей для метания, еще два ножа ремнями крепились к упругим бедрам поверх плотной материи защитной раскраски.
— Цивилизация рухнула недавно, но люди успели-таки деградировать до уровня приматов, мать вашу!
— Гоша! Заткнись!
Судя по тону девушки, она была в четверке лидером. Может быть, не командиром этого весьма экстравагантного отделения охотников, но моральным лидером — бесспорно. Гоше ничего не осталось кроме как подчиниться требованию девушки и прикусить язык.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Витя… Виктор, — запнулся я.
— Меня зовут Ника, — представилась девушка. — Этот старый ворчун — Георгий Виссарионович. Можно просто Гоша…
— Кому можно, а кому, мать, не можно! — вставил Георгий Виссарионович, выплевывая зубочистку.
— …Это Молот, — кивнула в сторону здоровяка девушка. Затем указала на четвертого члена команды. — И Хакер.
Худой, в смешных очках, Хакер протянул костлявую руку. Я пожал ее.
— Очень пгиятно, — улыбнулся Хакер, обнажая жемчужные зубы. — Добго пожавовать в постапокавиптическое настоящее…
Из-за явного дефекта речи Хакера мне пришлось с полминуты переводить то, что он сказал.
Четверка хоть и состояла из разных людей, разных как по характеру, так и по внешности, но было в них нечто общее, общее окромя одежды цвета хаки, оружия и высоких утепленных ботинок. В глазах каждого охотника я отчетливо мог разглядеть отражение какого-то чувства, вероятнее всего — тоски, тоски пришедшей на смену ужасу и горечи пережитых потерь. Глаза их были живыми, но в то же время мертвыми, словно люди смирились с некоей горькой истиной, смирились с непреодолимостью вставших на их пути препятствий, но продолжают жить лишь по инерции, не ради чего-то конкретного, не ради перспектив…
— Значит, ты из тех придурков, которые не помнят, где прошлялись последние семь лет, — не просил, но констатировал Георгий Виссарионович, выуживая из нагрудного кармана новую зубочистку. — А старик Василич думает, что ты Энвиад…
— В словах пророчества говорится, что Энвиады будут спать семь лет, а затем проснутся и…
— Да знаю я, что там говорится! — крякнул чернявый. — Просто за последнее время слишком уж много лже-Энвиадов встречается. Прознают вот такие вот придурки, как этот, о пророчестве и его словах, да начинают свои, бл…дь, поганые игры в спасителей и мессий. Возись потом с каждым…
Мне оскорбления в свой адрес слушать было недосуг. Раньше-то, в прошлой, как видимо, уже жизни я никому не позволял безнаказанно оскорблять меня, так что сейчас где-то в груди всклокотал справедливый гнев. Я дерзко сказал:
— Я тебе не придурок, слышишь?!
Поднятая бровь Георгия Виссарионовича, в прошлом бывшего, наверное, мастером на каком-нибудь заводе (а может и наемным убийцей, поди разберись) медленно опустилась. Переставшая порхать из одного уголка рта в другой зубочистка заколыхалась в такт словам:
— Ну да, конечно, приятель, ты у нас не придурок. Но вот если ты решил поиграть со мной в свои темные игры, я тебя, мудака, пристрелю раньше, чем…
— Да успокойся ты! — воскликнула Ника. — Виктор, не обращай внимания на его оскорбления. Он постоянно на всех бузит, но делает это беззлобно. Просто такой вот противный человек…
— Экспгессивные выгажения, содегжащие в себе матегные свова, отгицатевно ввияют на биопове находящихся побвизости вудей! — со знанием дела доложил очкастый Хакер.
— Да пошел ты!.. — шикнул Георгий Виссарионович и погрузился в думы.
— Значит, ты, по словам Петра Васильевича, не помнишь, где был и что делал последние несколько лет, так? — вновь обратилась ко мне девушка.
Я кивнул.
— Что ж, — вздохнула она. — Ситуация такова, что мы обязаны сопроводить тебя до Виссена. Однако Гоша прав: если ты претворяешься, что ничего не помнишь, мы тебя убьем. Последнее время, знаешь ли, многие хотят правдами и неправдами попасть в Виссен, некоторые проходимцы даже объявляют себя Энвиадами.
Теперь я едва сглотнул плотный ком, вставший поперек горла. Девушка не шутила, прямо говоря о том, что пристрелит меня сразу, едва усомнится в том, что я… какой-то там Энвиад. Или поручит сие дело Гоше, а тот, не колеблясь, выполнит поручение и тут же забудет обо мне. Но ведь я в самом деле никакой не Энвиад! Я всего лишь бедняга, оказавшийся черт знает где и почему, неудачник, потерявший память, и не просто память, а семь лет жизни! Ведь в зеркале, висящем в обиталище Василича, я долго разглядывал собственное отражение и дивился тому, как получилось, что семь лет не отразились на моем лице. Я не постарел, говоря иначе. Не постарел ни на год!
— Ты уверен, что хочешь отнять наше время? — дав мне подумать, спросила Ника.
Я повторно сглотнул. Я не был ни в чем уверен, а в особенности в нужде куда-то отправляться с этими вооруженными людьми.
— Думаю, нет, — осторожно ответил я, помня про автоматы и пулемет Молота. Молящий взгляд метнулся в сторону Петра Васильевича.
— Ну что я вам говорил! — хмыкнул Гоша. — Давайте уже кончать с этим спектаклем! Нам надо до рассвета покинуть город.
Впрочем, никто не спешил досылать патрон в патронник и снимать свое оружие с предохранителя. Это уже само по себе меня обрадовало.
— Витёк, но ведь ты в самом деле ничего-то не помнишь! — положил руку мне на плечо Петр Васильевич. — Не бойся, эти люди не причинят тебе вреда!
— Но я никакой не Энвиад! — попытался я оправдать то, что отнял явно дорогое время у охотников. — Я даже не знаю, кто они такие, ваши Энвиады!
Все разом нахмурились. В конце концов, слово опять взяла девушка:
— Ладно, Василич, мы доставим его в Виссен. Все-таки я доверяю твоим словам, а он… он пусть успокоится. Даже если он и не Энвиад, думаю, нет смысла его убивать.
— Зато есть ох…енный смысл тащиться за тысячу миль ради какого-то барана! — взревел Георгий Виссарионович.
Этот низкорослый человек нравился мне все меньше и меньше. Вернее, гораздо правильней сказать, что Гоша мне не нравился все больше и больше. Такие, как он, вообще не могут нравиться людям, и непонятно даже, как с ним уживаются остальные охотники…
— Нам все равно уже пора возвращаться, — парировала Ника.
— Может, все-таки не стоит? — робко предложил я.
— Стоит, — не согласилась девушка. — Мы обязаны доставлять людей вроде тебя в Виссен.
— Но почему?! Вы хотя бы объясните, почему вы обязаны доставлять меня куда-то? И что это за место такое — Виссен!
— Поясним по дороге, — махнула Ника. — Хотя ты, Василич, мог бы ему рассказать…
Старик смущенно пожал плечами, а девушка развернулась и пошла прочь.
— Дуйте к стоянке. Я скоро вернусь, — бросила она через плечо.
Молот, Хакер и Гоша так же развернулись и зашагали куда-то через руины, через городские обвалы в направлении светящихся на горизонте прожекторных лучей. Петр Васильевич легонько подтолкнул меня в бок:
— Пойдем, я провожу тебя.
Мы направились следом за охотниками. Идти в темноте по развороченным бетонным плитам и асфальтовому крошеву оказалось весьма нелегко, и спустя минуту я уже выдохся, ободрал обе ладони до крови и ушиб правую ногу. Мои же спутники двигались легко и непринужденно, будто не по руинам карабкались, а гуляли по бульвару.
— Ты не вглядывайся особо в то, что под ногами, — посоветовал Петр Васильевич, будто прочитал мои мысли. Впрочем, читать их было незачем; я постоянно чертыхался и охал, в очередной раз оступаясь, так что проблема моя была налицо, как говорится. — Лишь обходи большие ямы и провалы, а в остальном твое тело само должно чувствовать дорогу.
— Мое тело ничего не чувствует, — досадливо просопел я. Обманчивые тени создавали дополнительные трудности при передвижении по столь пересеченной местности.
Вскоре мы вышли на более или менее ровную дорогу. В удалении я увидел огни от костров, мелькающие на их фоне силуэты людей и услышал какие-то механические звуки.
— Что там? — спросил я у старика.
— Стоянка охотников. Они всегда останавливаются в этом месте, когда проезжают город. Задерживаются на сутки или на двое, пока пополнят запасы воды да выменяют у местных жителей продовольствие.
— Здесь много жителей?
— Достаточно. Большинство живет, как и я, в уцелевших подвалах и подземных катакомбах, оставшихся еще с довоенных-то времен. Как крысы, ей-богу, но что поделаешь…
Я все еще видел машущие на горизонте лучи прожекторов. Они будто пытались разогнать налетевшие черные тучи, старательно водили из стороны в сторону, но ничего сим так и не добивались.
— А что там? — указал я на горизонт.
— То место называется Крепостью. Или Даунтауном. Во многих крупных городах сейчас существуют подобные крепости. Они отгорожены от прочего города баррикадами, стенами, разными системами преград. Наша же крепость и вовсе удачно расположена: на острове, вокруг — вода. Два уцелевших моста под охраной танков, а по береговой линии бетонные барьеры и доты.
Я удивился:
— От кого же они так закрылись?
— Ото всех. От нас, в частности.
— От вас?
— Да, от нас, жителей Города. Тех, что обитают вне стен Крепости.
— И с какой же целью? Вы представляете для них опасность?
— Когда-то, возможно, и представляли. А сейчас какая от нас опасность-то? Ну точно как крысы ползаем по руинам, все выискиваем чего пожрать да выпить… Но раньше ведь не так было. Раньше никакой Крепости не существовало, а центральная часть города более или менее уцелела. Супермаркеты, склады продовольствия, резервуары с питьевой водой — все там уцелело. Война едва закончилась, и тем, кто жил или работал в Даунтауне, стало ясно: разрушенный город скоро превратится в большую помойку с крысами. Впрочем, это ясно-то стало всем, вот только им — немного быстрее…
…Милицейские и военные подразделения, с окончанием бомбежек принявшие на себя удар полчищ мародеров, постепенно выдыхались в городских столкновениях. Обезумевшие горожане, утратившие близких и родных, утратившие кров, работу, весь привычный образ жизни, метались по развалинам мегаполиса, вскрывали все запертые двери, все склады, врывались на запретные территории. Городская элита во главе с мэром приняла решение возвести на острове Центральном, расположенном в географическом центре города, нечто вроде крепости, охраняемой зоны, куда не мог проникнуть посторонний, погрязший в панике житель спальных районов и окрестностей города. В спехе были вскрыты и перевезены в Центр все милицейские и военные арсеналы, что еще не разграбили мародеры, в спехе же увозилось все более или менее ценное, пригодное для дальнейшего использования в пост-военное время. По-настоящему обезумевшие люди, спасаясь от чудовищ, пришедших из иного мира, пытались прорваться в уцелевший район, веря, что там они получат укрытие и защиту. Но возводимые фортификации по внутреннему берегу кольцевого канала препятствовали проникновению на остров посторонних. Тех же, что решались на прорыв через мосты, беспощадно расстреливали военные.
Мэр, принявший всю полноту власти над Крепостью, дал четкое и ясное распоряжение: ни одна тварь с того света не должна проникнуть в Крепость. Потому-то никто извне никогда более не допускался во внутренний периметр фортификаций, ведь демоны могли с легкостью выдавать себя за людей…
Эвакуированные производственные мощности позволили Крепости продержаться достаточно долго без всяких контактов с внешним миром. Даунтаун полностью снабжал себя пищей и питьевой водой, а запасы оружия и боеприпасов были такие, что их хватило бы еще на сотню лет осады. Жители Крепости в течение двадцати месяцев свято верили, что их безопасность и благополучие отныне не подвержены какой бы то ни было угрозе. Даунтаун вновь погряз в разврате, окутался хмельным дымом и поплыл по волнам наркотического опьянения, точь-в-точь как в довоенное время. Однако ресурсы, не связанные с оружием, со временем исчерпали себя, и жителям Крепости не оставалось иного выбора, кроме как начать меновую торговлю с обитателями Города — оставшейся от бывшего мегаполиса исполинской кучи мусора. В основном шел обмен продуктов и воды на ресурсы, так же бойко шла торговля медикаментами и наркотиками. На несколько месяцев жители Крепости вновь погрузились в безмятежность и веру в свою неприступность, но и эта светлая полоса их жизни однажды оборвалась.
Со стороны северных пустошей в Город пришли прятавшиеся доселе в недрах земли чудовища, оголодавшие со времен прорыва инферно, со времен Судного дня. Демоны, не привыкшие делить жизненное пространство с людьми, затеяли резню в Городе и его окрестностях, поставили под угрозу существования не только обитателей руин, но и жителей Крепости. Несколько раз демоны пытались прорваться на хорошо защищаемые стратегические объекты Крепости, расположенные вне ее фортификационного периметра. Во время одного из таких нападений демоны смели заслон из бронемашин и пулеметных гнезд, ворвались на территорию тепловой подстанции и лишили Крепость отопления. Другая группа демонов в это же время проникла за фортификационный периметр, используя подземные коммуникации, катакомбы и шахты, вырытые еще во времена советской власти и раскинувшиеся в недрах почвенных пластов под всем мегаполисом. Общая длина всех подземных проходов превышала сотни и даже тысячи километров, так что инженерам Крепости не удалось перекрыть все возможные каналы, связывающие остров с большой землей. Довоенные карты диггеров и планы катакомб в старых архивах Комитета Государственной Безопасности оказались не отвечающими действительному расположению туннелей.
Лишь немногим демонам удалось вырваться на поверхность после того, как был преодолен водный барьер и инженерные фортификации берега. Бойцы гарнизона смогли уничтожить основную часть вторгшихся чудовищ еще под землей, а тех, что вылезли наружу, быстро убили снайперы. Однако это проникновение демонов не осталось бесследным. Во время боя под землею была нарушена корректная работа одного из четырех городских подземных атомных реакторов, некогда снабжавших весь мегаполис электричеством и — частично — теплом. Рабочим ничего не осталось кроме как отключить реактор, в результате чего Крепость осталась и без электричества. Ее жители в этот раз оказались не просто в неприятном положении, но под угрозой вымирания, ведь на электричестве была основана вся жизнь Даунтауна. В спешно возведенной электростанции на твердом топливе стремительно таяли жалкие запасы угля и древесины, существовавшие внутри периметра, а нефть и бензин так расточительно тратить было бы верным самоубийством.
Мэр Крепости вскоре после выхода из строя реактора вынужден был дать добро на увеличение поставок оружия и медикаментов обитателям Города, предварительно взяв с тех обязательство снабжать Крепость углем. С новым оружием и техникой горожане сумели выгнать демонов за пределы мегаполиса, а так же отбить у криминальных группировок южные угольные разрезы открытой добычи. Вместе с угольными разрезами в руки горожан отошли нефтеперерабатывающий завод и несколько тысяч тонн уже поставленной из Тюмени для перегонки нефти. Фактически, Крепость оказалась заложницей сама себе, ведь ее ресурсы были окончательно исчерпаны, а обладающие всем необходимым обитатели Города, оружием Даунтауна пробившие себе дорогу к топливу, ныне могли диктовать свои условия. Но на практике выработка угля и жидкого топлива для двигателей внутреннего сгорания оказалась едва ли возможной все без того же электричества.
И здесь решающее слово осталось за техниками Крепости. Они умудрились восстановить работу реактора на острове, а специальные разведывательные группы в составе лучших бойцов спецподразделений ФСБ и ГРУ путем все тех же подземных катакомб отыскали прочие заглушенные реакторы Города, сняли с них тепловыделяющие элементы и переправили в Крепость. Когда над фортификациями и мостами вновь засверкала яркая электрическая иллюминация, мэр предложил горожанам прежнюю схему сотрудничества, дополненную лишь одним пунктом: Крепость поставляет электричество на нефтеперерабатывающий завод и угольный разрез, а горожане производят жидкое топливо и добывают уголь не только для своих нужд, но и для нужд Крепости. Таким образом, в мегаполисе вновь воцарился относительный баланс. Уже никто из обитателей руин не стремился переправиться через канал или проникнуть за фортификации по мостам, а жители Даунтауна получали все необходимое извне, в обмен отдавая электричество, оружие, боеприпасы, медикаменты и наркотики…
— М-да, — промычал я задумчиво. — Должно быть, первые годы жизни после войны оказались весьма трудными для всех…
— Естественно, — хмыкнул Петр Васильевич. — Иначе и быть не может. Война ведь сама по себе не несет ничего хорошего, даже если цели ее и намерения самые благие. Война чудовищным ударом опрокидывает экономику, а затяжная война меняет образ мыслей в головах людей. Сейчас-то люди вовсе не те, что были семь лет назад или даже пять лет назад. Сейчас все люди будто не люди совсем, а шакалы или волки какие… Особенно в Городе. Может, в Крепости еще и сохранились приличные манеры, этикет так называемый, да задумываются тамошние жители не только о еде, но и о высоких материях…
— Что же вам мешает думать о высоком? — наивно спросил я.
— Отсутствие безопасности, сынок, — вздохнул старик. — Постоянное ожидание зла, которое приведет с собою смерть…
— Демоны?
— И демоны тут в том числе, Витёк… Не смотри так, я в своем уме и все, что я говорил тебе о демонах, суть правда. Но помимо них есть люди, и люди ныне не менее опасны, чем звери из Преисподней…
Мы вышли на вовсе открытое пространство, ранее бывшее некоей площадью. Поднатужившись, я смог узнать бывшую площадь Победы по характерному остову вождя мирового пролетариата, от которого теперь остались лишь ступни на мраморном постаменте. На площади тут и там расположились какие-то шатры, будто мы пришли на южный рынок, а не к стоянке охотников. Впрочем, разузнать, что это за шатры, мне не удалось, так как Георгий Виссарионович прикрикнул на нас с Василичем, и мы шмыгнули вослед охотникам в темный короткий проулок.
— Пришли, мать… — брякнул автоматом Георгий Виссарионович.
Мы стояли перед двумя здоровенными трехосными грузовиками, будто бы отдаленно знакомыми. Грузовики были как две капли воды похожи один на другой, блестели черными боками броневых пластин, сверкали яркими галогенными лампами передних фонарей. Корпус бронированных машин был выполнен по типу автобуса, без каких-либо откидных ковшей, прицепов и так далее. Ненормально высокая подвеска и обилие заклепок, намекающих на внушительное бронирование, не могли не вселить в меня чувство некоего трепета, уважения перед мощью броневиков.
Гоша рявкнул в открытую дверцу на борту одного из грузовиков:
— Эй, шланги! На выход!
Послышались возгласы недовольства, и наружу высыпали четверо охотников, также обтянутых хаки и с оружием через плечо.
— Слыш, Гоша, ты прекращай тут орать! — с ходу набросился на Георгия Виссарионовича самый рослый из незнакомых мне охотников. — За то время, что я тебя знаю, ты мне так надоел, гад…
— Ну-ну, урод! — отстранился Гоша. — Руки убери! А то…
— А то что? — уже не на шутку взорвался охотник, хищно скаля зубы.
Гоша сорвал с плеча автомат:
— А то!..
Но закончить не успел, потому что подоспевшие вовремя Молот и Хакер разняли собравшихся было изрешетить друг друга охотников. Молот, на голову выше того рослого парня, без труда растащил бранящихся в стороны, а Хакер погрозил пальцем:
— Довойно вам, в самом-то деве! Как мавые дети пьямо!
Георгий Виссарионович, вроде бы взрослый мужик, но с отвратительным характером склочника и драчуна, смачно сплюнул и вернул оружие на место. Затем, поглодав зубочистку, кивнул в мою сторону:
— Вон привели вам… вип-персону, бл…дь. Будем сопровождать до Виссена.
— Кого это? — не понял один из охотников. — Вон того мальца?
Думается, он был еще младше меня и явно не выше ростом, но отчего-то предпочел назвать меня так снисходительно…
— Его, говнюка…
— Но ведь Ника говорила, что мы направимся дальше на восток! Она же…
— Ты знаешь наш устав, Егор, — устало отмахнулся Гоша. — Нашли припиз…того придурка — надо вести к боссам.
С легким интересом охотники обступили меня, по очереди протягивая руки. Я узнал их имена, или псевдонимы: Егор, Татарин, Белый и Петя.
Когда относительный ажиотаж по поводу моего прихода закончился, я умудрился отойти подальше от броневиков и их экипажей, оставшись наедине с Петров Васильевичем.
— Послушайте, — начал я, — вы сказали, что эти люди помогут мне, но у меня есть веские основания полагать, что им я совершенно не нужен, что я им мешаю! А этот полоумный Гоша в любую минуту может пустить мне пулю в лоб! Мне кажется, что я могу и не ехать ни к каким боссам или гуру, или кто там у них в этом Виссене обитает… Тут разберусь сам…
— Нет, Витёк, ты сам не сможешь ни в чем разобраться.
— В конце концов, я думаю, что имею право сам за себя решать! Или мне следует расценивать свое положение как положение пленного?
— Конечно, нет, — поспешил заверить Петр Васильевич, — но поверь мне, с этими людьми тебе дорога-то. Только охотники знают сохранившиеся шоссе и пути на запад и восток, только им известны кратчайшие проезды в любой город, в любую точку света.
— Вы, должно быть, не поняли меня, — усомнился я. — Не буду отрицать, что этим людям многое известно о путешествиях, но, ради всего святого, зачем мне ехать с ними? Зачем мне в какой-то Виссен!? Что это вообще за место такое, куда я непременно должен попасть?
— Виссен — это город на бывшей германской территории. Там ныне сосредоточена основная сила противостояния.
— Противостояния кому?
— Демонам…
— О, боги!.. — взмолился я, не в силах более слушать рассказы старика о существах из преисподней…
Но никакие боги меня не услышали. Да и не могли…
ГЛАВА 8
Мы выехали с рассветом. Вернувшаяся откуда-то Ника велела мне занимать место в ее грузовике, который она делила вместе с уже известными мне колоритными личностями: Гошей, Молотом и Хакером.
Внутри броневик оказался довольно просторным и неплохо обустроенным. Обилие компьютерной техники делало его похожим на космический аппарат, а не на автомобиль. К сожалению, не существовало ни одного обзорного окна, через которое я мог бы смотреть на окружающее нас пространство. Но хоть окна и не существовало, я почему-то догадывался: снаружи повсюду развалины города, руины, царство все того же молчаливого, скорбного хаоса…
Где-то под днищем урчал мощный черт-знает-скольки-сильный двигатель, гудели мосты, пели на асфальте шины. Броневик летел вослед своему черному собрату прочь из города, моего города, разрушенного непонятной войной. Я сидел в кресле напротив жидкокристаллического монитора. По монитору текли капли дождевой воды — экранная заставка, конечно же. Вскоре капли дождя потекли и по лобовому стеклу броневика — толстому тонированному триплексу.
На этот раз — настоящие.
Ника плюхнулась в свободное кресло подле меня и добродушно улыбнулась:
— Не волнуйся ты так, Витя! Все будет хорошо!
— Хотелось бы верить…
— Вот и верь, раз хочется, — подмигнула девушка. — Вера штука хорошая, как и надежда…
— Как и вьюбовь! — вставил Хакер, уже уткнувшийся в экран ноутбука, едва мы тронулись.
— Да, любовь — тоже хорошая штука, — тихо согласилась Ника, внезапно посуровев.
Я догадался, что война не обошла стороной эту девушку. Впрочем, вряд ли найдется хоть один человек в этой, по крайней мере, стране, которого война обошла-таки боком…
— Неплохой у вас транспорт, — заметил я.
— Это точно, «Черти» отличные вещи — согласилась Ника. — Переделали инкассаторские «КамАЗы» в настоящие танки.
Я был удивлен, узнав, что эти машины созданы на базе «КамАЗов» да еще имели такие яркие имена, но ничем своего удивления не высказал. Лишь спросил:
— А действительно необходимо иметь броневик, чтобы не опасаться ездить по дорогам?
— Чтобы ничего не опасаться, нужно иметь бессмертие, — ответила Ника. — Броневики же нужны, чтобы не подохнуть от первого же встречного…
— Демона?
— И демона тоже… Сейчас вокруг орудует столько банд, сект и кланов, что поездки по их территориям могут окончиться весьма плачевно. Но у нас помимо этих тачек еще и команда отличная, Витя! Вот, Хакер, например, как ты мог понять из его клички, специалист по всякого рода компьютерным штучкам, мозг нашей команды! Это ведь только кажется, что цивилизация рухнула окончательно и бесповоротно. Нет, может, конечно, она и рухнула, но после себя оставила массу электроники и информации, разобраться в которой не каждому удается. А Хакеру по силам любая электронная система, любой магнитный замок; он может подобрать любой код или пароль…
— Ну, погожим, вовсе не вьюбой, — не отрываясь от монитора, возразил Хакер. В линзах его очков отражались белые строчки текста на синем фоне.
— Ладно скромничать, дружище, — рассмеялась Ника. — Помнишь, как ты запустил ракеты в Карелии?
В этот раз Хакер оторвался от занятия, наморщил лоб и долго вспоминал былое. Затем уточнил:
— Это в тот газ, когда мы обстгевяви Петгозаводск? Да, задача быва, знаешь ви, Витя, не из вегких — поднять в воздух квыватые гакеты с совегшенно небоеспособной точки.
— Зачем вы обстреливали Петрозаводск?
— В городе появились зараженные вирусом Тода, смертельным вирусом. Иногда то тут то там вспыхивают подобные очаги болезни, и если их вовремя не уничтожить, вирус очень быстро распространится по всей планете. А это будет похуже Судного дня…
— Да, вигус Тода очень опасен. Он гаспгостганяется пгеимущественно чегез кговь и имеет чгезвычайно мавый пегиод инкубации: от одного часа до суток. Спустя это вгемя загаженного уже невозможно выгечить.
— А почему бы не прибегнуть к такой вещи, как карантин? — поинтересовался я.
— Карантином здесь не выкрутиться, — пожала плечами Ника. — Вот ты фильмы про живых мертвецов видел?
— Про живых мертвецов? Ну, кажется, видал парочку, но еще давно…
— У нас в базе данных «Черта» есть несколько фильмов о мертвецах из тех, что сняли незадолго до войны. Посмотри на досуге, и ты поймешь, что такое вирус Тода.
Я пообещал, что как-нибудь обязательно посмотрю данные фильмы. Ника, перекинувшись парой слов с сидящим за рулем Гошей, сказала:
— Ты, это, не бери в голову, когда Гоша начинает материться. Он постоянно такой, сколько его знаю. Получил, видимо, серьезную психологическую травму в дни войны. Но зато он отличный механик! Может починить все что угодно, даже если там кажется, что ремонт невозможен. И еще он первоклассный водила…
— Я бы сказав, он пегвоквассный мудива, — отвесил свой комментарий Хакер.
— Ну, как бы там ни было, без Гоши наш «Черт» недолго будет на ходу. Как и без Молоточка.
— А в чем он специалист?
— Он спец по вооружениям. Когда-то служил в особой части при секретном КБ, испытывал новейшее вооружение, даже занимался его доработкой. Наверное, нет на свете оружия, которым он не умел бы пользоваться. Подозреваю, что этот мальчик может поднять в небо даже стратегический бомбардировщик или «стеллс». На вертолетах-то он точно умеет летать.
Я поглядел на могучую спину Молота, сидевшего рядом с Гошей и тихо дремавшего. Думается, военная техника сама слушается этого здоровяка, руководствуясь лишь инстинктом самосохранения. А то не дай бог ему придет в голову отвесить упрямому самолету или танку кулаком по приборной доске! Сразу аппарат придет в полную негодность, и Георгий Виссарионович сквозь маты и проклятия вынужден будет заняться починкой.
— А ты? Чем же ты тогда занимаешься?
Вместо Ники ответил Хакер:
— Она у нас специавист по убийствам. Нет ни одной тваги, котогую бы она не пгикончива. И еще Ника сведопыт.
— Солидно, — честно признался я. — Команда у вас то что надо подобралась. Даже стыдно как-то отвлекать вас от дел своими проблемами.
— На самом деле ты нас не отвлекаешь, Витя. Конечно, в планах было направиться вовсе не в Виссен, а на восток, к Уралу и, быть может, дальше Водораздела. Говорят, там сохранились девственные края, не затронутые ни войной, ни демонами, ни последующим заражением.
— Говорят? Значит, точно это неизвестно?
— Мало что известно о территориях к востоку от Уральских гор. Индийские и китайские ракеты там почти не падали, разве что эскадрилья американских «Спиритов» в последние дни войны бомбила сибирский север.
— К тому же, восточные теггитогии очень удачно гасповожены с точки згения геоггафии: западные ветга, несущие обвученную ввагу, отквоняются в стогону Угавьским хгебтом, а вовсе уж кошмагным осадкам индо-пакистанской зоны пгепятствуют гогные обгазования от Тибета до Тянь-Шаня.
Я поморщился. Все же с трудом понималась речь Хакера, хоть ничем я не пытался это показать. Тем не менее, спросил, обращаясь прежде всего к компьютерному гению:
— Надо полагать, тамошние условия жизни могут оказаться лучше тех, что я успел увидеть?
— Это вероятно, но не доказано, — вздохнула Ника. — Туда отправлялись экспедиции, в том числе и летные, но почему-то ни одна из групп не вернулась обратно. После Урала связь держится обычно несколько минут, после чего обрывается. Ходили туда и пешие группы, пытались исследовать и на машинах, но всегда происходит одно и то же: в назначенный час никто не выходит на связь. Группы спасения так же пропадают…
— Мистика, — страшным голосом прошептал я.
— Мистике не осталось места в мире. Все гораздо прозаичнее, Витя. Сам Уральский хребет кишит всякой дрянью как термитник, а на болотах, что лежат за ним, проявились чужие территории, принадлежащие, скорее всего, демонам. Так что пересечь ту зону повышенной опасности не так то легко, как поначалу кажется даже опытным следопытам. — Девушка помолчала. — Честно говоря, мы сами поступили бы достаточно безрассудно, сунувшись на восток. Но здесь, в этих чертовых краях Европы не осталось ни клочка чистой, безопасной земли. Глядишь, пройдет время, и все изменится в лучшую сторону, но ждать — невыносимо.
Тут Хакер хлопнул себя по лбу, быстро пробежался тонкими пальцами хирурга по черной клавиатуре со стертыми напрочь от ударов подушечек символами. Развернув монитор так, чтобы мне было лучше видно, он сказал:
— Пгосвещайся!
И ткнул «ввод».
Передо мною возникла географическая карта России, где оттенки коричневого обозначали возвышенности, а зеленым цветом выделялись равнины. Эту карту я знал с детства, потому ничего необычного не увидел. Посмотрев вопросительным взглядом на Хакера, я вновь уставился в монитор. И тут началось…
Европейская часть России покрылась разноцветными пятнами всех возможных цветов, красноречиво говорящих о произошедших катаклизмах. От Мурманска до Санкт-Петербурга расцвел винегрет из красных и ядовито-зеленых «горошин», от Черного моря расплескалась черная же клякса, мелкие пятна то тут то там как оспины покрыли Восточно-европейскую равнину. Урал светился в основном малиновым оттенком, а то, что лежит к востоку от него, осталось практически нетронутым. Лишь в месте слияния Енисея и Ангары лежал серый круг, да несколько подобных кругов, но меньших размерами, я заметил севернее. Зато тихоокеанское побережье страны пестрело лоскутами разноцветной материи: черным, красным, бурым, серым, зеленым… Было страшно спрашивать, что означают эти цвета.
Но Ника, понаблюдав за моей реакцией, которая, впрочем, едва ли присутствовала, принялась разъяснять:
— Зеленый цвет на карте — зоны максимального радиационного заражения. В таких местах появляться даже в защитном костюме — верная гибель. Причины радиации одинаковы везде: либо взрыв саботированного или атакованного ядерного реактора электростанции, либо падение ядерной ракеты. Правда, вот здесь, в районе Камы произошло крушение состава, перевозившего отработанное ядерное топливо.
Черный цвет указывает на местность, подверженную вирусу Тода. Либо там все уже заражены, либо в скором времени заразятся. Тоже весьма неподходящее для прогулок место.
Красный цвет обозначает территории Яугона. На них мало что сохранилось от прежней поверхности. Чаще ландшафт вообще не совпадает с прежним. К тому же, Яугон и его зоны кишат чудовищами пострашнее твоих самых ужасных кошмаров. Серые же пятна — это территории Актарсиса. Одни говорят, что там безопасно, другие утверждают обратное… Сама я на таких территориях не была и не могу сказать определенно, что там творится.
— Что такое Яугон? — задал я справедливый вопрос, услышав незнакомое, но какое-то настораживающее слово.
— Яугон… — протянула Ника, прикрыв глаза. — Яугон…
Зря я спросил о нем. Ведь с каждым новым словом, льющимся из красивых уст девушки, по моей спине мурашки ускоряли бег, а ноги становились холоднее. Впрочем, мне рано или поздно все ж предстояло узнать о Яугоне, но в тот момент я был еще не готов…
ГЛАВА 9
Когда-то не существовало ничего. Совершенно ничего.
Свет. Тьма. Добро. Зло. Плюс. Минус. Эти философские категории придумали люди, дабы, с одной стороны, дать оправдание тем или иным поступкам, а с другой — усложнить то, что не нуждалось в усложнении. Люди в разные времена давали событиям и деяниям разные начала, совершенно противоположные, часто ложные, обманчивые. Пришло время, и люди поплатились за все…
Но вначале был лишь безграничный первоосновный Хаос. В разных религиозных учениях, языческих сказаниях, в притчах едва осознавшего себя человечества Хаос являлся тем не поддающимся пониманию, осмыслению эфиром, простирающимся вне реального мира, вне вселенной, вне времени и пространства, что стал основой мироздания. Не было в первоначальном Хаосе ни света, ни тьмы, ни времени, ни пространства, лишь всеобъемлющее Ничто. И так было примерно бесконечность или около того (хотя даже это глубокое слово лишено смысла, ведь что такое бесконечность при факте отсутствия времени?). Затем по причинам, о которых, к счастью, никто никогда не узнает, в первоначальном Хаосе возникла наша вселенная. Слово ли Божье создало ее, или же иная сила — поди разберись. Проповедники бубнят наперекор здравому смыслу о своих высоких материях, но брать такие надуманные истории за истину вряд ли разумно. Наука, впрочем, тоже не дает ответа на вопрос, как же и почему возникла вселенная. Наука способна описать эволюцию вещества буквально с самых первых ничтожно малых долей секунды после Большого Взрыва, но сказать, что предшествовало Взрыву, не в силах. Впрочем, это не суть важно в данном контексте.
Когда на Земле появилась жизнь, в последствии эволюционировавшая до разумных, тогда началась новая эпоха, назвать которую можно коротко и веско: эпоха трех миров. Человеческие особи плодились и размножались, заселили огромные пространства, приобрели те или иные навыки, научились множеству наук, даже искусство стало для них доступным. Очень быстро люди осознали, что рождение ребенка — великое чудо, не просто естественная функция воспроизводства, но чудо! В то же время люди ясно понимали: разум и те эмоциональные переживания, доступные им, не могут существовать просто так, как существует сверкающий в траве ручей или неспешно летящее в небе облако. Античные философы стали не первыми, кто расшибал лбы в кровь в поисках причины человеческой уникальности, но ответ был найден задолго до них, задолго до первых империй и первых войн. Слаборазвитые, но смекалистые первобытные люди произнесли то слово, что затем прочно закрепилось в лексиконе всех языков планеты: душа.
Душа…
Вот она, составляющая человеческой сущности, которая стала виновницей возникновения параллельных измерений, прекрасного Актарсиса и чудовищного Яугона. Ведь разум, дробящийся на сознание и подсознание, воображение и память — это не просто химические реакции распада-синтеза. Разум плюс магия равно душа. «Приправленный» магией разум есть структура настолько постоянная, что не может просто взять и исчезнуть, когда умирает носитель. Дух, отделяясь в момент смерти, беспорядочно рыщет над землей и не знает, что происходит и как вернуться в состояние физического существования. Продолжающий мыслить разум стоит на пороге сумасшествия, потому что привычный материальный мир утрачен, а впереди, судя по всему, бесконечность чистого созерцания. Нет, созерцание, даже вечное, для чистого разума не страшно вовсе, ведь страх — категория не логики. Однако разум прочно связан эмоциональным мостом с другой составляющей человека — духом, потому то бесконечность кажется для него пугающей…
И вот, над стойбищами полудиких ещё людей взвились тучи неприкаянных душ, которым во что бы то ни стало хотелось, в конце концов, куда-нибудь «прикаяться». Можно представить, сколько их накопилось со временем… Никто их не видел, никто их не слышал, никто не мог вступать с ними в контакт, исключая отдельных обладателей сверхчувствительности. Возник невидимый мир энергии разумных, но совершенно беспомощных и фактически бесполезных сущностей, бывших некогда живыми людьми, по тем или иным причинам распрощавшимися с жизнью.
И возник Актарсис, параллельный мир, смежная вселенная, куда тут же перетек избыток магической энергии. Возник и Яугон, завладевший своей частью умерших. Разделение душ произошло автоматически: светлые, высокоразвитые и не запятнанные негативной энергией души устремились в условный верх, а все прочие — в условный низ. Земля избавилась от засилья неприкаянных разумных сущностей; в параллельных вселенных души вновь обрели утраченный некогда материальный мир и возрадовались либо ужаснулись новой, второй попытке жить.
С уст живущих то и дело срывались порою страшные, малопонятные, отталкивающие фразы и определения: ад, рай, преисподняя, небеса, демоны, ангелы… Кто-то стал наживаться на этих определениях, кто-то попытался изучить обозначенные объекты и хоть как-то осознать их назначение. Кто-то кричал, что сие есть чепуха, и живем мы как любые животные — лишь единожды. Дебаты о возможности воскресения души длились до Судного дня, ведь лишь тогда каждый, даже самый прожженный атеист и скептик воочию убедился в существовании параллельных миров.
Рай, Царствие Небесное, Небеса… Обитель ангелов в кругу посвященных имела собственное имя — Актарсис. Его антипод, ужасная Геенна Огненная, Преисподняя, Ад, обиталище всевозможного зла и кошмарных демонов обрел имя Яугон.
«Вверху» и «внизу» возникло своё общество, основанное, прежде всего, на взаимодействии тонких энергий. Сильнейшие светлые образовали Армию Света, состоящую из Светлейших, архангелов, ангелов и хранителей. В Яугоне появились Владыки, архидьяволы и сонм прочих демонов. Все, не вошедшие в Армии Света и Тьмы, образовали так называемое «гражданское население» — аккумуляторы светлой и темной энергии соответственно, закупоренные в мистические Источники. Впоследствии и тем и другим стало ясно, что дальнейшее существование все пополняющихся миров возможно лишь при умелом манипулировании потоками магической энергии. В частности, стабильность параллельного мира сохраняется при условии постоянного притока нового энергетического материала — душ умерших, и чем больше в параллельном мире становится жильцов, тем интенсивней должен быть поток. Сей факт стал первопричиной возникновения конфликта между Актарсисом и Яугоном, ведь в интересах обеих сторон было получить как можно большее количество новых душ, нового строительного материала, новой энергии. Демоны создали на Земле полностью материальных, но невероятно энергоемких солдат-легионеров; астеры образовали Орден Света и также наделили своих бойцов силой. Началась война, сражения которой шли и в Срединном мире, и в Яугоне, и в Актарсисе. Война не просто за доминирование, а за полную победу.
Срединный мир, то есть мир людей, не зная того, оказался под перекрестным огнем.
Потусторонние сущности, непосредственно контактируя с информационным полем вселенной, узнали, что эволюция её, в общем-то, подходит к логическому завершению, если не вся вселенная, то по крайней мере Земля скоро канет в Лету. Венцом всего должна стать победа одной из сторон, а дальше — Коллапс. Апокалипсис. Гибель всего. Возврат к небытию Хаоса.
Ведь если погибнет Земля, если перестанет существовать Срединный мир, то погибнут и окружающие его, полностью зависящие от него Актарсис и Яугон.
Но разум не желает погибать и всегда ищет выход из критической ситуации. Однажды выход был найден: Третья сила, Серое войско. Чтобы ликвидировать угрозу уничтожения, нужно дать людям силу… И как только стало ясно, что для этого необходимо сделать, началась разработка и реализация колоссальной многоходовой операции по генезису Терриса — магического мира на базе Земли, принявшего бы лишенных большей части своих энергетических запасов Актарсис и Яугон.
Много событий прошло с тех пор, много воды утекло.
Актарсис.
Яугон.
Два мира. Когда-то они были параллельными… Когда-то люди едва ли задумывались, едва ли заботились об их существовании. Но, точно снег на голову, эти измерения вторглись в размеренную, по большому счету спокойную и беспечную жизнь Срединного мира, спровоцировав Третью Мировую. Судный день, день Великого Слияния, день пришествия на Землю демонов и ангелов, резко прекратил одну эпоху и открыл другую, длинную ли, короткую ли — зависит от провидения.
Человечеству пришлось трудно. Обезумевшее, практически брошенное ситуацией навзничь, человечество попыталось сопротивляться вторжению инферно, прорыву демонических орд. Современное оружие оказалось эффективным, но не везде и вовсе не каждый раз. Быстро демоны научились избегать ракетных атак, противостоять бронетехнике и элитным спецподразделениям пехоты. Нередко демоны наводили удар одних человеческих армий на другие, тем самым провоцируя межнациональные конфликты, втягивая страны в междоусобные войны, губительные и бесперспективные. Люди даже к пирровой победе не пришли — раскидали ракетный боезапас куда ни попадя, да скрылись в убежищах… Люди обезумели, обезумело их оружие, ведомое руками маньяков. А демоны пировали, веселились, хохотали, бесновались на полях былых сражений, среди миллионов трупов, среди всеобщей разрухи и хаоса. Демоны имели все основания считать, что одержали верх в великом противостоянии Актарсиса и Яугона, что порушили земные устои и завладели планетой.
Ангелы, сущности из той же оперы про жизнь после смерти, ангелы, в которых мало кто верил в начале двадцать первого века, попытались свести к минимуму разрушительные последствия Слияния, но не успели. Или не смогли. Человечество своими же руками, своими грозными орудиями и ракетами разнесло в пух и прах главную крепость ангелов — Икстриллиум. Огромная свеча, скребущая своими высокими пиками башен самую небесную твердь, рухнула от грандиозной атаки наступательных войск людей, тем самым отвернув навсегда ангелов от человечества. Так долго пытавшиеся быть защитниками и опекунами людей, ангелы наплевали на своих вчерашних подопечных и стали заботиться лишь о себе и выживании своей популяции. И вряд ли они предали Бога, давшего начало всему и вся, ведь Бог, по слухам, вовсе ушел из вселенной.
Обещал ли он вернуться, не знают даже уцелевшие Старейшины Икстриллиума. Кто-то молится за возвращение Бога, кто-то проклинает его за ужасную судьбину, а кто-то всерьез опасается, что приди Творец обратно и узнай, какие события случились в его отсутствие в трехслойном пироге Яугон — Срединный мир — Актарсис, настоящий конец наступит тут же. Бог попросту разгневается и сотрет своей карающей пятью с лика вселенной жалкий шарик, зараженный, прокаженный, обезумевший, обреченный…
Трудно свыкнуться с мыслью, что реальность оказалась не менее красочной, не менее пугающей и страшной, чем это изображали в своих творениях режиссеры блокбастеров, авторы литературных бестселлеров, всевозможные творцы ментально-эскапических катастроф. Реальность ударила по жизни и смерти, перевернула с ног на голову все, что могло быть подвержено данной процедуре переворота, изменила смысл и факт существования. Ныне имеет шанс прожить дольше тот, кто сам за себя и против всех; тот же, кто решается на благотворительность и опекунство, кончает скоро и плохо…
Сие есмь жизнь нынешнего человечества. Жизнь постапокалиптическая, последовавшая за Судным днем, страшная и нелегкая. Нет границ у погибших стран, нет централизованной власти, нет закона и порядка, если только не говорить о Законе джунглей, но не том, что твердят в книге Киплинга Маугли и компания. Принцип «мы с тобой одной крови» сейчас так же нелепо звучит, как призывы сумасшедших ораторов от погибшей Церкви блюсти заповеди Господни и страдать во имя светлого воскресения в Царствии Небесном. Ибо Царствие проявилось здесь, и никто более в нем не воскреснет. Ибо как папуас папуасу — друг, товарищ и корм, так человек человеку ныне — враг. Закон же джунглей, единственно верный во все времена, позиционирует грубую силу как единственный способ выжить.
Выживает сильнейший. Это постигли сразу же с окончанием кошмарной войны.
Да, сейчас оплакивают прошлую жизнь, клятут надменных правителей, направивших свои армии не против общего демонического врага, а друг против друга. Клятут безрассудность и животный страх первых дней Апокалипсиса, когда было все равно куда бить — лишь бы бить. Но времени не повернуть вспять, не воротить былого, не изменить того, что есть. На облученной радиацией, зараженной сотнями боевых вирусов планете приходится выживать как угодно, всеми доступными и недоступными способами, закрывая глаза на беззаконие, на братоубийство и загнивание былых ценностей. Выживают кто как умеет: прячась в подвалах и пещерах, в конечном итоге оборачиваясь крысами; строя баррикады и фортификации, чтобы спустя несколько дней безопасности осознать себя заложниками своих собственных стен; ощетинившись стволами пулеметов, бродить в поисках Эдема, Рая на земле, чтобы, так и не найдя его, сгинуть в проклятых полях смерти…
Люди стараются не думать о былом, не думать о Судном дне. Из тех, что не сгорели в пожаре войны, многие уже сошли с ума. Действительно, невероятно сложно осознать гибель привычной реальности, крах всех домыслов и бывших оплотов. Невероятно сложно принять как данность существование тонких миров ангелов и демонов, а значит, и правдивость религии. Пожалуй, человек способен привыкнуть ко всему, кроме мысли о реальности и пугающей близости потусторонних сущностей. Даже теперь, когда Яугон проявился на всех континентах, когда его орды смели миллионные города, люди предпочитают видеть в демонах прежде всего уродливых, диких, опасных животных, а не мифологических чудовищ, ставших оными вследствие грехов прошлой жизни… Никто не говорит о демонах как о бывших живых людях, измененных тайными энергиями вселенной до неузнаваемости, обращенных в чистое воплощение ночных кошмаров и воспаленного воображения. Точно так же ангелы, крылатые, чистые духом и сердцем, людям кажутся пришельцами вовсе не из Библии, не из Царствия… Скорее, пришельцы с иной планеты, по тем или иным обстоятельствам вынужденные перекантоваться на Земле…
Но если черта или беса можно воспринимать как злобное, уродливое, но все же обладающее всеми признаками животного существо, остается великое множество созданий, никак не подходящих ни под одну из классификаций, привычных для людей…
ГЛАВА 10
Мы въехали на территорию, где, по словам охотников, в прошлом шли ожесточенные бои бронетанковых дивизий с прорвавшимися демонами. За отсутствием окон в броневике мне пришлось довольствоваться тем, что удавалось рассмотреть через лобовое стекло и в узкую щель бойницы. Повсюду на выжженном поле чернели навсегда остановившиеся танки и машины поддержки пехоты, почва усыпана была обломками, отдельными кусками металла. Редкие жирные птицы иногда взлетали и лениво парили над полем боя, провожая наши грузовики настороженным взглядом.
— Такое впечатление, что у демонов было оружие посолиднее танков, — заключил я свои наблюдения.
— Да нет, они вообще не использовали оружие как таковое, — возразила Ника. — Когда командованию этого рубежа стало ясно, что демоны прорвутся не смотри на бронетанковый заслон, по этому месту ударила артиллерия. Помнишь холмы, которые мы приехали полчаса назад? Там стояли батареи реактивной артиллерии, они и разнесли здесь все в пух и прах. Включая наши же танки…
— Абсурд какой-то…
— Даже не абсурд, а сумасшествие. Все сошли с ума в войну…
— Массовый психоз, — добавил Хакер. — Во вгемя катаквизмов киты выбгасываются на бегег, вемминги устгаивают ггуповые акты суицида, а вуди пгосто сходят с ума и уподобвяются вышедшим из-под контговя гоботам, остановить котогых может вишь одно: пувя в воб…
Я под дефектную речь охотника рассматривал общую мировую карту, на которой все было точно так же, как и на карте России: пятна, пятна, пятна. Зеленые, черные, красные, местами перекрывающие одно другое, местами сливающиеся в настоящие узоры, пугающие рисунки кошмарных последствий войны.
Затем Хакер убрал изображение карты мира и вывел на экран строчки текста.
— Почитай, — предложил он. — Это воспоминания амегиканского повковника газведки. Тепегь он самый известный в миге амегиканец, не считая, конечно же, Эввиса…
— Чем же он так знаменит?
— Ну, он ныне их пгезидент. А до того, как он став пгезидентом, повковник засвужив сваву гегоя, пгобгавшись в самое сегдце Яугона, в мегакгепость Зогоностгом. Говогят, он дошев до Источника…
Я пообещал себе узнать, что такое «Зогоностгом» и почему это мегакрепость, а пока стал вчитываться в белые компьютерные строчки на синем фоне. Сухие, как офицерский отчет, слова описывали первые моменты вторжения демонов на территории Соединенных Штатов, где-то под Детройтом и в самом городе.
«…Повсеместный пожар Детройта зашипел и запарил, когда с неба наконец-то хлынули потоки дождя. Город, лишенный электричества, затянуло туманом и гарью, частые всполохи молний призрачно отражались в дребезжащих от грома витринах и уцелевших окнах высоток. И в остекленевших глазах мертвецов… Когда мы достигли пересечения Пятой и Шестнадцатой авеню, я смог отлично рассмотреть эти мертвые глаза, ведь на перекрестке образовался самый настоящий завал из человеческих тел. Полагаю, то были посетители близлежащих многочисленных клубов и заведений, накрытые в момент бегства летающими тварями. Стрелок на пулемете заметил питающихся человеческим мясом существ раньше меня и, не дожидаясь приказа, открыл огонь. Двоих он снял тут же, еще двоих подбил в полете, остальные же успели скрыться в темноте, визжа как древнегреческие сирены на пути аргонавтов. Под прикрытием второй машины мы быстро проверили место массовой трагедии на предмет наличия живых людей. Так никого и не нашли, лишь мертвецов с блестящими, остекленевшими уже глазами, с разинутыми в предсмертном крике ртами, с развороченными грудными клетками. Казалось, те крылатые твари питались не просто человеческим мясом, но сердцами, умело выгрызая органы из груди. Гарпии, как впоследствии окрестят этих уродливых полуптиц, кружились где-то под тучами и презрительно кричали до омерзения противными голосами, пока мы, вооруженные, обследовали трупы. Полагаю, гарпии отлично понимали: мы солдаты и вооружены, потому и не спускались к нам, не предпринимали попыток расправиться с нами так же, как расправились с безоружными, беззащитными горожанами. Сержант предложил забрать одно из тел подстреленных гарпий на борт для последующей транспортировки в расположение войск, но я отклонил предложение. Не хотелось везти с собою эту мерзкую тварь, уже испустившую дух, но будто бы по-прежнему опасную…
…С востока потянулись первые танковые подразделения, спешно переброшенные с баз Нортвей и Дуглас-Хиллз. Развернув машины широким клином, танкисты с замиранием сердца шли на город. На город, стонущий от боли. «Абрамсы» недолго медлили, прежде чем внесли свою лепту в эту боль. По разведданным, в частности, нашей группы, машины двигались к местам наибольших скоплений демонов, к районам тяжелых боев уцелевших полицейских подразделений. Танкам помогали штурмовые вертолеты и мобильные минометные расчеты, уже не считающие городские кварталы местом жительства и работы миллионов граждан. Счет шел на минуты, это понимали все. Хоть стратегической важности в удержании Детройта командование не видело, сдавать город демонам мы попросту не могли. И дело даже не в так называемом американском духе, не приемлющем никакого ущемления прав и свобод гражданина США. Дело в упомянутой мною апатичной жестокости и целеустремленности, с которыми войска входили в город и принимали бой…
…Встречающиеся нам люди более не сомневались, что идет именно война, хотя даже я, старый офицер армии, принимал происходящее за кошмарную и не укладывающуюся в голове по причине своей жестокости, но все же локальную стычку. Я понимал: город утрачен если не как объект военного доминирования, то как объект национальной инфраструктуры — совершенно точно. Об этом красноречиво говорили горящие повсюду остовы автомобилей, разрушенные здания и провалившиеся от авиационных ударов улицы. На пятый час боев я еще не знал, что подобные несчастья происходят повсеместно, по всей планете…
…Наша группа, как и остальные подразделения, получила приказ отступать из центральных кварталов на северные окраины, а потом отходить в сторону Толидо. Развернув машины, мы двинулись обратно, собирая по пути раненых. Стрелки на пулеметах то и дело открывали огонь по существам, описать которых можно лишь одним словом: чудовища. Нередко на пули нарывались мародеры, снующие подобно крысам по руинам, по обрушившимся торговым центрам и магазинам. Я приказал стрелкам уничтожать лишь тех мародеров, что вооружены и проявляют агрессию по отношению к нам, других же щадить. Что толку истреблять людей, когда их вон уже сколько истреблено…
…Через шесть часов сорок пять минут мы покинули городскую зону и в составе бронеколонны вышли на шоссе номер 12. С расположенных на северной окраине города холмов было ясно видно город и бушующие в нем пожары. Обесточенный, агонизирующий, призрачно возвышающийся во мраке Детройт навсегда сохранился в моей памяти как символ Судного дня, как доказательство: против сил Тьмы человечество так же бессильно, как и против Бога. Вскоре пронесся слух, что из Кливленда направляется бомбардировочная эскадрилья. Говорили о ковровой бомбардировке Детройта и прилегающей местности, а кто-то уверял, что «Спириты» загружены ядерными бомбами. Насчет ядерного оружия у меня было одно мнение: применять его пока что рано. Ведь ни я, ни командование всей Армии к тому времени не располагало точными сведениями, что же все-таки происходит и кто нанес разрушительный удар по Америке. Полицейский по фамилии Смит, раненый в обе ноги осколками снаряда, которого мы подобрали при отходе, утверждал, что на США напали русские. Очевидность всей нелепости такого предположения существовала лишь для меня и моих солдат, но не для Смита, бредящего о вторжении вовсе не сил Тьмы, а русских вкупе с китайскими коммунистами. Впрочем, русских Смит тоже называл коммунистами и грозился уничтожить Россию и Китай, как только его ноги заживут. Бред полицейского вскоре подействовал на сержанта, и тот спросил у меня, какова вероятность, что в войне виноваты русские. Я ответил, что вероятность нулевая, ибо русские хоть и отличаются от нас по образу мышления, но, тем не менее, выглядят все-таки людьми, а не чудовищами, тем более летающими. Впрочем, полицейский мне не поверил, утверждая: коммунисты узнали секрет управляемой мутации и наклонировали сверхсолдат-мутантов для захвата Соединенных Штатов. Этим, в частности, Смит объяснял способность «мутантов» летать. Мое следующее опровержение, содержащее в себе сведения о неспособности русских и китайских армий захватить США, подействовало на сержанта, но полицейский остался при своем мнении…
…Через семь часов пять минут, когда Детройт уже оставили все армейские части, изрядно, к слову сказать, поредевшие в уличных столкновениях с демонами, под тучами низко пролетели несколько звеньев «Тандерболтов» в сопровождении F-15, но штурмовики обогнули город по широкой дуге и устремились куда-то на запад. Спустя десять минут вослед первой волне боевых самолетов пошла вторая, более многочисленная и разнообразная по составу. Я смог распознать характерные очертания «Спиритов», летящих на высоте около километра в сопровождении, скорее всего, «Рапторов», из чего сделал вывод: Детройт вовсе не очаг текущей военной проблемы. Самолеты сбросят бомбы далеко от Детройта, на западе, а количество бомбонесущих самолетов говорит: численность противника в тех краях воистину высокая…
…Через восемь часов двадцать минут командование официально опровергло информацию о том, что на Соединенные Штаты напали демонические силы Тьмы, прибывшие прямиком из Ада. По служебным каналам, впрочем, нам так и не сказали, кто или что эти кошмарные существа, многими именующиеся уже только лишь как демоны — никак иначе. Но сам факт опровержения слухов о нападении «демонических сил Тьмы» для людей прозорливых означает, что Пентагон вовсе не исключает возможность действительного наступления Судного дня. Скорее всего, генералам в Пентагоне уже известно о прорыве инферно, но опровержение дается лишь в целях поддержания морально-дисциплинарного духа в рядах солдат и простых граждан…
…Через девять часов пять минут командование в лице самого президента официально заявило, что Соединенные Штаты, а также все другие государства подверглись вторжению сил Тьмы, прибывших прямиком из Ада. «Сейчас мы должны быть сплоченными как никогда», говорил президент заранее подготовленную для такого случая речь. Далее его слова полностью соответствовали словам голливудских киношных президентов, словно верховный главнокомандующий читал не речь, а сценарий фильма. В тот момент мы остановились в городке Бриджстоун, чтобы наполнить бензобаки, и большинство солдат слушали президента по телевидению в местном клубе. Хоть мы уже и встречались с противником лицом к лицу, слова о нападении АДА шокировали. Долго еще в клубе царила мертвая тишина…
…Через двенадцать часов стало ясно, что Соединенные Штаты от всего Западного Побережья до штатов Мичиган, Индиана, Кентукки, Теннеси, Алабама, Миссисипи и Луизиана более не Соединенные Штаты, а Преисподняя, где все еще ведутся жесточайшие сражения, но практически нет централизованного командования, а с большинством военных баз потеряна связь. После выступления президента я покинул Бриджстоун на вертолете и был переброшен для командования разведывательными подразделениями в Иллинойсе. В мое непосредственное подчинение перешла рота специального назначения при Военной Разведке — ребята, тренированные лучше любых морских пехотинцев. Со спецротой мы вылетели к Чикаго…
…Через двенадцать с половиной часов из Кливленда, Ноксвилла, Атланты и Бирмингема в воздух поднялись стратегические ракетоносцы и бомбардировочные звенья. Их курс лежал на Чикаго, Милуоки, Сент-Луис и другие крупнейшие города. По-прежнему многие верили, что стратегическая авиация направляется для нанесения ядерных ударов, но до применения такого оружия дело пока не дошло. Нас выбросили в пяти километрах от Чикаго почти на самом побережье озера Мичиган, когда авиация уже нанесла удар по городским кварталам. Большинство небоскребов города сохранились, но в них зияли огромные пробоины от попадания снарядов и ракет, почти во всех уцелевших окнах отражались пожары. Из города постоянно шли люди, испуганные, раненые, мало что понимающие. Вместе с гражданскими к побережью выходили солдаты армии США, оказавшиеся под обстрелом отработавшей накануне бомбардировки артиллерии. С озверевшими, грязными лицами солдаты встречали нас не как своих, а как чужих, а однажды нам пришлось в соответствии с законом военного времени расстрелять троих пехотинцев, намеревавшихся устроить своим офицерам суд Линча…
…Через пятнадцать часов стало известно о мощном землетрясении в Лос-Анджелесе и последовавшими за ним взрывами ядерных реакторов прилегающих атомных электростанций. Некоторые уверяли, что на самом деле взорвались не реакторы, а «Томагавки» кораблей Тихоокеанского флота, успевшего вовремя покинуть военно-морские базы. Также ходили слухи о боевых кораблях русских, по просьбе командования Армии США атаковавших побережье. В последствии слухи о русских кораблях подтвердились…
…В Чикаго нас ждала та же разруха, которую я видел в Детройте. Всюду дымились искореженные остовы автомобилей, перевернутые автобусы и брошенные танки. Впрочем, некоторые такни были вовсе не брошенными: бойцы проверили три «Абрамса», застывших на перекрестке без видимых повреждений. Оказалось, экипажи танков мертвы, изорваны демонами практически в труху, в бесформенный фарш. Мы могли бы завладеть танками, но рев двигателей не согласовывался с миссией: как можно тише и глубже проникнуть в тыл противника с целью уточнения данных о способностях и численности демонов. Не смотря на огромные разрушения и неоднократный обстрел, в Чикаго по-прежнему оставалось много народа. Мы уничтожали мародеров и всех иных людей, подозреваемых в преступлениях согласно закону военного времени, гражданских же направляли наиболее безопасными путями на восток. Поразила картина: в окружении руин два расчета пожарных машин пытались затушить пламя горящего мотеля…
…Через пятнадцать часов сорок пять минут сообщили о предварительном числе жертв среди граждан Соединенных Штатов. Число это лежит где-то между пятнадцатью и двадцатью пятью миллионами человек. Сразу за сообщением последовала сильнейшая волна суицидов, в том числе в Армии и Флоте. А за волной самоубийств пришло уточнение о количестве жертв. Заявляли, что их никак не меньше сорока миллионов. К счастью, самоубийства не превратились вновь в стихийное бедствие. Мы к тому времени успели пересечь город и вышли к его западной окраине, за которой открывался далекий вид на безжизненные поля, парящие гарью или каким-то серым туманом. То была земля Преисподней, заменившая собою окрестности Чикаго. Я чувствовал, что впереди воистину сама Преисподняя, а не земля родной страны. Со смешанными чувствами я повел роту по красноватым, будто бы марсианским пескам, по застывшим потокам лавы, по черному стеклу сгоревшей от бомб почвы. Мы углубились во вражескую территорию километра на три, прежде чем встретили первых демонов. Ужасные черти, рогатые, с настоящими копытами, бродили вокруг рухнувшего десантного вертолета, звякали обломками и вытаскивали мертвых десантников. Вне всяких сомнений, демонам доставляет огромное удовольствие пожирать человеческое мясо! К счастью, автоматы успешно справились с чудовищами. Лишь много времени спустя я узнал, что при Слиянии Преисподняя и ее твари утратили большую часть энергии, потому стали слабее и уязвимее. Окажись мы в Аду, в настоящем Аду, наши автоматы не спасли бы от острых клыков и когтей этих тварей…
…Через восемнадцать часов Пентагон секретной депешей донес до старших офицеров весть о том, что спутники зарегистрировали в Вайоминге, Колорадо, Неваде и Техасе несколько ядерных вспышек, однозначно указывающих на применение ядерного оружия массового поражения. Так как Пентагон еще не отдавал приказов применять именно это оружие, становилось понятно: американцы в глубоком тылу противника не могут сдержать натиск иными силами и прибегли к крайней мере. Отчего-то многих офицеров успокаивало то, что, судя по слухам, китайцы и русские тоже взорвали несколько ядерных бомб на территории своих стран. Еще о китайцах говорили, что они пытаются прорваться к Японским островам, эвакуируя население, но японцы расстреливают их корабли задолго до подхода к своим берегам. Мы же, разведчики, ориентируясь по железнодорожной линии до Канзас-Сити, все дальше углублялись во вражескую зону. Постоянно встречались демоны, с которыми удавалось разделываться. Часто мы натыкались на трупы людей, на полицейские заслоны, развороченные, подавленные. Многие из числа вооруженных жителей и полицейских стремились присоединиться к нашей группе и двигаться далее на запад, многие неожиданно воспылали патриотическим огнем и желанием немедленной мести за погибших родных и близких. Но я не принимал в группу никого, лишь отправлял всех по разведанному пути, призывал к срочной эвакуации. Там, на чистых от демонов землях, эти патриоты и просто разбитые горем, но желающие мести люди смогут вступить в ряды добровольцев и стать солдатами армии. Здесь же они лишь мешали скрытному продвижению роты…
…Через двадцать два часа десять минут Пентагон все же отдал приказ на применение тактических ядерных зарядов малой мощности. Бронетанковые группировки у Бирмингема и Цинцинатти изготовились для экстренной переброски и последующей контратаки сквозь бомбардируемые территории. Контратака была необходима, чтобы прорваться к городам Индианаполису и Сент-Луису, с которыми удалось установить связь. У Индианаполиса в осаде находились несколько механизированных корпусов, а в Сент-Луисе войска защищали оружейные заводы и военно-воздушную базу, потерять которые ой как не хотелось. Моей роте были приказано направится на юг к Спрингфилду и Сент-Луису. На полицейских броневиках, запасясь боеприпасами, мы шоссейными путями двинулись на шесть часов. По дороге встретили целое полчище разномастных демонов, от которых еле ушли благодаря скорости броневиков. Об истинной обстановке той поры я узнал лишь когда вернулся из похода в Зороностром, потому в силу скудных данных и часто противоречивых военных сводок рота нервничала: не хотелось в очередном городке попасть под обстрел своей же артиллерии или, того хуже, испариться в ядерной вспышке…
…Через двадцать четыре часа не осталось никого, кто бы не верил: наступил Судный день. К тому же, подтвердился слух, что местами военных действий стали вовсе уж неподходящие для этого места — кладбища. Многие видели, как трупы умерших людей выбирались из могил; в крупных городах, где все еще велись уличные бои, таинственное воскрешение мертвецов стало настоящим бедствием: десятки тысяч погибших солдат и горожан оживали и нападали на живых. К слову, оживали далеко не все покойники, а лишь те, у которых еще сохранились мускульные ткани. Мне пришлось на своей шкуре испытать всю полноту злобы и загробной ненависти этих усопших, но страшной силой воскрешенных людей. На полпути до Спрингфилда мы как раз оказались вблизи обширного кладбища, принадлежащего сразу трем местным городкам. В самих городках население было подчистую вырезано демонами, так что трупов было предостаточно. Едва ли солдаты успевали перезаряжать оружие, отстреливаясь от этих мерзких, страшных живых мертвецов. Полагаю, ожившие покойники совершенно не чувствуют боли и руководствуются лишь вложенным в них чувством все подавляющей агрессии, желания убить. Покойники не питаются мясом людей, но не менее опасны, чем любой вид демонов. Управляет же скопищем мертвецов всегда особый демон-маг (да-да, простите меня за употребление слова «маг»; иного подходящего термина я не смог подобрать), известный в фольклорно-массовых источниках как некромансер. Силой своей темной магии некромансер способен оживить практически любое количество покойных людей в определенном радиусе действия своих «чар». Когда нам удалось уничтожить некромансера, все подвластные ему ожившие мертвецы рухнули наземь недвижимые, вновь совершенно мертвые и не опасные более. С той поры я стараюсь избегать мест массовых захоронений людей…
…Первые сутки с начала войны прошли в жуткой панике, нечеловеческом страхе, боли и кошмаре. Американцы потеряли контроль над большей частью своей страны. Многие солдаты находились на грани сумасшествия или нервного срыва, участились случаи офицерского произвола, дезертирства и мародерства. Во многих местах ополоумевшие граждане обвиняли военных в неспособности противостоять демонам и линчевали их прямо на улицах. Произошло несколько столкновений полиции, солдат и гражданских, причем в различном соотношении. А в Нью-Йорке группа фанатиков объявила себя то ли апостолами, то ли мессиями, захватила здание фондовой биржи, после чего произошел акт массового самоубийства с применением взрывчатки. В результате высотка биржи сравнялась с землей. С Гавайских островов на всех парах мчались боевые и десантные корабли — планировалась высадка у Сан-Франциско…
…Вторые сутки войны ознаменовались ядерной бомбардировкой демонических орд и началом наступления к Индианаполису и Сент-Луису. Военная машина наконец-то развернулась на полную, и войска несли гораздо меньше потери. На третьи сутки прокатилась вторая волна суицидов…
…Вся территория от Западного побережья до линии Мичиган — Луизиана превратилась в царство Сатаны, в истинную Геенну Огненную. Те люди, что оказались по ту сторону границы, в проявившемся Яугоне, отчаянно пытались выжить, сражаясь с полчищами демонов. Крупные города превратились в пылающие руины, прекратилось какое бы то ни было сообщение посредством железных дорог и автомагистралей; даже реки вышли из берегов и теперь искали себе новые русла, попутно затопляя огромные пространства, как это произошло с Миссисипи в штате Иллинойс. Более или менее организованная оборона восточных территорий и героический настрой американских солдат остановили продвижение демонов к Атлантике, но бесконечно наносимые контрудары не приносили ожидаемого результата. Тем более что войска Соединенных Штатов потеряли значительную часть своего сухопутного наступательного вооружения вроде танков и систем реактивного залпового огня. Спешно мобилизованная и отправленная в поход тихоокеанская флотилия, в первые же часы войны покинувшая порт в Гонолулу, разделилась: меньшая ее часть была брошена на поддержку объединенного индийско-китайского флота, большая же достигла западных берегов Северной Америки. Ракетные крейсера и подводные лодки быстро расходовали боезапас, нанося чудовищные удары по демонам. Хотя снимки со спутника получались очень нечеткие из-за повсеместно охватившего Америку пожара, военные эксперты говорили одно: лишь малая часть ракет достигает крупных группировок демонов, остальные же перехватываются крылатыми тварями еще в воздухе и уничтожаются. Каким образом такое можно проделать, я не знаю до сих пор… Демоны, казалось, были подготовлены к современной войне гораздо лучше всех земных войск. Особую роль в демонической армии занимали упомянутые мною ранее мертвецы, оживленные магической силой некромансеров. Поначалу мертвецы доставляли войскам людей много неприятностей, ведь у каждого крупного города расположено по несколько кладбищ, примерно четверть захороненных там людей — потенциальные враги. К тому же, на полях крупных сражений убитые солдаты воскресали и шли уже против своих бывших однополчан. Но с мертвецами научились бороться: кладбища загодя подвергали бомбовым ударам и выжигали напалмом. Что поделаешь, приходится идти на такие вандальские шаги, когда борешься с существами, вылезшими из самой Преисподней. А погибших товарищей солдаты больше не хоронили. Все трупы, найденные войсками, в том числе и своих товарищей, солдаты сжигали на месте в импровизированных крематориях. На импровизированных крематориях — кострах…»
Я закончил читать файл, так как попросту устал. Нелегко давалось представить картину вмиг рухнувшего могущества Соединенных Штатов. Что же тогда должно было твориться в других странах?
— Ну как тебе? — поинтересовался Хакер моими впечатлениями. — Эти записи — единственная на сегодняшний день ветопись событий семиветней давности. Повковник амегиканский, так что описана истогия кгаха именно Амегики, но подобное твогивось по всей пванете.
— Единственная? То есть, никто до сих пор не удосужился хоть как-то описать войну для потомков?
— А зачем? — удивилась Ника. — Сейчас никому не хочется корпеть над рукописями, вспоминать и описывать ужасы Слияния и войны. Все заняты поиском пропитания и убежища, а не чего-то иного. Когда-нибудь хроники минувшего обязательно появятся, но пока… пока это не нужно.
Я вспомнил прочитанное название крепости. Спросил:
— Что такое Зороностром?
— Это основная крепость Яугона, то есть Преисподней. Самая большая и до сих пор не взятая крепость демонов. Расположена на территории Соединенных Штатов, занимает огромное пространство и просто-таки кишит тварями разных калибров. По слухам, где-то в недрах Зоронострома спрятан некий Источник, дающих силу демонам вроде некромансеров или ангелов смерти. Но что он из себя представляет и как к нему пробраться, неизвестно. Впрочем, для нас, русских, это не так уж и важно, ведь сообщение с американским континентом практически утрачено.
Хотелось все же узнать, какие именно события упали на Россию. Я озвучил свое желание, и Ника быстро и вкратце пересказала хронологию:
— Войска Дальневосточного военного округа, подавившие вторжение демонических орд у Верхоянска и на острове Сахалин, столкнулись с китайскими танковыми армиями, форсировавшими Амур. Никто до сих пор не знает, почему китайцы на нас напали, почему мы вели открытые бои с китайцами местами уже на их территориях. После предупреждения МИДа Китайской Народной Республики, силы Тихоокеанского Флота ударили по Пхеньяну, а с Сахалина в воздух поднялись несколько ракет, конечной целью которых стал Пекин. Оба города мы разнесли в клочья, так что китайцам ничего не оставалось кроме как ответить тем же…
— Вот они и ответили, суки желтожопые, — вставил вдруг Георгий Виссарионович, сидевший за рулем, но внимательно слушавший нашу беседу. — Поганые янки в основном бились с демонами, а нам пришлось воевать с еб…ми китайцами да охеревшими прибалтами. Потом еще хохлы, б…дь, вбили в свои тупые головы, что мы им что-то должны… Ух мать их всех!
Гоша потушил сигаретный окурок прямо о приборную доску.
— Демоны нанесли серьезный урон в основном на западе страны, — продолжала Ника. — Другие регионы пострадали прежде всего от китайских бомбежек и ракетных ударов. А потом стало вовсе непонятно, кто кого и за что бомбит. Когда шум войны утих, обнаружилось, что мы сражались в Европе практически со всеми странами… Потому и лишились всех крупных городов.
— Собвазн удагить по мегаповису очень сивен два вубой агмии. Вот и уничтожавись пгежде всего кгупные говода… Не думаю, что ныне на Земве остався хоть один мегаповис. Газве что в Австгавии…
— С чего ты взял, что в Австралии что-то осталось, картавый? — вякнул Гоша. — Ты там был что ли?
— Не быв, но судя по свухам…
— Твои слухи что поганые мухи: жужжат вокруг, только бесят. А толку нет никакого…
— Причем здесь мухи? — воскликнул Хакер. — Между пгочим, я повучав кое-какие данные чегез спутник…
— Засунь себе свой спутник…
— Ну-ка прекратите! — командно взвыла Ника. — Георгий, ты последнее время слишком часто выходишь из себя!
— Я думал, что мы едем на восток, — промычал Гоша. — Оказалось, что на чертов запад. Опять на запад!
— Мы должны доставить Виктора в Виссен! И это не обсуждается! Хочешь продолжить путь на восток — продолжай. Мы обойдемся без тебя
— Хрен-то вы без меня обойдетесь…
Гоша подкурил новую сигарету и умолк. Покидать безопасную кабину «Черта» ему явно не хотелось.
Я же, тихо слушавший пререкания водителя с другими охотниками, спустя минут пять робко спросил у Ники, стараясь говорить потише:
— Послушай, мне до сих пор никто не объяснил, зачем же ехать в Виссен. И что это за место такое, я тоже не знаю. Может, все-таки не стоит никуда ехать?
— Стоит, Витя, стоит, — покивала девушка.
И стала рассказывать мне о Виссене, о Энвиадах и прочих мало понятных, пугающих реалиях нового для меня, сумрачного мира…
ГЛАВА 11
Мир рухнул окончательно и бесповоротно. Это стало известно практически сразу после начала демонического вторжения. Тем не менее, многие, особенно в Европе, не отдавали отчета о колоссальности вторжения, о разрушительности войны и об ужасных последствиях, непременно грядущих на смену военным действиям. В центральных американских штатах гигантской черной медузой проявилось самое сердце демонического мира Яугон, столица всей Преисподней, обитель самых могущественных демонов — Зороностром. Когда поступили первые снимки из космоса, люди узрели всю исполинскую неприступность, всю мощь сотен тысяч Голиафов, которой обладал этот воистину необъятный город-крепость. По данным особой организации, испокон веков противостоявшей демонической силе на Земле и известной в определенных кругах как Орден Света, в США проявился не весь Зороностром, фактически равный по площади самим Штатам, но его центральные кварталы. И где-то там, в кишащем червями гнилом яблоке крепости укрыт от глаз всех смертных и бессмертных магический Источник, поддерживающий силы Тьмы.
Главная победа Сатаны, объявившего беспощадную войну человечеству, заключалась в том, что он, предводитель Яугона, сумел внести смуту в души живущих, направил брата на брата и народ на народ. В состоянии паники, религиозного шока, из страха и вызванной Слиянием злости человек начал подозревать врагов во всех окружающих, в том числе в недавних своих союзниках. Междоусобицы начались по всей планете, притом даже там, где никогда не было войн. Индия и Пакистан вспомнили давние обиды и ударили друг по другу далеко не мирным атомом; Китай без объявления войны перешел границу с Россией и практически стер с лица земли Владивосток и Хабаровск, вследствие чего Тихоокеанский флот русских испепелил Пекин и Пхеньян. Кроме того, обезумевшие жители КНР неугомонно старались спастись от сошедших с Гималаев демонов, забивали до отказа все плавучие средства и пытались добраться до Японии. Японская армия по понятным причинам не могла, да и не хотела пропускать на без того тесные острова своих соседей, потому береговые крепости и патрульные корабли японцев двадцать четыре часа в сутки обстреливали подходящие к своим берегам суда с китайскими беженцами. В конце концов, Японское море превратилось в театр военных действий, где противниками выступали флоты азиатских стран. Затребовавшие немедленной помощи мирового сообщества, Филиппины с радостью приняли на своих берегах десантные корпуса американской армии, не предполагая даже, что правительство США ввиду утраты огромных территорий на родном континенте, займется не столько истреблением демонов и помощью филиппинцам, сколько упрочнением своих военных позиций в регионе. Уже через неделю на Филиппинах шли ожесточенные бои американской армии с прозревшими хозяевами островов. Кроме того, США развязали войну на Кубе после того, как кубинский противолодочный катер потопил американскую подлодку неподалеку от острова Мартиника. Мексика встретила огромный поток беженцев США с неприязнью, местами возникали даже стычки мексиканских солдат с гражданскими и полицейскими американцев, этих гражданских охранявшими. Когда же Соединенные Штаты в одностороннем порядке решили, что территории Мексики вплоть до Мехико будут принадлежать им, войска мексиканцев устроили настоящую бойню в лагерях беженцев. На что был решительный ответ со стороны Америки.
Меньше всего данных было об африканском континенте. Оттуда регулярно поступали сведения о проявлении демонической активности, но насколько она была сильна, не мог сказать никто. Полудикие племена центральноафриканских государств в бассейнах рек Конго и Убанга вроде бы сражались с демонами, но так ли это? Единственный серьезный бой первых дней произошел в Дакаре, где на момент вторжения сил Тьмы в гавани стояли пять французских боевых крейсеров. Корабли зашли в порт, чтобы пополнить запасы провизии и провести военные учения в Атлантике, но вместо учений попали на самую настоящую войну. Полиция Дакара вместе с армейскими силами Сенегала не смогла сдержать натиск демонической орды и потеряла город. Затем подоспели мотострелковые части с прилегающей французской базы, сумевшие вычистить от зла добрую половину города. Другую же половину уничтожила корабельная артиллерия. Однако, некоторым нефтяным и туристическим магнатам, а также коммунистическим политикам Африки не понравилось, что на территории их родины чужие армейские подразделения, совершенно не заботясь о последствиях своих ударов, пытаются «спасти» мирное население от Зла. Молниеносно мобилизованные, вооруженные самым современным оружием с тайных складов и баз, африканские народы стали теснить всех иноземцев, выгонять с обжитых мест, разбивать и разворовывать военные базы НАТО. Большим сюрпризом стала для всех ракетно-бомбовая атака Саудовской Аравии по расположенным на ее территории, а также в Иране, Ираке и Красном море миротворческим силам ООН и группировкам войск Северного Блока. В конечном итоге, Африка и Ближний Восток оказались втянутыми в кровопролитную войну, где очень скоро стало непонятно, кто, куда и за что наносит удар.
С очередным размахом, невиданным доселе, вспыхнула вечная вражда Израиля и Палестины. Проамериканский Израиль втянул в конфликт все близлежащие силы США, а на стороне Палестины выступили многие организации военно-террористического толка, пустившие волну терактов во всех европейских столицах. Паника и страх, овладевшие жителями Европы, подтолкнули их к началу грандиозных массовых беспорядков, в хаосе которых сравнительно слабые демонические легионы нанесли страшный урон людям. В частности, демоническая активность спровоцировала несколько аварий на многочисленных атомных станциях Франции, Германии и Италии; несколько небольших территорий Яугона, проявившись, загрязнили, превратили в яд воды рек Тибр, Дунай, Рейн и многих других. Крупные города остались без питьевой воды и быстро превратились в очаги страшных эпидемий. Кроме того, мрачное событие произошло в ста тридцати километрах севернее Тулузы, где французское правительство еще со времен Второй Мировой имело хорошо укрепленный, фактически неприступный научно-исследовательский комплекс, специализировавшийся преимущественно на военных разработках. Долгие годы журналисты пытались узнать, какими именно военными разработками занимаются ученые так называемого СЕАЛа, пока Судный день не дал ответ на сей вопрос. Оказавшись в центре проявившейся территории Яугона, СЕАЛ пал за два дня, тысяча двести бойцов и столько же человек из числа научных сотрудников демоны вырезали шутя, попутно выпустив на свободу многочисленные… боевые вирусы, в том числе и печально известный ныне вирус Тода — вирус смерти. Ветры Атлантического океана быстро распространили вирусные облака по всей Европе, еще не подавленной Апокалипсисом, но уже стонущей от нехватки воды и вездесущего страха. Белоруссия и Украина оказались зараженными вирусом Тода уже через полторы недели после разрушения СЕАЛа, и к тому же самому времени европейские народы навсегда позабыли, что такое благополучие и жизнь без постоянного страха смерти…
На альпийских склонах Швейцарии неподалеку от Берна еще до Судного дня силами ЮНЕСКО и других организаций разного толка был возведен огромный, самодостаточный и полностью автономный город будущего, названный Виссеном из-за прозрачной, ярко отражающей солнечные лучи полусферы. Купол был основой для крепления элементов солнечных батарей и иных систем жизнеобеспечения города, однако с наступлением Судного дня строительство купола и монтаж элементов питания завершился, возобновившись вскоре, однако, монтажом совершенно другого покрытия — броневой стали. Строительство шло полным ходом и фактически без сбоев, ведь основные строительные материалы были подвезены еще до войны с демонами, а рабочих рук и ученых мозгов в окрестностях Виссена хватало всегда. Город будущего спасло и то, что по району его расположения не вели огонь батареи реактивной артиллерии и авиация Югославии и Австрии, вскоре после распространения вируса Тода объявившие войну Франции. К концу основных боевых действий, то есть через шесть недель после прорыва инферно, внешняя оболочка Виссена была завершена, в недрах города установили два атомных реактора, а воду Виссен черпал из альпийских подземных источников. С населением почти в пять тысяч человек, Виссен превратился в уникальную крепость, защищенную естественными укреплениями Альп и многочисленными заставами-блокпостами. Внутрь купола не смог пробраться ни один вирус, ни одна ужасная инфекция, и малочисленные группы демонов, бродивших в окрестностях, вскоре перестали делать попытки прорыва под купол. Буквально сразу же с окончанием строительства и монтажа последних научно-исследовательских контуров Виссен обрел статус новой столицы Европы, пока еще статус неофициальный. Перевезенные под купол системы управления и контроля за орбитальными спутниками, принадлежавшие некогда Европейскому космическому агентству, позволили городу стать единоличными владельцами полностью уцелевшей космической группировки объектов самого разного предназначения, в том числе и военных спутников США. А ведь Соединенные Штаты к тому времени имели на орбите Земли несколько станций, построенных в рамках проекта «Звездные войны», на борту несущих секретное электромагнитное и световое оружие. С его помощью очень скоро Виссен отвадил всех себя всех, кто так или иначе хотел завладеть городом.
Спустя семь лет после Слияния Виссен стал единственным полноценным городом Европы, где текла размеренная жизнь, где продолжались научные разработки, где царили мир и порядок. Под куполом шли поиски вакцины к вирусу Тода, к десяткам других губительных вирусов; под куполом же разрабатывалось новое оружие, более эффективное при борьбе с могучими демонами — архидьяволами, а так же искались пути к постижению тайн магии. Среди сотен тысяч терабайт данных, спасенных и сохраненных для потомков, в компьютерах города нашлись и весьма странные тексты и материалы, пророчествовавшие наступление Судного дня, но не имеющие никакого отношения к библейским источникам. Например, оцифрованные в конце двадцатого века записи в дневнике русского фельдшера Константина Кортнева, принятые историками поначалу лишь за обычные фантазийные наброски, чуть ли не прямым текстом описывали события Судного дня и его последствия, а ведь жил господин Кортнев задолго до описанных им самим событий и умер где-то под Петербургом в разгар русской революции. «…Не шесть дней, но шесть недель понадобилось Зверю, чтобы одолеть главные оплоты мирян и завладеть их душами, вселить всепоглощающий ужас перед силою своею и силою своего воинства». «…И началось вновь смертоубийство и братоубийство меж людьми. И убивали они друг друга нещадно, запутавшиеся в сетях ужаса и пожара насланного Зверем». «…Взошел Зверь на самую высшую точку мира, на самую неприступную крепость, именовавшуюся Божьей Обителью. Взошел и сразился он там с Ангелом, нареченным быть хранителем Небесного Трона. Бились равные по силе противники на Мечах Ангельских, пока по земле всей разгорался огонь последней войны. Одолел бы Ангел Зверя, или же наоборот случилось, не знает никто, но люди помогли Зверю, уже зараженные болезнью зла. Обступили люди Божью Обитель и обратили всю мощь и силу своего оружия против крепости».
Исследовав записи Кортнева и сравнив их с реальными фактами, имевшими место быть во время войны, ученые пришли к выводу, что старый фельдшер действительно пророчествовал. Кроме того, служители Ордена Света, некогда подчинявшегося ангелам Актарсиса, подтвердили правдивость записей.
Что же это? Предостережение, которое прошло мимо глаз и ушей советских, позже российских архивариусов? Наставление по предотвращению Судного дня? Нет. Пророчество лишь описывало Слияние и его последствия, но не говорило, как предотвратить катастрофу. Даже наоборот, судя по словам Константина Кортнева, Слияние — событие неизбежное. Выходит, ценность записей старого фельдшера ничтожно мала?
Опять нет. Долго изучавший дневники Кортнева некто Пауло Ческита, глава развалившегося Ордена Света и настоятель главного монастыря, где подготавливались бойцы для борьбы с силами Тьмы, пришел к выводу, что пророчество не дает ключ для избежания Судного дня, но говорит главным образом о том, как избежать окончательной гибели цивилизации людей и превращения планеты в пустынный ком грязи. В частности, Пауло Ческита нашел информацию об особых людях, переживших Слияние, которым уготована определенная участь.
Эти люди — Энвиады.
Вот что писал об Энвиадах Константин Кортнев в своем апокалипсисе:
«…Будут они во сне семь лет или около того. Будут они простыми смертными, незапятнанными грехом особым, не поддавшимися чарам сатанинским. Нарекут сих Энвиадами, как вестников, дадут им в руки мечи и щиты и отправят на битву…
…Ищите, о несчастные, тех, ибо они лишь обладают силою, равной силой диаволов, и удачей, равной удаче всех ангелов божиих. Ищите их, люди, средь выжженных полей и разрушенных городов, средь плачущих земель своих, средь всего хаоса, как ищите вы питья в знойной пустыне, как ищите вы укрытие от снежной бури в горах, как ищет каждый веру, надежду и любовь на пути своего жития. Ищите их, и найдете спасение от зла. Ищите их, ибо есть средь них не самозванец, но смутьян и змей, вернувшийся для нового зла…
…Отличите Энвиадов от самозванцев и одержимых бесами по духу, укрывшемуся в каждом. Прочтите мысли в голове каждого, откройте внутреннее сущее каждого, научите и наставьте на путь борца. Доверьтесь им, спасителям, дайте им власть и силу, дайте оружие и защиту от оного, берегите каждого как зеницу ока, ибо лишь они справятся с хаосом. Но не отпускайте их одних. Помните, что появится змей…»
Пауло Ческита, глава Ордена Света, многое поведал несчастным людям о том пророчестве и вообще о существовавших некогда параллельно, но теперь слившихся с Землей измерениях: Актарсисе и Яугоне. Мрачное царство Аида и светлый Олимп Зевса… Им суждено было слиться с человечеством. Да, Слияние привело к краху цивилизации, но к чему может привести последующее противостояние трех сил: людей, демонов и астеров, дал понять Константин Кортнев…
ГЛАВА 12
— М-да, — чмокнул я губами, сложенными в трубочку. Заметно подрагивали руки, скорбно свешенные меж колен. — Наверное, я туповат, потому что все равно ничего не могу понять. Как же кучка простых смертных может избавить Землю от зла, если это не удалось армиям солдат?
— Сама не знаю, — пожала плечами в ответ Ника. — Но то не моя задача. Моя задача — доставить тебя в Виссен, а там уже проверят, Энвиад ты или нет. Если нет…
Она умолкла. Я же вздрогнул от ее невольной паузы, заметил, как девушка быстро отвела взгляд. Не надо было спрашивать, что ждет меня, окажись я простым «симулянтом», но я все ж спросил.
— Если повезет, тебя оставят в городе. Будешь работать, воевать… В общем, заниматься всем тем, чем занимаются жители Виссена.
— А если не повезет?
— Тебя выгонят за пределы купола. Без еды, воды и оружия.
Почему-то я сильно сомневался, что меня действительно выгонят. Скорее всего, пристрелят на месте. Во всяком случае, Гоша точно пустит в мой высокий лоб одну из пуль, сидящих в его автомате.
— Значит, нам предстоит добраться до Австрии, — отвел я разговор в другое, более приятное для меня русло. — Наверное, это дней десять пути на ваших броневиках.
— При самом удачном раскладе на «Чертах» мы доберемся до Виссена дней через двенадцать, если быть точнее. Но путь до города сложен, местами лежит по территориям, оккупированным демонами, бандами и сектами. Все уцелевшие дороги одинаково опасны.
— Особенно севег Повши, котогый нам ну никак не обвехать, — «обрадовал» Хакер. — Там, есви хочешь знать, запгаввяют ни демоны, ни вуди, а астегы!
— Астеры? — переспросил я. — Хм, мне казалось, астеры, то бишь ангелы, должны быть самыми миролюбивыми из всех появившихся на Земле существ. И вообще, они же наши союзники!
— Хотелось бы так, но, к сожалению, астеры обезумели сразу после падения их главной крепости Икстриллиума. Ее ведь разнесли в пух и прах войска Сибирского военного округа России, то есть люди. Так что теперь все ангелы относятся к нам, к людям, как к скоту, с которым не стоит иметь общих дел. А на севере Польши вообще психопаты все, в том числе ангелы.
— Чем же они страшнее демонов?
— Тем, что убивают с особой жестокостью…
Броневики развернулись на запад. Дорога впереди была свободной, практически нетронутой вторжением. По бокам лежали хмурые, но в общем-то обычные поля, местами припорошенные снегом, местами перечеркнутые лесополосами. Нас догонял закат, а вместе с ним и стремительно летящие свинцовые облака, набитые снегом. Мы подкрепились прямо на ходу, Гоша даже не вылезал из-за руля, пока ближе к полуночи его не сменил апатичный Молот. Хакер, настоящее имя которого я так и не узнал, развалился на прикрученной к стене броневика койке и тихонько посапывал в обнимку с автоматом. Ника, сбросив тяжелую амуницию, приводила в порядок свое оружие, затем тоже легла на соседнюю койку, свернулась калачиком и уснула. Я же некоторое время глядел на горящие впереди нас красные фонари второго броневика. Уснуть я не мог, потому что мысли вертелись в голове хороводом, настолько стремительным, что уловить отдельную доставляло массу проблем. Я с удивлением обнаружил, что испытываю странное ощущение, будто бы мысли вертятся не только в голове средь извилин из серого вещества, но и в районе легких, и в желудке, и даже где-то внизу живота. Все тело словно привыкало к окружающей действительности, привыкало нехотя и крайне медленно, но все ж… Ведь иначе, если не привыкнуть, можно сойти с ума.
Вывод, что стоит отныне поменьше думать о действительности, позволил мне немного успокоиться и задремать. Тихо пищали системы Хакера, в том числе GPS и радары, тихо пела резина «Черта» по холодному асфальту, тихо сопели охотники. Нагнавшая нас ночь разразилась снегопадом, густым и пугающим, так что автомобили снизили скорость и на малых оборотах двигались куда-то вдаль, на запад, к городу-куполу, к неизвестной, пугающей, но неизбежной судьбе…
А мне снился сон, навеянный, должно быть, снегопадом. Сон странный, туманный, поверхностный. Сон, воспринимаемый скорее не разумом, но душою, видимый не глазами, но всей поверхностью тела. Мне снилось, будто я стою на невообразимо высокой горе, такой высокой, что не видать даже ее склонов, затянутых белесой дымкой тумана. Гора будто плыла в потоке молочных облаков, настолько стремительно несущихся по небу, что разглядеть их отдельные черты не представлялось возможным. Я чувствовал, что где-то внизу, за туманом, раскинулись земли, где живут люди, звери, птицы, где текут быстрые реки и цветут благоухающие цветы. Там, внизу, идет обычная жизнь, тихая и размеренная, не сметенная ордами демонов и ангелов, не потревоженная несчастьями и лишениями. Но во сне я будто бы знал, что скоро всему этому придет конец. Мир рухнет, реки станут ядовитыми, цветы иссохнут и превратятся в прах, а люди начнут убивать друг друга.
Казалось, должна прийти жалость или, по крайней мере, некое разочарование, что идиллия разрушится. Но нет, я ощущал спокойствие, какое ощущает человек, почти достигший главной цели всей своей жизни. Спокойствие, постигаемое, наверное, лишь единицами из когда-то живших и живущих ныне. Воспоминания всей прошлой жизни ушли в темноту, стерлись из памяти, и взамен пришли другие, неясные, нечеткие как пустынный мираж.
Я умер. Точно, я уже умер! Семь лет, проведенных мною в беспамятстве означают лишь то, что я был мертв, но вот вновь воскрес. Вновь!
Вновь…
Почему меня это так обескуражило? Разве жить — плохо? Разве жизнь — не главная и подчас единственная отрада, дарованная высшими силами? Нет, жизнь — хорошая штука, как ни крути, с этим не поспоришь. Жизнь прекрасна, она дает радость познаний и открытий, отворяет дверь в многочисленные миры фантазий и воспоминаний, она дает надежду на рано или поздно достигаемое счастье… Счастье…
Все ж глупое это слово — счастье… Бессмысленное. Кто скажет, в чем оно состоит, тот ошибется, потому что счастье невозможно постичь, познать, увидеть или потрогать. Счастье так же ускользает из наших рук, как ускользает вода, как обдувает руки ветер, как летят по высокому и низкому одновременно небу белые облака. Белая река облаков… Каким видится счастье человеку, людям? Примитивным, банальным, обывательским, материальным… Недаром ведь испокон веков ходят поговорки, мудрствующие о счастье: не в богатстве, не во власти, не в здоровье оно… Наверное, в поиске? В поиске счастья и заключается само счастье? Возможно… Когда веришь, что счастье есть и его можно найти, ты уже, фактически, счастлив. Вероятно… И ведь я искал его! Искал, потому был уверен, что найду, потому был счастлив, когда до окончания поисков, до логического завершения моей жизни осталось лишь мгновение!
Но как же я теперь разочарован! Как слеп был я, как заблуждался, что иду верной дорогой, что дошел до конца и осталось сделать лишь единственный шаг! Нет, не разочарован я, не обескуражен… Я подавлен и несчастен…
Вновь я стою здесь, на этой вышине мира, на самой высокой точке, какую только можно себе представить. Тут и облаков-то быть не должно вовсе, и воздух разрежен до боли в легких и головокружения. Но, тем не менее, я вновь стою тут, откуда, пожалуй, все и началось…
Началось… что? Моя жизнь? Моя смерть? Мой путь? Не знаю… Трудно взять под контроль скачущие галопом мысли, трудно усмирить бушующее сердце. Ничего не складывается в голове, но как будто бы… как будто бы…
Я в изнеможении сел на корточки и закрыл лицо ладонями, совершенно обессиленный от странных мыслей и ощущений, пришедших будто бы и не ко мне вовсе на этом высочайшем пике. Долго сидел я, обдуваемый ветрами, не чувствовал холода. Когда, наконец, я отнял руки от лица, то заметил, что нахожусь вовсе не на пике горы: под ногами были светло-серые, почти белые плиты, аккуратные квадраты мелкозернистого материала вроде бетона…
Где же я все-таки? Вначале… Опять…
Опять…
Я проснулся так резко, что едва не вылетел из кресла. Броневик бросало из стороны в сторону, по кабине туда-сюда летали какие-то вещи. Ника в черной футболке и камуфлированных штанах что-то кричала Молоту, взбираясь при этом по небольшой лесенке наверх, в башню с пулеметным гнездом.
— Опять эти подонки! — Лишь это смог я разобрать в крике девушки.
Тут же до слуха донесся глухой бас пулемета, крупнокалиберного, судя по звуку.
Ба-ба-ба-ба-ба…
Короткая очередь. Броневик вновь бросило в сторону. И вновь:
Ба-ба-ба-ба-ба…
Я заметил ноги Хакера, быстро скрывшиеся во втором пулеметном гнезде. Теперь орудия долбили в унисон, приглушенные толстыми стенами броневика. Молот крутил руль и был напряжен до предела, о чем свидетельствовали вздувшиеся на спине и руках мышцы; Гоша визгливо орал проклятия и посылал короткие автоматные очереди в отверстие рядом с бронированным лобовым стеклом.
Нетрудно было понять, что на нас кто-то напал. Кто — я не знал, но крики экипажа «Черта» недвусмысленно намекали на опасность, исходящую от нападающих. Трясущимися руками я поднял оброненный Никой автомат (вроде бы АК-74 с укороченным стволом), подскочил к закрытой бойнице в боку броневика, затем привычным движением снял оружие с предохранителя и дослал патрон (как-никак я работал в охранной структуре и умел обращаться с оружием, а с армии остались навыки стрельбы и из пулеметов, и даже из минометов). Открыв узкую бойницу, я поначалу ничего не заметил, лишь белесую пелену снега и тьму. Однако тут же трассирующие пули вырвались откуда-то слева, несущиеся в нашу сторону; ответный залп сразу двух гнезд поразил цель во тьме, и она взорвалась яркой вспышкой. То был автомобиль.
Я метнулся к бойнице в задней части корпуса броневика. Открыв ее, я сразу увидел мощный свет фар. Кому принадлежат эти фары, друзьям или врагам, мне почему-то стало плевать. Высунув ствол автомата в бойницу, я нажал на гашетку, и тут же оружие задрожало в руках, поливая огнем преследователей. Израсходовав весь магазин, я отыскал на полу еще один и снова принялся палить, ориентируясь на свет. Сколько продолжался бой, я не мог сказать, как не знал, какое количество патронов израсходовал.
Но вот броневик остановился, замер. Не слышно было более выстрелов и криков экипажа. Ника, Хакер и Гоша быстро нацепили бронежилеты и шлемы, ощетинились автоматами и выскочили наружу. Из стоящего поодаль второго «Черта» так же высыпали охотники. Группами по три человека они быстро добежали до горящих остовов чьих-то автомобилей, хлопнуло несколько выстрелов. По внутренней связи, выведенной в кабину броневика, пришла команда от Ники возвращаться, и вскоре весь экипаж был вновь на борту.
Я держал автомат в каменных руках, по лицу тек пот. Усмехнувшись, Гоша полез на сиденье рядом с Молотом, а Ника хлопнула меня по плечу:
— Молодец, Витек! Я не думала, что ты такой снайпер! Молодчинка!
— Поздгаввяю с боевым кгещением! — улыбался Хакер, потный, с горящими от азарта глазами. — Кгуто ты увожив две тачки!
— Я?
— Ага, — рассмеялась девушка. — Две машины прямой наводкой! Они, суки, подобрались под пулеметы, я достать не могла. А ты молодец, Витя!
Я отдал автомат Хакеру и рухнул в кресло. В голове гудело от напряжения, уши были забиты будто ватой.
— Кто это хоть был?
— Да сволота местная, — откликнулся Гоша. — Эти пи…ы всегда нападают на проезжающие тачки. Мудаки, прости господи, еб…е…
— Клан бандитов, которые любят грабить караваны, — более понятно объяснила Ника. — Мы на этой дороге уже третий раз с ними столкнулись. Для них, видимо, дело чести уничтожить нас. Но «Чертей» не так-то просто одолеть!
Оказывается, пока я спал, нас нагнали несколько автомашин, набитых головорезами. Используя антирадарные устройства и не включая фары, бандиты под прикрытием снегопада приблизились к нашей группе вплотную и напали. Девушка посетовала на собственную неосмотрительность и немедленно приказала обоим броневикам потушить фары на всю ночь, ориентируясь на дороге по приборам ночного видения.
— Впереди может оказаться засада. Лучше уж двигаться на ощупь, но прорваться, чем лететь на всех парах прямо на гранатометы.
Впрочем, дальнейшая ночь прошла спокойно. За рулем Молота сменил Хакер, и остальные члены экипажа мирно уснули. Только я не спал, до сих пор оставаясь под впечатлением от нападения, лишь сидел и тупо разглядывал мониторы радаров. С наступлением утра, к слову, я все-таки уснул…
ГЛАВА 13
К концу второго дня без всяких приключений мы добрались до Минска, объехали его по широкой дуге (город был уничтожен тремя ракетами «Тополь-М», пущенными с территории Карелии, вследствие чего радиационный фон в Минске и его окрестностях превышал допустимый уровень в сотни раз). Ника говорила, что по летней дороге броневики прошли бы больше, но повсеместные снежные наносы и гололед не дают «Чертям» идти с максимальной скоростью. Топливом мы заправлялись на встречающихся по пути перевалочных пунктах, принадлежащих в основном той или иной банде. В обмен на топливо охотники предлагали хмурым типам-заправщикам лекарства, таблетки для обеззараживания воды, наркотики, еще массу мелких вещей, имеющихся на броневиках, впрочем, с избытком. Мне советовали оставаться внутри, пока девушка договаривалась о бартере, со мной же оставался Хакер, на всякий случай дежуривший в пулеметном гнезде. Таким образом, за двое суток практически беспрерывного движения мы преодолели более тысячи километров.
На ночлег мы остановились в хорошо укрепленном форте, служившим опорной базой охотничьей сети. Здесь, в отличие от иных мест остановки, нас встретили тепло и дружелюбно, сразу предложили горячий душ и отличную еду. Помимо еды нас угощали спиртными напитками, из которых я почему-то предпочел водку. Веселая компания захмелевших охотников и защитников форта шумно разговаривала в невысоком здании-столовой, а те, кто желал отойти ко сну, располагались в невысоком же подобии американского загородного мотеля. Толстые железобетонные стены с поперечными ребрами усиления надежно защищали укрывшихся в форте людей от внезапного нападения; четыре наблюдательных вышки с прожекторами по углам прямоугольного периметра укрепзоны то и дело освещали грязные окна столовой.
Как рассказали мне Ника и Хакер, подобные форты, построенные почти всегда по одному образцу, существуют во многих местах и служат, прежде всего, для нужд охотников, странствующих по миру, ищущих и собирающих различные вещички, так называемые «артефакты», сохранившиеся с довоенных времен. Некоторые из находок, по словам моих спутников, обладают магическими свойствами и особенно ценны, но ходят слухи о вовсе уж бесценных реликвиях, дающих владельцу огромную силу, небывалые способности или даже бессмертие. Впрочем, я предпочел слушать рассказы об артефактах вполуха, так как до сих пор не был свидетелем каких бы то ни было проявлений магии.
Ближе к полуночи, когда мои спутники разбрелись кто куда, ко мне, довольно уже пьяному, подсел незнакомый тип, некрасиво скособоченный, с почти не работающей правой рукой. Седые волосы незнакомца были собраны сзади в короткий хвост, на лбу алел недавний шрам толщиной в палец. Ранее я не заметил этого человека, хотя не заметить его, признаюсь, трудновато. Подумалось, что он принадлежит к группе прибывших до нас странников.
— Вы ведь не охотник, верно? — неожиданно приятным, мягким голосом спросил он.
Я прожевал кусок мяса, затем кивнул:
— Угу.
— Значит, вы один из тех, кого называют Энвиадами? — задал новый вопрос незнакомец, хотя в его интонации было больше утвердительного, нежели вопросительного.
— Я предпочитаю думать иначе, — ответил я, сделав неопределенный жест рукой. — Кстати, а вы кто будете, если не секрет?
Незнакомец встрепенулся, затем подал мне свою парализованную руку:
— Ой, простите меня за бестактность. Мое имя Александр, но вы можете звать меня Саша.
— Витя.
Мы обменялись рукопожатием. Затем Александр приметил стоящую подле бутылку водки, налил себе и мне по половине стакана.
— За знакомство!
Мы выпили, закусывая жареным мясом. На другом конце стола охотники, в том числе и ребята из экипажа первого «Черта», что-то громко обсуждали и беспрерывно гоготали.
— Как вам у нас? — поинтересовался Александр, окинув взглядом окружающее пространство.
— Ничего, — нейтрально ответил я. — Милое местечко.
— Да нет, вы не поняли. Как вам вообще? В новом мире, в новом окружении? Ведь, согласитесь, сменить обычную, мирную, размеренную жизнь на полное опасностей существование ныне не так-то легко для психики.
Я сощурился и хмыкнул:
— Вы на самом деле полагаете, что я Энвиад?
— Безусловно. Взять хотя бы вашу одежду: в таком наряде люди не ходят уже семь лет.
Я вынужден был согласиться. Тряпье, в которое превратилась моя одежда после семилетнего забытья, не шло ни в какое сравнение с военно-полевой формой всех, кого я успел встретить после «спячки».
— На меня не хватило комплекта, — попытался я отшутиться.
— Да ладно вам, в самом деле, — улыбнулся Александр. — Ведь вовсе не постыдно быть Энвиадом, но даже наоборот — это честь! Честь, которой удостоились лишь немногие. Вам, наверное, уже рассказали о предназначении Энвиадов?
Я кивнул, соглашаясь.
— Сразиться с ангелами смерти, уничтожить какой-то Источник зла, спасти мир от окончательной гибели… Только и всего. Еще, правда, говорили, что я могу оказаться вовсе не спасителем…
— У вас есть чувство юмора, — то ли всерьез, то ли, опять же, в шутку похвалил Александр. — Однако я хотел узнать, известно ли вам, почему, собственно, произошел Апокалипсис?
— Люди оборзели, отвернулись от Бога и впали в кураж.
— В общем-то, так, но это не совсем точно. Главное здесь, Виктор, ясно понимать, совершенно точно для себя уяснить, каково происхождение нашей вселенной. Вот, по-вашему, кто создал вселенную?
— Бог. Ну, по крайней мере, я не вижу иного претендента на это место.
— А что есть Бог в вашем понимании?
Я вынужден был задуматься, ведь никогда ранее всерьез не рассуждал об этом даже наедине с самим собой. Наверное, зря. Ведь человек, настоящий человек, непременно должен время от времени задумываться о своем происхождении, о своем предназначении, о прочих метафизических вещах. Задумываться не для того, чтобы найти какие-то ответы, но просто ради повышения собственной духовности, ради просветления морального облика, если можно так выразиться. Думать о Боге полезно, пока это не превращается в манию, и я с этим совершенно согласен. Есть он или нет его, не важно, ведь человеку все равно не дано познать суть божественного духа, однако рассуждения и внутренние дискуссии такого рода уже не дают право конкретному человеку считать себя кем-то или чем-то особенным, уникальным, высшим. Естественно, каждый по-своему уникален, неповторим, но неповторимость эта не может возводиться в некий абсолют, ведь, по большому счету, все мы равны. И стар и млад, и он и она — все. Вероятно, и нет никакого предназначения, нет особого смысла в происхождении, но думать об этом все же стоит, хотя бы изредка. Мысли о всеобъемлющем, вечном, недосягаемом стимулируют в человеческом духе склонность к самоанализу, к ответу на вопрос: «А достоин ли я быть человеком, быть частью этого всеобъемлющего, вечного?». По сути: «Достоин ли я того, чтобы жить?». Когда человек задает себе этот вопрос, он невольно начинает анализировать собственные поступки и мысли, желания, амбиции; подсознательно он хочет стать хотя бы немного лучше, дабы ответ в итоге прозвучал утвердительно.
— Бог — это все окружающее, вся совокупность энергии как уже открытой, так и не открытой, по-вашему — магической, — брякнул я, впрочем, первое, что пришло в голову.
Александр скривил рот в снисходительной улыбке:
— Такой тезис особенно популярен был в эпоху неохристианства. По сути, во времена, предшествовавшие Апокалипсису. Однако, Виктор, вы не можете не знать того, что окружающий нас с вами мир полностью греховен с точки зрения христианства. Собственно, получается парадоксальная ситуация. С одной стороны, религия утверждает, что Бог есть все, с другой же как минимум одна часть этого всего несет в себе зло и грех.
— В чем же здесь парадокс? Я где-то слышал, что Бог есть все в самом широком смысле этого слова: Бог есть и добро, и зло.
— Значит, Бог есть грех? Подумайте, но разве не смешно это звучит? Тогда ради чего тысячелетиями люди поклонялись божеству, греховному, злому по своей сути, пусть даже и частично?
— Люди склонны совершать глупости, — опять без всякой связи ляпнул я, разливая водку по стаканам. Приятное тепло в желудке вводило меня в состояние глубокого наслаждения, тревоги отступили, и теперь любая сложность казалась преодолимой.
— Согласен, — кивнул Александр, принимая стакан. — Как я уже говорил, под христианскую интерпретацию зла подходит практически весь осязаемый мир, а попытка представить Бога как абсолютное добро, не согласуется с проблемой происхождения зла. Действительно, откуда же взяться злу, если Бог есть абсолютное добро? По этой причине еще задолго до нас с вами возникло предположение, что вовсе не Бог создал вселенную, по крайней мере, видимую вселенную. За Богом числится лишь создание мира духовного, невидимого и практически недоступного для нас, а вселенную создал Сатана.
— Сатана?
— Именно так. Позвольте сразу вас предупредить: отриньте стереотипное представление о Сатане как о главном и самом ужасном демоне, о каком-то диком садисте и кровожадном убийце. Просто представьте Сатану как антипод Богу, как ночь, противоположную дню, как темноту и, собственно, отсутствие темноты…
— Как свет и отсутствие света, — перебил я, вставив очередную пьяную глупость.
— Можно и так. Собственно, Виктор, если предположить, что окружающий нас мир создан Сатаной, то все становится на свои места. Светлое божество создало мир бестелесный, нематериальный, где нет ни боли, ни страданий, ни каких-либо лишений. Это мир спокойствия и блаженства, мир, подобный широкой реке, не спеша несущей свои воды в спокойный океан, где не бывает бурь. Темное божество создало мир материальный, полный боли и лишений, заключающийся в постоянной борьбе, в выживании и сравнимый с бурной горной рекой, где пенистая вода постоянно натыкается на многочисленные пороги. Светлое божество ведет в свой умиротворенный универсум через смирение и покаяние, через так называемое духовное развитие, идущее во вред развитию телесному, физическому. Светлое божество советует во всем отказывать телу и практически во всем — духу, обещая вечное спокойствие и блаженство где-то в недосягаемой иными путями тиши. Темное божество поощряет все телесные переживания, все манипуляции с материей и энергией, с самой жизнью. Темное божество ничего не обещает, лишь представляет пред нами материальный мир и говорит: «Это твое, пользуйся же и получай наслаждение от жизни! Коли ты не в состоянии обработать землю и взрастить хлеб, коли не можешь ты добыть себе дичь на охоте, коли не интересны для тебя тайны, сокрытые вокруг — умри, исчезни в светлом универсуме, которого, впрочем, может и не быть». Складывается впечатление, что светлое божество старается переманить на свою сторону людей, изначально материальных, а следовательно — созданных темным божеством. Будто Бог не в состоянии прорваться в материальный мир и дать людям блаженство здесь и сейчас…
Но окунемся вглубь истории. Не знаю уж как, однако светлому божеству удалось проникнуть в материальный мир. Оно явилось в образе собственного сына (созданного из плоти и крови, принадлежащих темному божеству), но явилось, прежде всего, к кому? К нищим, к самым примитивным слоям общества, члены которого были убоги как по интеллектуальному развитию, так и по развитию духовному. Светлое божество начало свою проповедь в стане рыбаков, знавших лишь, как ловить рыбу и как отличить богатый улов от бедного. Оно сказало им: «Будьте такими же нищими и убогими, примитивными и безынициативными, и да прибудет после вам вечное счастье». Светлое божество изначально в совершенно чужом для него мире поощряло убогость и нищету, следствием которых может быть лишь скудоумие и болезни. Оно, божество, по сути, старалось отвернуть человека от его естества, от инстинктов, от выработанного за многие тысячелетия эволюции механизма самосохранения и выживания. То есть — убить. Косвенно, конечно, но… Светлое божество устами своего сына молвило: «Что печетесь вы о хлебе насущном? Зачем стремитесь вы к благам земным, которые скоропреходящи? Какое значение имеет ваша гордость, если высший на земле будет низшим в Царствии Небесном? А плотская похоть ваша, разве она не врата Ада?» Изначально светлое божество стремилось подавить в человеке любовь к жизни, страсть, желание, искоренить данное темным божеством счастье быть живым, любить, желать, испытывать всю необъятную гамму чувств! Взамен же светлое божество предлагало эфемерный, нереальный, расплывчатый мир…
Особенно остро отчего-то светлое божество ненавидело плотскую страсть, что показано даже в мифе о рождении его сына. Скорее всего, светлое божество совершенно не разбирается в биологии и механизмах репродукции живых существ, иначе придумало бы более правдоподобную сказку… Отчего-то сама женщина для светлого божества представляется источником всех бед и несчастий, практическим воплощением зла и негативного начала. Omnia mala ех mulieribus! С другой стороны, во все времена женщин ценили более мужчин, оберегали и хранили как самое ценное, что можно сохранить. Сколько прекраснейших произведений искусства посвящено женщинам! Сколько великолепных историй о чистой любви можно отыскать в фольклоре любого народа! Вспомните, Виктор, вашу собственную жизнь; я уверен, в ней есть место этому светлейшему из светлейших, прекраснейшему из прекраснейших чувству любви к женщине. Воистину, я предвосхищаю это чувство, превозношу над любым другим чувством, какое способен перенести человек. Любовь есть основа мира и процветания, благоденствия и счастья. Так почему же светлое божество так негативно относится к женщинам и к любви к ним, пусть даже плотской? Разве не понимает светлый бог, что без любви, без страсти невозможно продолжение рода? Готов ли светлый бог убивать младенцев лишь за то, что они — женского пола?
Светлое божество, вторгшись в чужой мир, возненавидело все прекрасное, что есть в этом мире. Искусство воспринимается им, как правило, дьявольским наваждением; сие справедливо и для науки. Проповедуя нищету и убогость, светлое божество советует отбросить прочь любое проявление страсти, как плотской, так и интеллектуальной. В конце концов, доходит до того, что amor si vincitur, diabolus vincitur. С каждым новым годом после проникновения светлого нематериального божества в наш материальны мир происходит все большее и большее удаление человека от природы, от естества и внутреннего баланса. Созданная последователями светлого божества церковь бесчинствует, разоряя древние храмы, уничтожая величайшие произведения искусства, вводя мир в длинную — в тысячу лет! — полосу мрака, хаоса и повсеместных гонений. В это время не происходит совершенно никакого развития: ни научно-технического, ни интеллектуального, ни духовного, но лишь деградация и упадок. Светлое божество, потеснив и уничтожив прежний уклад, привело мир к мраку.
В безумном бою церковь кусок за куском разрывала ту артерию, через которую кровь земли текла в человека. Она уничтожала бессознательный, естественный природный отбор, проявляющийся в красоте, силе и мощи; она охраняла все то, что природа хочет отвергнуть, против чего она так мощно восстает: грязь, уродство, болезнь, калеку, кастрата. Охотнее всего церковь кастрировала бы весь мир, погасила бы свет, отдала бы всю землю в жертву серному дождю; ее единственным стремлением, ее жгучим желанием было одно — чтобы обещанный Страшный Суд пришел, наконец.
И он пришел. Светлое божество, очевидно, позавидовавшее более совершенному устройству изобретенного темным божеством мира, вторглось в этот мир, изуродовало его и попыталось вовсе уничтожить.
Александр умолк. Наверное, выдохся, подумалось мне. Дабы не возникло неловкой паузы, я поднял согретый уже стакан над столешницей и молвил:
— За справедливость!
Мы выпили, бодро чокнувшись. Александр, шумно занюхав ломтем мяса, спросил:
— Вы согласны со мной, Виктор?
— Не совсем согласен, — ответил я. — Вернее, совсем не согласен.
— Но почему?
— Видите ли, Саша, вы говорите о проникшем в наш мир внешнем божестве как о каком-то страшном, смертельном вирусе. Но подумайте, разве религия, в том числе и христианская, проповедует какое бы то ни было зло? Разве она не учит людей быть добрее, терпимее по отношению друг к другу, разве не учит она уважать и ценить природу? Природу, которая, по вашим словам, есть ни что иное как творение Сатаны! Религиозные трактаты вроде Библии не стоит воспринимать как абсолютное учение о верной жизни, но в них же столько всего хорошего написано! Ни Библия, ни Коран не содержат в себе призывов ломать, крушить, уничтожать, ненавидеть, свирепствовать!
— Здесь я позволю с вами не согласиться. Очевидно, вы знакомы лишь с православной Библией, адаптированной версией Священного Писания для конкретного места и конкретного этноса. Но если мы возьмем, например, Библию Аргентины, то не найдем в ней никакого упоминания о том, что следует подставить левую щеку, когда тебе врезали по правой. То же самое и в Коране: отомсти врагам своим и обидчикам, дабы неповадно им было впредь.
— Вот и ответ на вопрос, почему же светлый Бог предстает перед некоторыми как Бог несправедливый, «себе на уме», ввергнувший мир в безумие и хаос, — воскликнул я, невольно завлеченный беседой. — Кто был во все времена проводником между Богом и народом? Церковь! Но мы-то с вами прекрасно знаем, что далеко не в каждой церкви можно встретить Бога, что далеко не каждый священник почитает прежде всего Бога, нежели себя и свои прихоти. Святая Инквизиция, этот страшный Крестовый Поход за Гробом Господнем был ведь ничем иным как разбойничьей войной для обогащения Церкви, для личного обогащения кардиналов и иже с ними. Прикрываясь религией и Библией, они истребляли города, насиловали и убивали, воровали, разрушали. Они, сотворенные, по вашим словам, Сатаной, воплотили собой именно Сатану с его злобной натурой, а не Бога, учившего доброте, терпимости и аскетизму. Эти подонки не имеют никакого отношения к Богу! Иисус, придя прежде всего к нищим, к убогим, как вы сказали, оказался прав, ведь кто иначе стал бы его слушать? Неужели элита, испокон веков эксплуатирующая прочих, живущая за счет чужого труда, за счет чужой пролитой крови, элита, ни за что не желающая терять все свои блага и привилегии ради какого-то там мессии? Иисус дал людям то, чего им так не хватало: надежду на лучшее будущее. Притом он понимал, что взять и освободить весь угнетенный народ от элитарного гнета не удастся хотя бы потому, что это приведет к хаосу. И он начал снизу, с тех, кто более всего нуждался в утешении и поддержке, дабы его учение — учение о доброте и справедливости! — со временем поднялось выше, к власти предержащим, стало по-настоящему всеобъемлющим. И он не сулил вечных благ никому, во всяком случае, задарма. Хочешь жить счастливо — будь терпим, гордо неси свой крест, превозмоги боль от терновой ветки, не дай никому повода для насмешек и упреков! Не смирение с убогостью, но преодоление возникающих на пути трудностей; не унижение, но гордое осознание собственной души, человеческой души.
Разве плохо, когда человека учат быть добрым и отзывчивым? Это Церковь во главе с нечестивыми, погаными подонками, которых во все времена хватало с лихвой, устроила из религии извращенный танец вокруг костров. Всегда подстраиваясь под конкретное место и конкретное время, Церковь искусно манипулировала массовым сознанием, оставаясь всегда безнаказанной, бесконтрольной, ведь везде она отделена от государства. Я был атеистом до сих пор (ныне, знаете ли, уже и не знаю, что по этому поводу думать), поддерживаю тех, кто считает: в церкви вы не найдете Бога; Бога вы найдете лишь в себе самом. Бог не нуждается в проводнике вроде храма или пастыря, ведь каждый сам себе пастырь. Не знаю, кто вас надоумил, что мир создан Сатаной, но я склонен думать иначе. Мир создан Богом, а уж Сатана, кем бы он там ни приходился Создателю, привнес в этот мир все то говно, которое мы в итоге получили.
Я вновь разлил водку по стаканам, заметив мимолетно, что с каждым новым словом язык мой все более заплетается.
— Сатана, между прочим, вовсе не пропагандировал зло как таковое, — не согласился Александр. — Вот, например, я могу вам рассказать о тех советах, которые Сатана дал людям, сотворив их. Эти советы известны ныне лишь потому, что всегда наравне с официальной религией существовала, скажем так, антирелигия, которую можно окрестить сатанизмом. Но! Виктор, прошу вас опять же отринуть привычные ассоциации, связанные со словом «сатанизм». В мире действуют различные силы, каждая из которых оказывает свое влияние на все, что происходит вокруг нас. Есть среди них сила, которая стремится способствовать изменению и эволюции всего, чтобы мир не остановился в своем развитии. Ведь все, что не развивается, — мертво. А сила, способствующая изменениям, поддерживает в мире жизнь. Эту силу можно представить именно как темное божество, а сатанизм, собственно, — это не совсем религия, а, по мнению некоторых — совсем не религия. В сатанизме нет главной составляющей религии — веры. Сатанисты не верят в Сатану в общепринятом понимании. Точнее даже будет сказать, что сатанисты ни во что не верят полностью, как ничего и не отрицают полностью. Сатанист принимает к сведению любую информацию, но не считает ее абсолютной истиной. Поэтому в сатанизме нет постулатов о строении неизученных наукой областей мироздания, он не берется отвечать на вопросы о том, откуда произошел мир, что с нами будет после смерти и так далее. Ведь гораздо честнее в ответ на такие вопросы сказать: «Не знаю», чем выдвигать произвольные, совершенно ничем не подтвержденные предположения и выдавать их за истину, что является излюбленным занятием массовых религий вроде христианства. Имеющиеся в обществе представления о сатанизме как о религии со всеми религиозными атрибутами — культом, обязательными обрядами и прочим, а также мнение, что сатанизм есть просто антихристианство, далеки от реальности и обязаны своим происхождением людям, не имеющим отношения к сатанизму. Сатанинские тенденции существовали в самых разных культурных традициях задолго до появления христианства, только назывались они по-другому. Упоминание же Сатаны в христианской библии ничего не значит: сатанисту совершенно безразлично, что и как написано в этой книге, пусть и поучающей добру, но извратившей само понятие «добро» до маразма.
Так вот, собственно, теперь о тех советах, или правилах, которым следует подчиняться человеку, будь он сатанистом или не будь таковым (в мире, созданном Сатаной, трудно представить себе человека не-сатаниста, не правда ли?). Всего правил одиннадцать.
Первое гласит: «Не высказывай своей точки зрения и не давай никаких советов, если только тебя об этом не попросят». По сути — не будь выскочкой. Не лезь с медвежьими услугами, не сбивай людей с их пути, ведь каждый человек уникален и идет лишь тем путем, каким ему суждено идти. И каждый путь сей отличен от любого другого, как отличен человек от иного человека.
Второе правило: «Не рассказывай о своих неприятностях другим, если только не уверен, что тебя хотят и способны выслушать». То есть не плачь в жилетку приятелю, не уподобляйся никчемному существу, не способному самостоятельно решать проблемы, принимать самостоятельные решения и нести персональную ответственность.
Третье правило: «Проявляй уважение к дому, в котором ты гостишь». Справедливо, вы не находите? Неблагодарный гость заслуживает гонения и презрения.
Четвертое правило — несколько видоизмененное третье: «Если гость твой досаждает тебе, выгони его и никогда более не допускай к своему дому». То, о чем я только что сказал.
Пятое правило: «Не навязывай себя в плотской любви, если только не получил явный намек на оную». Как вы можете заметить, это правило исключает сексуальное насилие.
Шестое правило: «Не бери вещь, тебе не принадлежащую, пока хозяин этой вещи сам ее не отдаст тебе по собственному желанию». Правило порицает воровство.
Седьмое правило: «Не выражай своего недовольства по поводу того, что не имеет к тебе никакого отношения».
Восьмое правило: «Не обижай детей». Ну, тут можно обойтись и без комментариев.
Девятое правило: «Не убивай животных просто так, лишь ради пропитания или защиты от них». Правило осуждает бессмысленную жестокость по отношению к прочим живым существам, что воспитывает в человеке любовь к жизни вообще как высшему из чудес.
Десятое правило: «Существуя, не старайся кому-то мешать, не будь преградой для чьих-то порывов, но и не позволяй никому чинить препятствия на своем пути».
Одиннадцатое правило: «Признай силу магии, если воочию убедился в ее существовании». Убедиться мы смогли все, всё человечество…
Вот и получается, что темное божество учит человека быть скромным, справедливым и честным как к себе, так и к другим. В то же время, темное божество сформулировало не менее основательные грехи, то есть деяния, за которые человек уже не может считаться человеком в полном смысле этого слова. К ним относятся: глупость, претенциозность, солипсизм, самообман, гордость, мешающая работе, отсутствие эстетического начала, отсутствие широты взглядов, стадное соглашательство… Все эти грехи превращают человека в существо никчемное, не способное созидать.
— Все это есть и в официальной религии, — подумав, сказал я.
— Конечно, есть, но вывернутое на изнанку, не поддающееся опознанию! С какой целью религия принуждает человечество слепо идти намеченным ею путем? Почему Церковь так критично относится к любому проявлению индивидуальности? Зачем светлому божеству толпа безликая и безынтересная? Какой толк в зомбировании людей, в подгонке каждого под определенный стереотип? Помните старые советские мультфильмы о фашисткой интервенции? Там фашисты представлялись как роботы, будто собранные на одном заводе по одному и тому же чертежу. Никакой индивидуальности, никакого характера, никакой самостоятельности, лишь тупое подчинение приказам. Этакая безликая масса, если и способная на что-то, то лишь будучи именно массой. Темное божество ценит в человеке прежде всего уникальность и стремление быть непохожим на других, быть не-таким-как-все, но соблюдать притом элементарные правила общечеловеческой морали и этикета, быть гордым, но не горделивым.
— И все же я не согласен, что этот мир создан Сатаной.
— Но Бог не мог его создать, ибо Бог есть воплощение абсолютного добра, о чем толкуют проповедники его религии! Разве же добро окружает человеческую жизнь?
— Да кто ж может знать истинное положение вещей? — воскликнул я, не сдержавшись. — Вы? Или те проповедники? Я вот сейчас тоже брякну какую-нибудь чушь о сотворении мира и начну с бешеными глазами орать, что это и есть единственная истина! Да и уж, если начистоту, Саша, то почему Сатана, такой хороший и справедливый, вверг человечество в колоссальную войну?
— Это не Сатана начал войну, а светлое божество…
— Бросьте! Едва открылись врата Ада, как оттуда хлынули потоки зла, сметающие все живое на своем пути. А ангелы, тоже получившие доступ к Земле, поначалу все-таки пытались людей защитить! Это уже потом, когда люди атаковали их крепость, ангелы посходили с ума…
Александр хитро подмигнул и усмехнулся:
— А вы вообще знаете, кто такой Сатана? Знаете, откуда он?
— Ну… Судя по слухам, когда-то он был хранителем Небесного Трона…
— Ха! Он был не просто хранителем! Он был создателем этого Трона, понимаете? Он был тем самым главным светлым, который затем стал самым главным темным!
— Но тогда это идет вразрез с вашими же утверждениями, что Сатана создал этот мир…
— Разве? Сатана создал мир материи, мир осязаемый и видимый для нас с вами. Результатом, а вернее, последствием создания материального мира стало самопроизвольное возникновение еще двух смежных миров. Но самопроизвольное только при первом неглубоком анализе! Вдуматься, и мы непременно придем к выводу, что Сатана сотворил все доступное нашим сущностям, то есть душам.
Александр нахмурился, потер переносицу, и, не дожидаясь, пока я опустошу свой стакан, порывисто выпил. Задним числом крякнул: «За нас».
— Пойдем следующим образом, Витя. Смотрите… — Собеседник принялся загибать пальцы на рабочей левой руке. — Сатана был хозяином Преисподней. Раз. До того он был, по легенде, хранителем Небесного Трона, на котором якобы должен восседать сам Господь. Два. Ныне доподлинно известно, что создателем Небесного Трона (а ведь это ни что иное как Ключ к Икстриллиуму) был также Сатана, в те времена носивший имя Люцифер; он же был наиглавнейшим астером до собственного низвержения. Три. Используя метод аналогии, мы можем отождествить Сатану-Люцифера с самим Господом, чье место он и занимал в иерархии Актарсиса.
Главенствующее место в двух смежных с Землей мирах, бесспорное превосходство над всеми сущностями Царствия и Преисподней… Разве этого мало, чтобы смело сделать предположение: Сатана некогда жил и на Земле еще до того, как образовались смежные миры. И на Земле он так же был высшим существом.
Александр, довольный собой, закусил мяском и вновь налил в свой стакан водку. Мне он уже отчего-то забывал подливать.
— Это лишь предположения, притом весьма и весьма надуманные, — упорствовал я. Некоторые фразы собеседника мне и вовсе были непонятны. Например, что это за Ключ от Икстриллиума, о котором он упомянул?
— Согласен, — легко пошел навстречу Александр, — но разве не вы только что сказали, что ни одной душе не дано знать истинного положения вещей? Более того, на верность моего предположения показывает еще и то, что существование Сатаны ныне более не отрицается. Вернее, он существовал, потому что сами астеры прямо говорили о низвержении Люцифера и о том, что после своего падения в Преисподнюю Люцифер занял там главенствующее место. Итак, Сатана, темное божество, сотворившее и вдохнувшее жизнь в осязаемый мир, существует, так почему же нет никаких доказательств существования его вечного противника — светлого божества? Сатана есть, ну или, во всяком случае, был, что доказано. Но существование Бога не доказано!
Выдержав театральную паузу, Александр громко спросил:
— Почему?
Я мигнул глазами пару раз и глупо повторил:
— Почему?
— Да потому что светлое божество, правящее нематериальным миром, не способно проникнуть в наш мир! Оно когда-то послало своего, с позволения сказать, сына, и тот организовал церковь и религию, в итоге породившую бесчисленные горечи, но сам здесь оказаться не в состоянии! И, по-видимому, не способен повторить трюк с сыном…
Почему-то мне казалось, что Александр только что пересказал историю об антихристе, но вывернутую внутренней стороной наружу, где теперь поменялись верх и низ, право и лево… Я уже не сомневался, что передо мною сидит сатанист, в той или иной мере верующий в превалирование Сатаны над Богом.
— Иисус тащил на себе крест как символ искупления всех людских грехов, свершенных уже и имеющих место быть свершенными, — почему-то вспомнилось мне. — Разве это не верх благодетели?
— Я тоже не считаю, что Иисус хотел тот крест стырить, — залыбился Александр, — но об искуплении грехов не может быть и речи! Нет, своим поступком сын светлого божества хотел лишь поселить в сердцах людей смуту, слепую и безнадежную веру в вечное блаженство. Но для живого существа не может быть понятия вечности, как и понятия вечного блаженства. Впрочем, то самое и было доказано, когда проявился Актарсис: в нем немало нашлось астеров, отживших в измерении не одну сотню лет, но так и не нашедших там никакого блаженства, тем уж более — вечного…
Сквозь алкогольные пары я переварил сказанное Александром.
— Что? Астеры были недовольны своей жизнью в Раю?
— Ага… Притом в Царствии, как и в Преисподней, существовал свой Источник, некий магический котел, где души умерших держались в самом настоящем заточении…
На удивление быстро в моей голове пронеслась догадка, сначала едва ли осознаваемая, но тут же вырисовавшаяся в осмысленное предположение:
— Слушайте, Саша! А что, если Бога нет вообще? Кто знает, что там, за пределами материальной вселенной?! Ведь раз даже Рай и Ад являются так или иначе материальными, а постичь большее нам не дано, то не все ли равно, есть Бог или нет?
— Но ведь есть Сатана, а следовательно…
— Да что с того, что он есть? — бестактно перебил я. — Ведь это то самое, о чем вы твердили: темное божество управляет миром материальным, а светлое — всем прочим. В начале нашего разговора я полагал, что Рай и Ад были все-таки объектами нематериального мира, но теперь понял, что ошибался. Значит, все равно, есть ли светлое божество. Нам не дано…
Но тут меня прервала длинная автоматная очередь, которая быстро превратилась в звонкую канонаду выстрелов из всех видов ручного оружия. Разорвавшийся вблизи нас реактивный снаряд (а может быть снаряд минометный, кто его знает) швырнул меня в сторону и на некоторое время оглушил. Когда я пришел в себя, то увидел изуродованное тело Александра с нелепо выгнутой парализованной рукой. Со стороны мотеля длинными прыжками бежала взлохмаченная Ника, на ходу натягивая свои штаны цвета хаки. Криком, которого, впрочем, я не слышал, девушка звала меня к броневикам. Едва я оказался внутри «Черта», как входной люк наглухо задраился. Экипаж уже был в полном составе.
— Что происходит?
— Нападение белорусских партизан, черт бы их побрал! Все не могут простить уничтожение Минска!
Двигатель «КамАЗа» взревел, броневик дернулся и полетел за периметр форта в составе группы подобных автомобилей, хорошо бронированных, с установленными на корпусах пулеметами и пушками. Как и в ту ночь, когда нас атаковали бандиты, Ника с Хакером заняли места в пулеметных гнездах, а я рыскал меж бойниц, стараясь выхватить в ночи цель и направить на нее автомат. За рулем теперь был Гоша. Остаток ночи пришлось гоняться за плохо вооруженными, но чрезвычайно мобильными белорусами, и когда, наконец, взошло солнце, мы вернулись в форт. От опьянения не осталось и следа, зато усталость закрывала глаза и опускала руки. В бессилии я рухнул на одну из коек, что мне предложили в номере мотеля, и проспал как убитый до следующего вечера.
ГЛАВА 14
Я умер? Верояно… Хотя постойте, ведь мы успешно отбили нападение партизан, после чего я добрался до постели и заснул… Хм, что за бред, какие партизаны? Ведь я стою вовсе не на земле бывшей Белоруссии, не сплю на какой-то пропахшей клопами шконке охотничьего форта, а нахожусь здесь, на вершине мира, на самой высокой точке, какая только может существовать…
Вверху плывут облака, молочно-белые, стремительные и неуловимые. В ушах поет ветер. Глаза слезятся и от ветра, и от ослепительной красоты, какая открывается с такой высоты. Пусть я ничего не вижу кроме тумана снизу и молочной пелены сверху, но отчего-то это зрелище кажется самым красивым на свете… Потому что напоминает о единственном счастье, какое только способно испытать живое существо: о свободе.
Да, вот оно слово, которое подходит для описания этого счастья.
Свобода.
Не та свобода, о которой грезит узник темницы. Не та свобода, которая поет в душе парашютиста, камнем падающего к земле. Не та свобода, что покупается и продается. Ведь это лишь свобода для тела, но не для души, не для разума и не для воли. Кто-то может утверждать обратное, не соглашаться со мной, кричать, что я несу полный бред, но мне, честно говоря, плевать. Каждый понимает мир по-своему, потому что каждый идет своей дорогой. В конце пути каждый видит что-то свое, непонятное и недоступное другим, но отчетливо осознаваемое самим путником. Точно так же каждый определяет для себя основные жизненные понятия, заключает в них личный смысл, основанный на индивидуальном опыте и индивидуальном мироощущении.
Не так давно я не задумывался о том, что такое свобода. Вернее, та часть меня не задумывалась, что уже начала растворяться в хаосе небытия. Эта обреченная на исчезновение часть рассуждала о свободе с обывательской глупостью и недальновидностью… Свободу попугаям!.. Примерно так…
Но теперь-то я знаю, что такое настоящая свобода. Хотя мне еще неясно, откуда в голове возникают подобные мысли, странные, может даже страшные, словно приходящие короткими пульсациями из глубокого космоса; будто чье-то сознание вливается мизерными квантами памяти, как капает в подставленный сосуд вода.
Поразительное ощущение раздвоенности! Но вместе с тем кажется, что я уже испытывал это ощущение, притом не один раз… Как dИjЮ vu, но все ж не то. Как прозвучавший безлунной ночью далекий паровозный гудок, едва различимый и тут же угасший, но отраженный горами и вернувшийся вновь. Я чувствую, что мне очень трудно управлять ходом своих мыслей; наверное, нечто схожее испытывает и больной шизофренией в моменты обострения, хотя я никогда раньше не страдал этой болезнью.
Зато от четкого осознания понятия «свобода» в моем сердце разгорается холодное, но болезненно-жгучее пламя тоски. Странно, не правда ли? Свобода ассоциируется у меня с величайшим счастьем, но в то же время погружает в пучину глубочайшей тоски… Парадокс, который я не в силах преодолеть; порог, через который я не в силах переступить.
Опять под ногами светло-серые прямоугольники из похожего на бетон материала. Но это не бетон. Я стою на широкой площади, поднятой, очевидно, на огромную высоту над поверхностью. Чувствуется подо мною невероятная тяжесть камня, что скрывается под площадью. Камня, должно быть, складывающего огромную башню или крепость.
Впереди два силуэта. Или мне кажется? Нет, действительно, впереди я вижу два человеческих силуэта. Они стоят лицом один к другому на расстоянии шагов в триста. На одном из них была сверкающая золотом кираса, повторяющая контуры геракловых мышц; золотые накладки на руках и ногах, отполированные до ослепительного блеска; красивый шлем времен гомеровской «Илиады» с витиеватым гербом. Другой же был одет в простой плащ серого цвета, в такие же брюки и черные лакированные туфли. Странно, что я мог разобрать эти детали.
И вовсе уж странно, как, почему и зачем эти два так отличающихся друг от друга человека стоят здесь вместе. Они отличаются не столько внешне, нарядом, сколько по сути. Один, тот, что в доспехах, может быть лишь великим полководцем, прославленным еще при жизни и всегда побеждавшим в боях. Другой же может быть… кем угодно. Они стоят неподвижно, молча, но напряженно. Они готовятся к битве…
К битве за свободу…
Я открыл глаза.
— Что? — хрипло выдал заспанный голос.
— Вставай, говорю! — приказала Ника. — Пора ехать.
Я с кряхтением поднялся с кровати, минуту сидел, держа тяжеленную голову в ладонях, потом встал и зашагал к умывальнику. Вспомнилась вчерашняя ночь, пьяные разговоры с Александром, которого теперь уже больше нет в живых. Пришли воспоминания о погонях за напавшими на нас партизанами.
— Боже, я оказался в аду, — простонал я, разглядывая собственное отражение в мутном зеркале.
— Это точно, — согласилась девушка, затем бросила мне чистое полотенце, а на кровати я заметил уже подготовленную для меня форму защитного цвета. — Пошевеливайся, мы отправляемся через десять минут.
Мы покинули форт за час до рассвета и взяли курс на юго-запад по одной из сохранившихся автострад, взяв приблизительный курс на Варшаву. Повсюду, куда падал взор, лежали снежные сугробы, но воздух казался поразительно теплым, не по-зимнему нежным, о чем свидетельствовал и внешний температурный датчик, показывающий минус один градус. К полудню, когда мы преодолели всего триста километров, дремавший доселе Хакер уселся напротив своих мониторов, нацепил на голову большие наушники вроде тех, что одевают вертолетчики, и стал мерно отстукивать по клавиатуре. Встрепенулись и остальные члены экипажа, ставшие будто более бдительными, внимательными. В конце концов, ведущий «Черт» остановился, сдав чуть правее к обочине. Рядом встали и мы.
— Что-то случилось? — спросил я скорее из любопытства, чем из чувства тревоги.
— Пока нет, — не поворачивая головы, ответил Хакер. — Но в этих кгаях всегда может что-то свучиться.
Ника вышла и о чем-то беседовала с командиром второго экипажа. Когда девушка вернулась, вид у нее был более чем обескураженный.
— Нам придется дать круг через Литву. На пути рванула еще одна АЭС.
— В смысле, атомная электростанция?
— Да. Но самое непонятное в том, что эта АЭС была под контролем людей, так что вряд ли произошла авария…
— Тогда что же?
— На них напали, Витя. Скорее всего, на них напали. И я могу догадываться, кто именно. Молоток, разворачивай! Идем в сторону Гродно; так и быть, немного сузим круг.
Броневик развернулся, пропустил вперед ведущего «Черта» и покатил следом. Через полчаса мы свернули на север.
— Кто же мог напасть на станцию и взорвать ее? — сгорая от любопытства, попытался я узнать у своих спутников.
— Астеры, — коротко бросила девушка. Затем, помолчав, добавила: — Будь они прокляты…
Я же все не мог толком уложить в голове факт, что астеры, или ангелы на старый лад, теперь враги для человека не менее опасные, чем демоны. Почему? Ведь испокон веков, с самого зарождения Актарсиса астеры были верными защитниками человеческого рода. Неужели их так обидело, так оскорбило, так разозлило, что люди по своей природной глупости и недальновидности атаковали их крепость? Я спросил об этом Нику, заодно попросив рассказать о Ключе от Икстриллиума.
Девушка принялась рассказывать. Оказывается, главная и самая неприступная крепость Актарсиса — Икстриллиум была возведена далеко не сразу после образования этого смежного измерения. Поначалу астеры, возрожденные человеческие души, не чувствовали никакой опасности, потому не нуждались в укреплениях. Но по прошествии определенного времени в Актарсисе стали появляться кошмарные существа, агрессивные и кровожадные. Эти существа, нареченные демонами, стали убивать астеров, фактически беззащитных против острых зубов, когтей и огромной силы чудовищ. Дабы обезопасить население Актарсиса, один из древнейших астеров, носивший имя Логан, решил воздвигнуть в районе, где демоны появлялись чаще всего, хорошо укрепленный форт, крепость. Началось воздвижение той крепости, а одновременно со строительными работами Логан организовал производство особых мечей, заправленных магией, никогда не теряющих остроту клинков. Мечи назвали лиандрами и вручили всем астерам, добровольно согласившимся стать солдатами Актарсиса, защитниками всего измерения. Когда ангелы получили в руки лиандры, дела по отражению демонических атак пошли на поправку, и вскоре чудовища прекратили свои одиночные вылазки в Актарсис, довольствуясь хоть и многочисленными, но все ж редкими атаками. Очень скоро ангелам стало известно, что помимо их «родного» измерения где-то в хаосе «плавает» иное измерение, полностью принадлежащее демонам и нареченное Яугоном. Именно туда попадали и там воскресали души плохих людей, грешников, наломавших при жизни на Земле дров. Астеры поняли, что их предназначение — это борьба с демонами Яугона, и началось великое противостояние Света и Тьмы, пока еще не полностью осмысленное, стихийное, но обратившееся войной. Спустя века (к тому времени Икстриллиум из обычной крепости превратился в мегакрепость, исполинский шпиль, пронзивший самую небесную твердь) астеры обнаружили, что, просто уничтожая демонов, они не выигрывают, но скорее проигрывают войну, ведь с каждой новой победой в бою на Актарсис обрушивались чудовищные катаклизмы, иногда грозившие разрушению селений ангелов и самому Икстриллиуму. Оказалось, что лишь сражаться с демонами — это полдела. Главное — установить прочный баланс на Земле, в Срединном мире; баланс между добром и злом, между Светом и Тьмою. Демоны практически сразу после образования Яугона стали наведываться в Срединный мир, где создали два легиона своих «наземных» солдат, сильных и беспощадных: легион оборотней и легион вампиров. В противовес этим существам астеры учредили на Земле Орден Света, объединивший несколько секретных монастырей, настоятели которого были просвещены о делах «метафизических», творящихся в соседних измерениях. Орден основной своей деятельностью выбрал тренировку охотников, дабы они искали и уничтожали нечисть, а так же направляли человечество на путь Света. С трудом баланс был установлен, жизнь в Актарсисе наладилась.
Но позже стало известно еще кое-что: чем больше душ возрождалось в Актарсисе и Яугоне, тем больший приток этих самых душ должен существовать. Положение, по сути, безвыходное. И в измерениях создали Источники, в которые заточались новоприбывшие души без их материального воскресения. Это уже пошло вразрез с доктриной, выдвинутой Актарсисом: каждый праведник получит новую жизнь в Царствии Небесном. Астеры вылавливали из Источника, как из котла, души лишь по мере надобности, остальные же пребывали там в полном смятении, в изоляции и горе.
Зато вновь Актарсис погрузился в сравнительно спокойную жизнь.
Ключ же, называемый иногда Небесным Троном — это ни что иное как средство самоуничтожения крепости Икстриллиум. Возводя ее, Логан, ставший со временем верховным астером, Светлейшим архангелом, ввел в постройку особый секрет. Это было сделано на тот случай, если крепость вдруг окажется захваченной демонами. Ведь Икстриллиум — действительно неприступная крепость, и чтобы взять ее, надо потратить колоссальные силы. Логан знал это, потому придумал систему быстрого самоуничтожения крепости, дабы враг не завладел ею. Он же, практически единственный кто знал о Ключе абсолютно все, стал хранителем Ключа, хранителем Небесного Трона, что еще больше усилило его позиции в Актарсисе. С тех пор Логана звали Люцифером.
Однажды по неизвестным причинам Люцифер решил воспользоваться Ключом и разрушить Икстриллиум. Это ему почти удалось, но часовые, охранявшие подступы к Ключу, а так же другой архангел из числа Светлейших — Игнат, воспрепятствовали Люциферу. В наказание за попытку уничтожения крепости и убийство архангелов Люцифер был сослан в Яугон, в обитель демонов, где, как надеялись астеры, часы его будут сочтены. Но благодаря огромному везению и неимоверной силе, в Яугоне Люцифер не просто не погиб, но сумел стать во главе всей Преисподней, и вскоре демоны, склонив головы в знаке почтения пред своим, фактически, первым правителем, нарекли Люцифера Сатаной.
Астеры еще не подозревали, какую беду сотворили своими же действиями, изгнав Люцифера. Помимо самого Люцифера, в Преисподнюю низверглись его ближайшие помощники, архангелы из числа охранников Ключа, которые по приказу Люцифера подняли лиандры против своих братьев — архангелов Игната. Эти падшие архангелы вскоре утратили все светлое, все, что было дано им Актарсисом, и превратились во Владык, сильнейших демонов Яугона, архидъяволов. Они взяли себе имена, известные как имена самого Сатаны, но на деле ему не принадлежащие: Астарта, Бегемот, Белиал, Бафомет, Абадонна, Вельзевул, Дагон, Сэйтэн, Лушер (или Локи). Под управлением Владык дела Яугона пошли в гору, и вскоре Актарсис познал, что такое НАСТОЯЩАЯ война, когда к стенам Икстриллиума впервые подступили поистине несметные полчища демонов.
Но Преисподняя, тем не менее, захватить Актарсис не могла. Тогда основные действия перенеслись в Срединный мир, где появление демонов стало регулярным делом. Противостояние Света и Тьмы вошло в новую фазу, в итоге же случилось то, что предвещал в своем Откровении Иоанн Богослов.
— Честно говоря, — заканчивала рассказ Ника, — я сама не понимаю, как астеры решились отвернуться от людей. В союзе с ними одолеть демонов, расселившихся теперь по всей планете, было бы гораздо проще. А теперь конца этому хаосу не видать.
— Астеры опаснее демонов?
— Не то чтобы опаснее. Тут дело, видишь ли, в том, что демоны валят всех вокруг из чисто инстинктивных побуждений, из врожденной ненависти и злобы. А астеры убивают с особым цинизмом, чуть ли не с упоением…
— Психи, — констатировал я.
— Точно, — поддержала девушка. — Натуральные сумасшедшие.
До заката мы смогли добраться до Гродно, наполовину разрушенного, но все ж населенного людьми. Ника не хотела въезжать в город, но объезда не существовало, поэтому «Черти» медленно, дабы не спровоцировать волну ненужной агрессии местных жителей, колесили по захламленным улицам и проспектам, провожаемые сумрачными взглядами похожих более на крыс, нежели на людей аборигенов. Один раз нам повстречался броневик на базе «УАЗа», похоже, тоже инкассаторский, но теперь выкрашенный, как и «Черти» в антрацитово-черный цвет. На бортах «УАЗа» красовался большой белый череп на фоне пентаграммы — перевернутой пятиконечной звезды.
— Похоже, здесь обосновалось сатанинское движение, — задумчиво и тревожно проговорила Ника. — Этих ублюдков все больше и больше…
Я опять вспомнил Александра с его сатанинскими речами. В принципе, хоть Александр и выглядел отталкивающе, но в душе, я уверен, был нормальным человеком, честным и принципиальным. Но броневик с черепами, молчаливо стоящий на площади и ведущий нас крупнокалиберным пулеметом, внушал опасения, что далеко не все сатанисты так лояльны, как Александр. Я спросил у девушки, угрожает ли нам какая-нибудь опасность.
— Возможно… Сатанисты сбиваются в группы по той же банальной причине, по которой все остальные: из желания выжить. Некоторым удается расположить к себе демонов, и тогда проклятые секты становятся по-настоящему сильными.
— Кстати о демонах, — перебил Хакер. — Я товко что засек навичие этих твагей в гогоде. Будьте начеку, господа!
По моей спине пробежал холодок. Искренне я надеялся, что ни до прибытия в Виссен, ни после прибытия я не повстречаю ни одного демона, хотя бы даже самого слабенького. Теперь же, медленно продвигаясь вглубь темных строений, мы рискуем наткнуться на чудовищ из Ада, и, скорее всего, встреча эта будет не из приятных.
Георгий Виссарионович, по-прежнему сидевший за рулем, сказал, что нам на хвост сел тот самый инкассаторский «УАЗ». Вероятно, нет поводов для волнения, и броневик лишь конвоирует нас до противоположной окраины города. Однако, «от сатанистов можно ждать самых подлых поступков», как сказала Ника.
Мы повернули на очередном перекрестке, проехали мимо хорошо сохранившегося современного кинотеатра, исписанного, впрочем, по самую крышу сатанинскими граффити. Едва фасад кинотеатра скрылся из виду бойницы, в которую я разглядывал город, нам преградили путь.
— Твою мать, пид…ы! — воскликнул Гоша, хватаясь за автомат.
— Приехали, — менее экспрессивно добавила Ника.
— Чегт, — будто чихнув, внес свое слово Хакер.
Я же промолчал, ибо поначалу не видел причин паники охотников. Но потом через лобовое стекло я заметил впереди два танка, возможно, украинских Т-72, вставших поперек улицы. Башни танков были повернуты, стволы смотрели прямо на броневик, шедший первым. Пять секунд спустя я смог убедиться, что позади нас улица также перекрыта двумя танками.
— Что-то им от нас надо, — догадался Хакер.
Вся команда быстро нацепила бронежилеты и каски, вооружилась автоматами, рассовала по клеммам и карманам пистолеты, ножи и дополнительные магазины. Я, как и все прочие, тоже облачился в амуницию и теперь был неотличим от бойца армейского спецназа. В шлемы были радиофицированы, и Ника приказала всем, в том числе первому экипажу: «Узнаем, что им надо. Стрелять в случае крайней необходимости». Выходить из броневиков мы все ж не торопились.
И тут до нас донесся усиленный динамиками вроде тех, что ставились на милицейские машины, голос мужчины:
— Выходите из машин! Эй, вы, на броневиках! Живо!
Мы колебались, ведь кроме танков нас уже окружили разномастно вооруженные, но одинаково хмурые типы.
— Считаю до трех! Не выйдите, разнесем вас в клочья к еб…й матери!
Мы переглянулись. Положение безвыходное, это даже мне было ясно. Ника открыла боковой люк и первой спрыгнула на заледенелый асфальт, держа автомат в поднятых руках. Следом наружу вылез Хакер, затем я. Молот и Гоша выбрались из кабины через передние двери. Когда оба экипажа уже стояли подле своих броневиков, грубый голос приказал:
— Оружие на землю! Руки не опускать!
Мы побросали автоматы. Подумав, расстались и с пистолетами, а Молот скинул два короткоствольных пистолета-пулемета. Но и лишившись огнестрельного оружия, охотники оставались опасными, потому хмурые типы, сильно похожие на банду рокеров из американского фильма, не спешили нас пленить окончательно.
Тут вдруг я скорее почувствовал, нежели увидел над головой какое-то движение. Подняв взгляд, я чуть было не бросился бежать. Ноги подкосились и мигом наполнились тяжеленным свинцовым расплавом, сердце замерло, а дыхание остановилось. Испытывая дикий ужас, я смотрел, как рядом с нами опускается странное, если не сказать страшное, существо на огромных перепончатых крыльях, какие должны быть у летучей мыши. Существо внешне походило на человека, но лишь при беглом взгляде! На деле же это был монстр из кошмарных снов, монстр с багрово-красной кожей, с абсолютно лысой головой, на которой разбросаны были угловатые наросты. Из висков демона выходили толстые бараньи рога, и в точности как у баранов, завивались в кольца. Могучее мускулистое тело демона, впрочем, было более или менее человеческим: ни копыт, ни хвоста я не заметил.
Но особо меня поразили глаза этого кошмарного существа. Они пылали леденящим кровь кроваво-красным огнем, по-настоящему пылали, а еще испускали странный зеленоватый туман, быстро растворяющийся в прохладном воздухе.
Демон коснулся земли. Его гигантские крылья медленно сложились за спиной, а потом натуральным образом исчезли, просто пропали, и все, пару раз неясно мигнув, будто отключившаяся голография. Облаченный в черную кирасу и черные накладки на руках и ногах, исписанные золотыми узорами, демон испытующе смотрел на нас. Взгляда его невозможно выдержать, так что я опустил глаза, предпочтя уставиться в лед на асфальте.
Демон же вдруг перешел сразу к делу:
— Кто из вас Энвиад?
Голос его был глух, очень низок и чрезвычайно опасен. Не знаю, как голос может быть «опасен», но именно так и обстояло дело. Я, вдруг осознав, что нашу группу остановили именно из-за меня, едва не рухнул в обморок. Разум словно погрузился в удушливый смрад болотных испарений, прекратил всякие попытки мыслить, даже созерцать. Секунды выросли до невообразимых временных промежутков, так что я не мог сказать, минута прошла или целый год, прежде чем демон повторил свой вопрос.
— Среди нас нет Энвиадов, — наконец ответила Ника дрогнувшим голосом. — Мы просто проходим через город. Движемся на запад.
— Ты лжешь, женщина! — зычно рявкнул демон. — Не смей лгать мне, Владыке Абадонне!
Стало ясно: пред нами явился один из самых сильных демонов Яугона, Владыка, некогда изгнанный из Царствия Небесного вместе с Люцифером. В памяти вдруг невесть откуда всплыло: Абадонна — это демон-разрушитель, олицетворяющий собою гнев и ярость, месть и беспощадность, стирающий все то, что мешает ему и противно ему. С таким парнем, уныло подумал я, шутки не пройдут…
Абадонна стал обходить всех нас по очереди, приближаясь почти вплотную и заглядывая в самые глаза. Когда подошла моя очередь, заключительная, я не в силах был поднять голову и посмотреть на демона. Тогда он просто схватил меня за подбородок и заставил взглянуть на него. Пылающие адским огнем глаза гипнотизировали; я уловил слабый запах смеси серы и чеснока, исходящий от архидьявола.
А еще я с ужасом понял, что демон смотрит на меня гораздо дольше, чем на любого другого из двух экипажей. Неужели он догадался, что я Энвиад?! Боже мой, смилуйся… Не дай рабу твоему…
— Кто ты? — прервал мою сумбурную мысленную молитву демон.
Пересилив дрожь и страх, я промямлил:
— В-в-виктор Л-лазарев…
— Мне не нужно твое имя, червь! — проорал мне прямо в лицо Абадонна. — Каково твое занятие?
В этот раз я не нашел в себе сил ответить. Уже на грани беспамятства я ощутил, как демон убрал руку от моего подбородка и отошел прочь.
— Я знаю, что среди вас есть Энвиад! Не хотите говорить по-хорошему, скажете по-плохому…
Громогласно озвучив угрозу, демон что-то приказал окружившим нас людям, но что, я понять был не в состоянии из-за обуявшего меня липкого ужаса… Затем Абадонна «отрастил» свои черные крылья, пару раз со свистом взмахнул ими и исчез в накрывшем Гродно сумраке.
ГЛАВА 15
Оба экипажа «Чертей» были конвоированы в то самое здание кинотеатра, которое мы недавно проехали мимо. Внутри, как и ожидалось, повсюду сатанинские граффити и мрачные типы с автоматами наперевес; один из кинозалов с особым тщанием задрапирован черными полотнищами с пентаграммами и черепами. На небольшом подиуме перед белым киноэкраном с красной перевернутой звездой стояли уже другие лица: три облаченных в просторные и длинные хламиды «жреца». Из лица были скрыты в тени капюшонов, руки, выглядывающие из рукавов, узловаты и сухи, как у старцев.
Всех нас провели к переднему ряду кресел и насильно посадили. Я оказался крайним справа, неподалеку от летнего выхода из кинозала. Впрочем, воспользоваться им я не горел желанием, тем более там дежурили два «рокера» с короткоствольными АКСами. Яркое освещение приглушили, средний из «жрецов» подошел к крайнему левому охотнику и полоснул прямо по его щеке острым как бритва кинжалом. Охотник, имя которого я позабыл, вскрикнул и схватился за раненую щеку, но «жрец» успел мазнуть по ране ватой. Передав эту вату другому «жрецу», тот, первый, прошел дальше и проделал ту же самую процедуру со вторым охотником. Далее шла очередь Георгия Виссарионовича.
— Только попробуй, сучий потрох! — зарычал Гоша. — Я вырву твои сраные кишки, намотаю на твою сраную шею, а твой сраный нос засуну в твою сраную жопу! Понял?!
«Жрец» спокойно выслушал охотника, сделал жест рукой. Вмиг к Георгию Виссарионовичу подскочил огромный бугай и врезал прикладом автомата охотнику прямо в нос. Гоша заорал и попытался вскочить, но был повторным ударом оружия брошен обратно на кресло. «Жрец» же меланхолично мазнул чистым ватным тампоном по текущей из разбитого носа крови и передал помощнику.
Когда очередь дошла до Ники, она шутливым тоном попросила:
— Может, лучше по руке чирканешь? Личико жалко…
«Жрец» подумал, затем оголил запястье девушки и провел ножом по коже. Промокнул тампон, отдал помощнику. В конце концов, острие кинжала полоснуло и мою щеку, вызвав острую, но быстро прошедшую боль, взамен которой пришло нудное жжение в ране. Удовлетворившись, «жрецы» до поры оставили нас в покое и удалились куда-то в боковое помещение кинозала. Я и другие члены экипажей броневиков потирали резаные раны, но сидели молча, исподлобья поглядывая на вооруженных «рокеров».
Вдруг я заметил, что Ника подает мне какой-то знак глазами. Я, конечно же, не понял, что именно она хотела сказать, но догадался: промедление в нашем случае подобно смерти, и если мы не попытаемся освободиться и бежать из плена сейчас, то у нас, возможно, больше не будет такого шанса…
Такая же мысль пришла в голову всем нам, пленникам, потому что секунду спустя девять охотников стремительно набросились на ближайших конвоиров и повалили их с ног. Еще через секунду в руках Молота застрекотал автомат, и двое «рокеров» упали как подкошенные. Развязалась пальба, в которой громкие человеческие крики моментально утонули. Я же, изрядно запоздав, бросился наземь, спасаясь от веерной очереди конвоира, сбил его на пол и в звериной ярости несколько раз опустил свой кулак на его лицо. Видимо, удары оказались действительно сильными, потому что «рокер» потерял сознание, и с помощью его автомата я смог расстрелять еще одного противника. Краем глаза заметил, как Ника метнула потайной нож, сокрытый в воротнике куртки, и острие его по самую рукоять вошло в чей-то лоб. Кто-то из охотников был уже у летнего выхода и кричал нам следовать за ним, но тут двери распахнулись, и сразу три очереди, пущенные одновременно, отбросили охотника к креслам.
В суматохе схватки я не мог замечать деталей; чутье обострилось до максимума, ведь мозг ясно понимал простую истину: либо мы сейчас прорвемся к своим броневикам и свалим подобру-поздорову, либо нас всех пустят на фарш. Потеряв еще одного охотника, мы все же смогли пробить выход из здания и оказались с его правой стороны. Бегом, настолько быстро насколько только могли, мы ринулись к «Чертям» около которых хозяйничали «рокеры»-сатанисты. Завидев нас и услышав выстрелы, посылаемые нам вослед, враги заняли оборону у броневиков, стараясь не допустить нас до них. Бегущий впереди меня Молот меткими короткими очередями сразу двух автоматов уложил нескольких особо нерасторопных противников, после чего словил две пули в живот и плечо, но тем не менее продолжил двигаться и стрелять. Нам повезло: броневики стояли не так уж далеко от кинотеатра, да и танки, преградившие путь, уже убрались восвояси. Через две минуты самого жестокого боя, который мне доводилось видеть, заурчал мотором первый «Черт»; предварительно из него вылетело окровавленное тело «рокера», простреленное насквозь прямо по центру лица.
Ника, чудом сумевшая остаться без ранений, если не считать пореза от кинжала «жреца», прыгнула на место водителя второго «Черта», вмиг запустила двигатель и переключила передачу. Молот, получивший еще три пули, едва дополз до броневика и рухнул прямо на пол; я забежал следом, истратив весь боезапас автомата. Потом влетел запыхавшийся Хакер, начал спешно задраивать люк. Машина уже тронулась и помчалась вослед первому броневику, а Хакер все не мог справиться с болтающейся дверцей люка. Я решил ему помочь, высунулся наполовину из «КамАЗа», схватился за ручку и тут же поплатился за столь опрометчивый поступок, получив две пули в правую руку и правый бок. Тем не менее, бурлящее адреналином и желанием жить тело доделало работу: люк оказался задраенным.
«Черти» с ревом дизельных двигателей мчались по грязным улицам Гродно, и казалось, что нам удастся-таки покинуть чертову обитель проклятых сатанистов, как на хвост нам вдруг сели два танка, идущих один за другим. Тот, кто думает, что танк — это неповоротливая черепаха, главным козырем которой является мощная броня, сильно заблуждается! Современный танк, а тем более танк, построенный по российским чертежам, отличается высокой скоростью хода, скорострельностью, маневренностью и точностью стрельбы. Именно эти качества гусеничной боевой машины нам пришлось испытать на собственных шкурах.
Т-72 летели за нами по пятам, ничуть не отставая. По замерзшему асфальту, маневрируя среди завалов из автомобилей и обрушившихся зданий, постоянно поворачивая с одной улицы на другую, «Черти» могли развить в лучшем случае семьдесят-восемьдесят километров в час. Преследовавшие нас танки, чхать хотевшие на гололед и завалы, теоретически развивали и бОльшую скорость. Я, превозмогая боль, схватился было за магазин, перезарядил автомат и открыл заднюю бойницу, но тут же в сердцах выругался: автоматом лобовую — самую толстую — броню танка не пробить. Хакер, тем не менее, влетел в пулеметное гнездо и стал яростно отстреливаться от преследователей.
Ответ не заставил себя долго ждать. Ухнув, головной танк пальнул из орудия. На счастье, как раз в этот момент он подпрыгнул на припаркованном, должно быть, еще до Судного дня автомобиле, отчего наводка сбилась и снаряд пролетел над броневиками. Он не попал в нас, зато он попал в кирпичное здание прямо по курсу и обрушил его на дорогу. Ника резко крутанула руль влево, уходя от внезапного препятствия и след в след следуя за первым «Чертом». Сей поворот спас нас от второго выстрела гусеничного монстра. Но едва танки свернули за нами, как один из них вновь выстрелил главным орудием, попав почти под самые колеса «КамАЗа». Броневик швырнуло с невероятной силой, корму приподняло, должно быть, метров на пять над асфальтом, но в общем машина продолжала движение без особых потерь. Только с пулеметного гнезда потекла кровь. Я забеспокоился, что Хакер погиб, однако застрекотавший пулемет и полившиеся рекой маты опровергли мои опасения.
Дабы не попадать под обстрел танков, броневики постоянно петляли по улицам. Вскоре, поняв, что пушкой нас не взять, экипаж танков прибегнул к другой тактике. На башне каждого показалось по стрелку, и они тотчас начали стрелять из танковых пулеметов. Калибром они уступали пулеметам броневиков, но были заправлены бронебойными боеприпасами, так что броня «Черта» быстро прохудилась на корме; несколько крупных пуль пробили лобовое стекло, но никого не задели.
— Снимай их! — кричала Ника Хакеру. — Снимай их, Сева! Снимай пулеметчиков!!
Броневики удачно избежали еще двух снарядов, а Хакер умудрился-таки подстрелить одного из пулеметчиков на танках. Наконец мы покинули городские кварталы и по автостраде помчались к заснеженным близким холмам. На открытой местности наши шансы уцелеть резко уменьшились: танки теперь шли борт о борт и стреляли из главных орудий беспрестанно. Ника крикнула мне, что под одной из коек лежит гранатомет, и я быстро выудил на свет «Осу». Армейский опыт подсказал, как привести оружие в боевую готовность, после чего я распахнул задний люк и как можно точнее прицелился в один из танков. С ревом, обдав всех, кто был в броневике, жгучим огненным дымом, снаряд быстро перечеркнул расстояние до танков и взорвался под одним из них.
Я попал. Во всяком случае, погоню продолжал лишь один из Т-72. Пулемет на его башне стрекотал, так что я рисковал в любое мгновение схватить пулю. Вновь зарядив гранатомет, я прицелился и нажал на гашетку.
В этот раз промазал. Грозная боевая машина преследователей насквозь пролетела столб дыма, огня и земли, что вышиб снаряд из дороги. Осталось еще два снаряда, так что я вновь перезарядил «Осу», вновь прицелился и вновь выстрелил. И на этот раз попал…
Задраив люк, я в изнеможении упал рядом с постанывающим Молотом. Рука горела, бок горел, голова гудела от напряжения и звуков пальбы. Мало что соображая, я покачивался на неровностях дороги, пока «Черти» с максимальной скоростью удалялись от Гродно. Ника что-то говорила о Абадонне, который может пуститься вдогонку, но я уже не понимал слов девушки. Лишь полчаса спустя, когда броневики въехали в густой лес и свернули с асфальта на грунтовую дорогу, теряющуюся в зарослях, мы остановились. Ника перебралась с места водителя в заднюю часть кабины, поинтересовалась о состоянии Молота и моем здоровье.
— Сева, давай слазь уже, — вновь по имени, а не по прозвищу позвала девушка Хакера. Его нога свешивалась из гнезда. — Приехали…
Ника потянула Хакера за ногу, и тут… его мертвое тело, развороченное пулеметами танков, рухнуло вниз. Ника с расширившимися от ужаса глазами опустилась в кресло и беззвучно зарыдала. На ее правой руке, как и на моей, тоже багровела здоровенная рана.
В кабину постучался Георгий Виссарионович, управлявший первым «Чертом». Когда он оказался внутри, то, завидев мертвое тело охотника, шумно выдохнул воздух и сматерился. В траурном молчании мы пробыли около пяти минут, после чего Ника тихо спросила:
— Сколько выжило в первом экипаже?
Гоша медленно перевел на нее глаза, потом отшвырнул прочь каску, которую держал в руках, и присел на свободное кресло. Его ладонь вытерла запекшуюся уже кровь с лица, чужую кровь, принадлежавшую кому-то из сатанистов. А потом охотник ответил:
— Никого не выжило… Их скосили еще у кинотеатра…
Посуровев, Ника перестала лить слезы, приказала Гоше, как наиболее уцелевшему, помочь мне и Молоту перевязать раны. Георгий Виссарионович сначала обследовал Молота.
— У него пять проникающих, — сказал охотник после осмотра. — Удивляюсь, что он еще дышит…
Гоша сказал это без опасений, что Молот услышит его слова. Ведь здоровяк был без сознания. Обработав раны как только мог, Гоша переключился на меня. Я же, дабы не раздражать его, отмахнулся и заявил: «Я сам»…
Взрыв гнева, который последовал дальше, мог сравниться разве что со взрывом ядерной бомбы. Георгий Виссарионович схватил меня за ногу, потащил к люку и выкинул в снег.
— Ты сам? Ах, значит, ты сам?! Сам, да?! — На его губах кипела белая пена слюны. — Почему же тогда ты, чертов ублюдок, твою мать, сука, сам не отправился в Виссен?! Что, слишком важная птица, да?! Какого х… из-за тебя я должен рисковать своей жопой, а?! Ты сам? Сам?! Тогда вали отсюда САМ, пи…р!
Георгий Виссарионович на каждом восклицании давал мне, корчащемуся в снегу, хорошего пинка. Настолько хорошего, что я аж подлетал сантиметров на пять.
— Ползи отсюда, щенок! Вонючий пи…р!! Раз ты сам, то вали на…й, чтобы я тебя больше не видел!!
— Гоша! Прекрати! — крикнула Ника. — Немедленно прекрати!!
— Нет уж, — плотоядно улыбался охотник. — Нет уж, хер вам! Из-за этой мрази погибла почти вся команда! Из-за этой суки погибло шесть человек!! Если бы не эта сволочь, мы спокойно добрались бы до восточных земель…
Выбравшись из машины, Ника подбежала к Гоше, оттолкнула его от меня. После нескольких звонких пощечин Георгий Виссарионович успокоился, сплюнул, и, позабыв обо мне, угрюмо полез в броневик. Девушка помогла мне подняться на ноги, перекинула мою руку через себя и потащила к «Черту».
Но тут Гоша показался вновь. На этот раз он держал в руке пистолет, направленный на меня.
— Васька помер, — обыденно сказал он.
Ника замерла. Тихо, спокойно она проговорила:
— Гоша, не глупи. Убери пушку…
— Семь человек из девяти, — не слушая ее, продолжал нараспев Гоша. — И все ради одного…
— Гоша!..
— Отойди, Ника. Я не хочу тебя зацепить…
— Гоша!..
— Отойди, прошу тебя… Надо воздать этому тупому щенку по заслугам…
— Не смей! — завизжала Ника.
Крик девушки был последним, что я слышал. Даже выстрел, и тот оказался для меня безмолвным, бесшумным и бесцветным, если не считать яркой вспышки неопределенного цвета и почти неощутимого толчка куда-то в лобную часть мозга…
Гоша выстрелил мне в голову…
ГЛАВА 16
Солнце так ослепительно сияло на горизонте, что пришлось сощурить глаза. Подсвеченные красным горы, остроконечные вершины и сглаженные конусы гордо высились вдали, такие вечные, такие непоколебимые…
Он стоял в поле среди высокой травы, погруженный в нее по пояс. Стебли сочных трав касались его рук, щекотали икры и щиколотки, обнаженные. В недалекой роще щебетали птицы, переливались всеми трелями, на какие способен их пернатый народ; отовсюду доносились звонкие позывные кузнечиков.
А он, привыкнув к яркому солнцу, теперь смотрел на него спокойно, широко открытыми глазами, в которых можно было прочесть все что угодно, в которых можно было утонуть, так и не достигнув дна. В его глазах отражалось солнце, но вместе со светилом глаза хранили полную темноту, настолько непроницаемую и бездонную, что, наверное, он и сам не смог бы постичь ее.
Кто я? Зачем мне суждено было появиться в этой вселенной? Зачем мне тот разум и та душа, которые достались от усопшего в незапамятные времена человека? Странные вопросы кружились роем деловитых пчел в его голове, жужжали и жужжали, и не было на них ответов. Он мог с уверенностью сказать, что знает очень многое из страшных тайн, очень… Но вместе с тем он не знал, казалось бы, элементарного. Он не знал, откуда пришел, как оказался в этом поле, греющийся лучами умирающего дня; не знал, почему считает себя и умершим, и живым одновременно… Странное ощущение, когда ты ни жив ни мертв; точнее — И жив И мертв…
Он не помнил своей жизни, некогда прожитой, не помнил то время, когда был обычным смертным, ходил по простой земле и делал все то, что положено делать простому человеку. Он знал, что был мужчиной, возможно, богатым, обладающим властью, но этим ограничивались знания о той жизни. Даже срок, когда он отошел в мир иной, был неизвестен. И отошел ли он в этот ИНОЙ мир, тоже оставалось загадкой…
Он сейчас переживал необычное ощущение воспоминания в воспоминании. Нечто схожее с ситуацией, когда спишь и видишь сон, в котором ты опять же спишь и видишь сон… Этакая петля, сложная и простая сразу, неуловимая и неясная, но притом четкая и почти осязаемая…
Что же было со мной потом, после той жизни? Что пришло на смену моему существованию в образе человека? Куда ушло то чувство умиротворенности и согласия, какое я питал ко всему окружающему, будучи живым? Потом было смятение. Смятение от непонятности происходящего, от ужаса утраты материального мира. Если бы вместе с телом погибла и душа, оставив лишь разум, он мог бы бесконечно созерцать динамичный мир людей и не думать ни о чем. Но разум отошел от тела вместе с душой, с той частичкой человека, которая способна чувствовать. Тело сгнило в земле, остальное же воспарило ввысь, к облакам… Эмоциональная составляющая бесформенного призрака не давала покоя, заставляла метаться из стороны в сторону в бесполезных попытках вновь коснуться камня, травинки, услышать пение птицы, вдохнуть аромат цветка, ощутить дуновение ветра. Он сходил с ума от утраты всего, что было для него жизнью. Он вновь хотел обладать телом, пусть телом ужа или лягушки, но лишь бы вернуться к жизни.
Ибо он не провалился в небытие, а завис между жизнью и смертью, оказался заточенным между небом и землей. Ибо он умер, как умирает все живое, отбыв свой срок на Земле. И после смерти он с трудом и с пришедшим после ужасом понял: смерть не настигла его в том смысле, в каком он понимал саму смерть. Он утратил лишь связь с миром материи и ощущений, с привычной реальностью, а вернее, с привычным восприятием реальности через органы чувств. Он утратил то единственное сокровище, то единственное самое заветное и ценное, какое имел.
Он утратил иллюзию свободы. Теперь-то он понял, что то была лишь иллюзия!..
Ведь материальная жизнь, как-никак, дает хотя бы ту самую иллюзию свободы. Там, где невозможно найти настоящее, лучше довольствоваться иллюзорным.
Наверное, от полного сумасшествия его и тогда — в воспоминании воспоминания, — и сейчас — просто в воспоминании — отделяло не так уж и много времени, но что-то произошло. Что-то неописуемое на словах, но вполне понятное чувственно, духовной сутью. Некий переход, стремительный полет в молочном океане сквозь невероятные пространства, сквозь звезды и галактики, сквозь непреодолимые доселе барьеры материального мира и физических ощущений.
В том полете он первый раз ощутил настоящую свободу. Он утратил самого себя, свое Я, растворился в безграничном океане неведомого и непознаваемого, потерял и разум и душу, перестал чувствовать и думать, ему больше не хотелось вновь вернуться к жизни, и он не гадал более о смерти. Ведь он не мог думать и не мог знать, что такое жизнь и что такое смерть. Он перестал существовать вообще, словно распался на кусочки, которые, в свою очередь, распались на более мелкие, и так до бесконечности. Распался карточный домик, рухнула башенка из детских кубиков, всё перемешалось и забылось навеки вечные…
Тогда он познал настоящую свободу.
Когда же он вновь обнаружил себя мыслящим, пришло глубочайшее горе. Нет, кричала душа, не надо мне новой жизни! Дайте то, что было! Дайте этот молочный океан, я жажду раствориться в нем вновь! Навсегда! Навечно!
Но океана больше не было. Вокруг цвели луга, пели птицы, и шелестела листва деревьев. Он, утративший себя однажды, вновь обладал телом, но воспринимал мир совершенно иначе. И не в том даже причина, что он стал видеть окружающее в более насыщенных тонах, а звуки обрели новые формы и размеры. Он мог парить в небе подобно птице, мог гулять по морскому дну подобно крабу, мог понимать язык зверей и обходиться без пищи и воды. Он был тем же самым существом, некогда умершим, прошедшим прекраснейшее забытье в океане молочного хаоса, но вместе с тем он был другим. Поначалу перемена обрадовала, он возликовал, ведь посчитал, что обрел-таки свободу, пусть непохожую на молочный океан, но все же пьянящую, заставляющую все внутри беспрестанно дрожать от возбуждения и счастья.
Лишь много позже пришла мысль, что вместо свободы вновь получил заточение. И, вероятно, вечное…
Летать среди птиц и бродить по морскому дну быстро наскучило. Звери не могли стать хорошими собеседниками, они говорили лишь о своих заботах. Плоды диковинных деревьев, так приятные когда-то, казались теперь кислыми или вовсе пресными. Даже два огромных крыла на спине, которые поначалу так нравились и так забавляли его, осточертели до невозможного. Он не мог бы сказать, что эта новая жизнь, этот сказочный, воистину чудесный мир, в котором обрела второй шанс его сущность, был хуже прежней. Нет, наоборот, здесь было гораздо лучше, ведь ни боли, ни каких бы то ни было страданий он теперь не испытывал. Даже голод или жажда, так привычные когда-то, были здесь чрезвычайно редкими гостями.
Он опять думал лишь о том океане, о том моменте, когда перестало существовать какое-либо упоминание о нем самом. Смерти нет, пришла скорбная мысль. Смерть ведет лишь в это диковинное, но похожее на запертый сундук место. Даже сойти с ума не получалось в сундуке, не получалось убиться, камнем рухнув с головокружительной высоты, не получалось наполнить легкие водой или отравиться ядовитым плодом. И звери не желали нападать на него, даже тогда, когда он принимался нещадно их истреблять.
Взаперти…
Иногда он встречал других. Они были такими же несчастными, скитавшимися сначала в мире том в образе бесплотных духов, а теперь скитающиеся в этом. Они подружились и стали жить вместе. Новые знакомые были искренне рады сказочному миру, веселились и беззаботно пели дни и ночи напролет, танцевали вокруг костров и вели дружбу со зверьем. Такая беззаботность и веселость новых товарищей умиляла, но он не считал их умными. Они были глупы после смерти, как наверняка были глупы до ее прихода. Они предпочитали отказываться от бесед о смерти и свободе, которые иногда заводил он теплыми вечерами за чаркой вина. Они говорили, что смерть — пройденный этап, и что они, наконец, обрели ту свободу, о которой всегда мечтали.
Но они были глупцами.
Солнце почти скатилось за горизонт. Стало чуть прохладнее. Он расправил могучие крылья, пару раз взмахнул ими и быстро набрал высоту. Здесь, в царстве ветра, воздух пел в ушах и трепал просторную тунику. Воздух будто бы пытался сказать: «Не надо подниматься выше, приятель, ведь ты не Икар, тебе не дано сгореть от жгучих лучей дневного светила».
Сплю ли я? Если сплю, то это самый невероятный сон в мире, ибо он состоит из непередаваемых ощущений, какие никогда не приходят вместе со сновидениями. Но если я не сплю, то откуда я совершенно точно знаю будущее? Будущее, от которого становится не по себе, ведь в нем — в грядущем времени — я являюсь самым непосредственным действующим лицом. Будто будущее принадлежит только мне, единственному и неповторимому в своем роде, будто оно создано мною лишь для меня… И в то же время я не способен его изменить, не могу или не знаю как.
Он знал, что будет еще долго жить в этом сказочном мире, все чаще встречая некогда умерших, но непостижимым образом обретших себя здесь людей. Он знал, что в этом мире долго не будет войн и разногласий между живущими в нем, что еще долго будут царствовать мир, дружелюбие и искреннее счастье. Он знал также, что с каждым днем будет все больше и больше уставать от всего, в том числе от этого эфемерного счастья, не вшитого золотыми нитками в шаль мироздания, но набросанного на серой скале кричащими мазками. Наконец, в чудной долине, меж двух широких теплых рек он и его друзья решат обосноваться. Ведь путешествия, в которых ты ни капли не устаешь и не подвергаешь свою жизнь ни малейшей опасности, могут радовать лишь вначале. Затем они непременно наскучат.
Он со временем решит, что раз не смог отыскать свободы в этом мире, он будет пытаться найти ее в мире фантазий, погрузившись в него хоть навечно, если то потребуется. Но уйти в себя надолго, утонуть в море медитативных ритмов и пульсаций все ж не удастся. Один из тех, что останется жить вместе с ним у слияния двух рек, на закате, точно таком же, как нынешний, прибежит весь взволнованный и будет долго пытаться сказать, что его так взволновало. Когда, наконец, ему удастся высказаться, сказочный мир сей, по сути, войдет в новую эпоху своего существования.
Я мгновенно вскочу на ноги, крылья за спиной будто по мановению волшебной палочки материализуются и раскроются, понесут меня туда, где находится источник тревог друга, принесшего невеселую весть. На далекой равнине, которой раньше я не встречал, среди цветущего луга будет лежать распростертое тело в белой тунике, изуродованное, изорванное в клочья. Вокруг тела разольется большая лужа темной крови, первой человеческой крови, что мне доведется увидеть после реинкарнации… Я знаю это совершенно точно, как то, что сейчас стою в зеленом море травы и прислушиваюсь к щебету птах. Я знаю это так, как будто уже прожил те мгновения, часы, дни, века… Но прожил ли? Отчего я совершенно точно знаю будущее, но не уверен, что жил не только в грядущем, но и в прошедшем? Как же трудно отыскать себя на временной спирали, если не имеешь ни малейшего представления о том, где взял старт, первый старт…
Он тогда, пожалуй, впервые по-настоящему испугается. Ведь за долгие года, что пролетят мимо, он не увидит ни одного трупа.
Друг расскажет, что видел, как кошмарные существа, невиданные доселе ни в том мире, ни в этом, напали на молодого человека и умертвили. Я воспарю к самому небу, окину взором долину, но не смогу увидеть никаких кошмарных существ. Однако факт убийства заставит его и его друзей надолго задуматься о случившемся. Наконец, после мучительных раздумий он возглавит строительство первой в этом мире крепости, первого поселения, имя которому решено будет дать Икстриллиум, что значит «Вечная свобода». И вот, когда крепость будет готова лишь наполовину, чудовища нападут вновь…
Будет стоять теплая, как и всегда, ночь. Несметное количество звезд озорно подмигнет с неба тем, кто решит посмотреть на них, ночные птицы нежно запоют колыбельные в густых лесах, мирно задремлют животные, растения, люди. Но вот в круг света, отбрасываемый костром нашего лагеря, войдут несколько существ, от вида которых непременно захочется дико кричать и сдирать кожу с лица. Существа примутся терзать спящих, убивая одного за другим. Существа хотят не напиться крови или утолить голод мясом жертв, а именно убить. Ведь убийство для них — это цель существования, а иногда и единственный способ этого существования…
Он успеет увернуться от двоих чудовищ и вступит с ними в рукопашную схватку. Будет очень трудно, потому что чудовища вооружены острыми зубами и длинными когтями, а у него — лишь могучие крылья. Но люди все же одолеют этих первых своих врагов и заставят их бежать. Они будут преследовать чудовищ до той самой равнины, где когда-то обнаружился первый труп. Там, посреди равнины чудовища исчезнут, растворившись в воздухе, едва перешагнут невидимый рубеж. Я не испугаюсь и кинусь в погоню за убийцами, тоже перешагну невидимую грань и окажусь в совершенно другом мире…
То окажется мир хаоса, тьмы и боли. То будет мир неизбежности, утраты и горя. То будет мир, названный Яугоном. Преисподней. Антипод мира сказочного и безмятежного — Актарсиса.
Актарсис населяют астеры, белокрылые дружелюбные существа. А в Яугоне кишат черви, кличущие себя демонами…
Вместе с крепостью он примется за создание достойного астеров оружия. Он отыщет в горах Актарсиса удивительных свойств металл, из которого умельцы смогут выковать волшебные мечи. Астеры дадут особенное название своему оружию — лиандры. Каждый астер, хоть раз вступивший в схватку с демонами, получит свой лиандр и титул хранителя Актарсиса, станет очередным солдатом в светлом войске.
Годы потекут за годами, крепость Икстриллиум разрастется до невероятных размеров, а кроме хранителей появятся и другие астеры. Чтобы упорядочить руководство над гарнизоном и защитить всех жителей Актарсиса от нападений демонов, будут избраны архангелы. Долину, в которой всегда появлялись демоны, назовут Порталом и отторгнут от Актарсиса, превратив в своеобразное «междумирье», пограничную зону, независимую ни от Актарсиса, ни от Яугона…
Отторгнут? Такое впечатление, что в отторжении будет заслуга лишь одного астера… Меня…Не знаю, как я это сделаю, а может и знаю, но уже забыл.
Вскоре придут и новые заботы. Те, что умирают в Срединном Мире, перестанут проявляться в Актарсисе, от чего мир придет в совершеннейший упадок. Начнутся стихийные бедствия, болезни и всевозможные напасти, но проблема окажется разрешенной, едва в Срединный Мир пошлют наиболее пронырливых астеров, которые организуют там Орден — инструмент борьбы с силами Зла.
Сами астеры, безусловно, будут считать себя воплощением Добра, о чем и попытаются рассказать во многих легендах и мифах Срединного Мира, и даже в священных писаниях. Своими действиями они смогут установить относительное равновесие между Добром и Злом в Срединном Мире, и такое положение дел до поры до времени удовлетворит всех. Ведь выяснится, что Актарсис страдает не только когда умершие перестают поступать в него, а стекают в Яугон, но и в обратном случае. Когда приток душ становится слишком плотным, вновь наступает время катаклизмов и болезней. Несколько раз убедившись в негативности этого влияния, архангелы, создадут и заключат в Икстриллиум Источник, в который будут принудительно помещать вновь прибывающие души, лишая их телесной составляющей, оставляя лишь разум и чувства. Такое вмешательство покажется архангелам разумным.
Много битв пройду я, много получу ранений от существ Тьмы, с каждым разом становящихся все сильнее и хитрее. В таких битвах я буду сражаться плечом к плечу со своим другом, встреченным еще в незапамятные времена, до закладки Икстриллиума. Звать друга будут Игнатом. Веселый, общительный астер, единственный, пожалуй, из числа тех довольных реинкарнацией, с которыми я найду общий язык. Вместе с Игнатом я заложу первый камень крепости, вместе с ним воздвигну на самой высокой башне знамя Актарсиса, вместе же с ним стану первым архангелом и первым Светлейшим. Мы будем не разлей вода, пока…
Со временем Икстриллиум разрастется до таких размеров, что его стены подопрут небо. Он же, бедняга, заблудший во временах и воспоминаниях, опять примется мечтать о том утраченном некогда ощущении свободы, вновь возжелает испытать его раз и навсегда, захочет уйти изо всех миров, чтобы никогда более не воскреснуть ни в одном из них. Иногда он даже будет специально подставлять свою голову под топоры демонов, но в последний момент обязательно возопит гордость: для воина неприемлемо использовать вражью агрессию в корыстных целях, пусть даже той корыстью является всего лишь попытка свести счеты с жизнью. Он отчаянно сразится с самыми сильными демонами Яугона и одержит верх. А смерть не будет ждать его на этом поприще, на поприще баталий и войн.
Жажда свободы, она воистину непреодолима! Нет иного желания, иного стремления, иной мечты! И я не знаю, почему…
Сила поверженных мною врагов не исчезнет бесследно, но вольется в меня целиком и полностью. Однажды, после одной из особенно кровавых битв, я почувствую, что мне стали доступны некоторые тайны мироздания. Я почувствую себя будто бы прозревшим, проснувшимся от долгой спячки, открою глаза и взгляну на мир по-иному. Я обрету силу, которую, впрочем, имел всегда, во все времена и во всех мирах. Ведь я живу в замкнутом времени, не спирали даже — кольце. Или мне это лишь кажется? Впрочем, я совершенно точно знаю, что обрету ту силу и те знания, которые суждено мне обрести, но притом я УЖЕ чувствую в себе их, будто прожил те моменты своей личной истории…
Я узнаю, что смерть, которой все время так жажду, придет лишь в том случае, если нарушится великий баланс сил Добра и Зла. И посвящу свою дальнейшую жизнь осуществлению грандиозного плана…
…Но как не будет он биться с демонами, не сможет истребить их всех. И тогда он решит разрушить Икстриллиум, оплот Актарсиса, самолично созданный, без которого мир падет под натиском демонической армии.
При строительстве крепости он и Игнат создадут тайный механизм, о котором будет впредь известно лишь им двоим. Ключ к механизму расположен в самом глубоком подвале крепости, в неприступной комнате, и если повернуть сей ключ, крепость разрушится. Секретный механизм изначально будет создан на случай захвата демонами Икстриллиума, но истинное его назначение вовсе не в этом.
Ведь я знаю, что Ключ разрушит Икстриллиум. Поэтому я обязательно создам его…
Вход в комнату с потайным ключом возьмут под охрану шестнадцать архангелов — восемь бойцов от Игната и восемь… от меня. И не потому, что друзья утратят доверие друг к другу, а потому что их архангелы как лучшие и наиболее преданные воины Актарсиса будут лучшими защитниками…
Я втайне от всех проникну в подземелья крепости, пройду по лабиринту коридоров и остановлюсь перед караулом. Архангелы бодро и радостно приветствуют горячо любимого героя, но окажутся в полном недоумении, едва я отдам своим бойцам приказ истребить архангелов Игната. Мне придется несколько раз повторить приказ, прежде чем развяжется жестокая сеча меж астеров. Силы их окажутся равны, пока я сам не вступлю в бой. Своим мечом я уничтожу нескольких защитников ключа и вот-вот проникну в святая святых крепости, однако на шум битвы сбежится многочисленная толпа архангелов во главе с Игнатом. Когда Игнат узнает, что затевал я, он рассвирепеет и велит заточить меня и моих бойцов…
Вскоре он и те архангелы, что сражались на его стороне, выполняя приказ, будут навечно прокляты и изгнаны в Яугон… Игнат прикажет всем астерам забыть о том происшествии, а вскоре те, кто знали и помнили, сложат свои головы на полях битв.
Яугон примет изгнанника и возведет его в ранг своего повелителя. Демоны присягнут величайшему из героев, самому непобедимому и бесстрашному воину и пойдут вослед ему против Актарсиса и против Срединного мира. Непонятным образом память низверженных архангелов, стоявших против бойцов Игната, окажется стертой. Они обретут себя уже в новой ипостаси — в облике могучих Владык, сильнейших демонов.
Начнется новое время для меня и для всех трех миров. Но это будет далеко не конец… К сожалению, мне предстоит пройти еще очень и очень долгий путь, прежде чем моя мечта, казалось бы, осуществится, и я обрету наконец свободу, обрету смерть…
Почему же сейчас, мчась в потоках воздуха под самым небосводом, я отчего-то не верю в благополучный исход? Ведь знаю я, что все мои планы осуществятся. Но почему же я так опечален? Разве не удовлетворит меня найденное-таки счастье? Впрочем, я все равно не смогу осознать степень своего удовлетворения, ибо перестану существовать в прямом смысле этого слова, раз и навсегда, на веки вечные…
ГЛАВА 17
Я умер. Опять.
Хотя нет, не так. Я опять не умер…
В открывшиеся глаза потек неяркий свет от лампочки, установленной над столом. За ним, положив голову на руки, спала Ника; радары и компьютеры матово смотрели в никуда потухшими экранами. Надо мной на складной полке спал Георгий Виссарионович — я опознал его по свешенной вниз жилистой руке.
Затем волной нахлынули воспоминания пленения и последующей гонки на выживание, кончившейся, в итоге, смертью семи из девяти охотников. А потом этот олень прострелил мне башку…
Я не стал трагично стонать от боли и задаваться глупыми вопросами вроде «где я», «кто я», «почему я». Ведь я все отлично помнил, к тому же, не смотря на выстрел в голову, я ощущал себя вполне живым и, главное, здоровым. Никакой боли, никакого дискомфорта я не испытывал, разве что надоедливое покалывание лба и затылка, да странное ощущение невероятной легкости во всем теле.
Я сел на койке, пощупал лоб там, где в меня вошла пуля. На этом месте была свежая, но уже затянувшаяся новой кожей рана, кость на ощупь была вроде бы как совершенно цела. На затылке та же ситуация. Взгляд в сторону лобового стекла сказал, что я нахожусь в первом «Черте», так как не обнаружил следов пробоин от танкового пулемета. А еще я узнал, что снаружи царила непроглядная ночь.
Должно быть, я неловко задел амуницию, висевшую тут же, на прикрученном к стене крючке, и она звякнула. Ника и Гоша одновременно проснулись, посмотрели сначала на пустую койку, где полагалось лежать тяжелораненому, затем на меня, смущенно хлопающего глазами. Девушка не выдержала и взвизгнула; Гоша спрыгнул со своей верхней койки и сгруппировался для нападения.
Черт, этот тип когда-нибудь успокоится?
— Витя? Ты зачем встал? — наконец воскликнула девушка.
— Устал лежать, — честно признался я. — Выспался, знаете ли…
— Он еще и шутит, — процедил сквозь зубы Георгий Виссарионович, как бы между делом расстегнув кобуру на поясе.
— Как ты себя чувствуешь? — участливо поинтересовалась Ника.
— Нормально. — Я пожал плечами.
Охотники переглянулись. Затем Георгий Виссарионович с подрагивающей у кобуры рукой тихо попросил:
— Присядь-ка, парень. Надо серьезно поговорить.
Дабы не провоцировать новую ссору, я послушно сел на краешек нижней койки и положил руки на колени, как примерный ученик, готовый слушать лекцию об этикете. Гоша остался на ногах, Ника повернулась ко мне поудобнее.
И тут же в лоб спросила:
— Ты кто, Витя?
Мне это сразу напомнило Абадонну. Он задал точно такой же вопрос. Поэтому, как и в тот раз, я предпочел промолчать.
— Давай, колись, парень, — посоветовал Гоша. — Чем раньше мы уясним, кто ты такой, тем проще будет продолжать нашу закадычную дружбу.
Я молчал как партизан. И не потому, что боялся ответить. Просто в голове возникали один за другим смутные образы, неясные, как тени в пасмурную погоду. Эти образы, вроде бы, несли в себе ответ на заданный девушкой вопрос, но поймать их, сформулировать ответ в словах или хотя бы жестах я не смог.
— Скажи нам, кто ты на самом деле, — опять попросила девушка.
— Но вы же знаете!
— Нет, мы ничего не знаем, — покачала головой Ника. — Когда тот демон, архидьявол, вдруг остановился перед тобой, я еще ничего не поняла. Думала, он распознал в тебе Энвиада. А на самом деле…
— Что на самом деле?
— Гоша выстрелил тебе в голову практически в упор из «Пустынного орла» сорок пятого калибра. Куда бы не угодила пуля, твоей голове полагалось лопнуть как арбузу, понимаешь? Вместо того пуля чудесным образом описала дугу вокруг мозга, совершенно его не задев, и вышла из затылка.
— Ну, такое ведь бывает, — смущенно пробормотал я, сам пораженный фактом чудесного провидения не меньше охотников. — Пули отклоняются, особенно если…
— Не пори чушь, приятель! — скривился Гоша. — Или ты немедленно говоришь, кем на самом деле являешься, или во второй раз твоя голова не уцелеет. Можешь мне поверить!
Охотник достал-таки пистолет и снял его с предохранителя.
— Хорошо, — вздохнул я. — Тогда кем я, по-вашему, должен являться?
— Оборотнем — это как минимум, — поразила ответом Ника. — Или вампиром, хотя ты и не обладаешь характерными для вампира признаками.
С минуту я смотрел в серьезные глаза девушки, а потом расхохотался. Я хохотал долго и искренне, так что аж слезы брызнули из моих глаз. Когда веселье сошло на нет, я утер лицо, извинился и сказал:
— А теперь вы мне честно скажите: вы в своем уме? Какой я, черт возьми, оборотень? Какой я вампир? Я сам не знаю, кем являюсь, потому что семь лет пробыл хрен знает где, ничего не помню и ничего не понимаю в этом вашем проклятом мире! Я понятия не имею, как пуля не разорвала мою голову, я не знаю, почему этот демон заинтересовался именно мной, и я не хочу ничего знать. Не верите — стреляйте! Убейте, ради всего святого, ведь мне уже вот до сюда, — я несколько раз легонько ударил ребром ладони по горлу, — до сюда ваши демоны, ангелы, Энвиады и прочие твари! Стреляйте же! Я буду счастлив раз и навсегда прекратить эту бессмыслицу, этот кошмар!
Мы погрузились в молчание. Подозрительно-злой взгляд Георгия Виссарионовича, подозрительно-сочувствующий взгляд Ники…
— Ну хорошо, ты не оборотень, — сдалась девушка. — Сегодня полнолуние, но ты не обернулся…
— Неужели? — саркастически воскликнул я.
— …И, скорее всего, не вампир, ведь солнечный свет не доставляет тебе никаких неудобств.
— Хорошо подумала? — опять попытался я ее задеть.
— Но это не означает еще, что ты простой человек. Пусть голова не разлетелась подобно арбузу, но раны твои зажили мгновенно! Быстрота регенерации сравнима разве что с быстротой регенерации тканей у демонов и астеров, притом не самых, заметь, низших. И нам с Гошей интересно узнать именно это: кто ты: демон или астер?
Я невольно уронил голову на грудь и стал в очередной раз пересказывать все то, что сохранилось в памяти с момента моего спуска в подземку. Охотники, хоть и слышали этот рассказ, все же дождались его окончания. Вопрос, обозначенный Никой, так и повис в воздухе, не найдя ответа.
— Хорошо, — протянул Гоша, — не хочет говорить нам, скажет парням в Виссене. Теперь, б…ь, я из принципа дотащу его жопу до Виссена. И если окажется, что ты, приятель, брехал нам, то я лично сделаю тебе трепанацию черепа, вырежу кусок мозга, зажарю на масле и скормлю тебе же самому, а потом налью полную черепушку кислоты и стану ждать, когда ты прекратишь брыкаться. После того я расчленю твое тело и каждую отдельную часть уничтожу по-разному: одну сожгу, вторую скормлю псам, третью разварю в бульоне…
— Хватит, — подняла руку Ника.
Гоша умолк. Если по честному, то его угрозы не произвели на меня никакого впечатления. Тем более, с местом про трепанацию черепа живого человека и зажаренный кусок мозга я уже знаком: видел во втором фильме о Ганнибале Лекторе. Отвратительное, конечно, зрелище, но не такое пугающее, как кишащий демонами мир…
— Я не соврал ни в одном месте, — все же из уважения к рассказчику вновь повторил я. — Вы сами говорили, что в Виссене мне помогут разобраться, кто я и где пробыл семь лет. Вот и поехали в Виссен!
— Чтобы ты, ворвавшись в город, разнес его в пух и прах, сраный демон? — вспылил Гоша.
Конечно же, они боялись, что я демон, прикидывающийся Энвиадом. Ведь Энвиады, по легенде, должны окончательно вычистить мир от созданий Тьмы, но среди них так же может появиться очередное Зло, именно потому Абадонна так хотел узнать, кто из нас этот самый Энвиад…
Но почему он просто не убил всех сразу? Зачем ему сохранять жизнь Энвиаду?
…И теперь охотники, подозревая во мне предателя-диверсанта, не знают, как поступить. Они забуксовали перед дилеммой, и никто не в силах им помочь, разве что некие «парни из Виссена».
Впрочем, вскоре мы завершили этот напряженный разговор. Пока я был в коме, охотники похоронили Молота-Саню и Хакера-Севу в лесу неподалеку от того места, где остановились броневики. Из «нашего» пробитого пулями и потрепанного снарядами «Черта» в другой было перетащено все наиболее ценное и перелито топливо. С оружием оказалось туго: практически все оно осталось в Гродно, да и солярки, по совести говоря, нам хватит километров на двести. А до Виссена по дорогам Европы никак не меньше трех тысяч километров. С риском быть обнаруженными Абадонной, что непременно бросится в погоню, мы, тем не менее, к вечеру добрались до Варшавы и свернули в пригород, где обосновались спокойные, но какие-то странные люди, принявшие нас радушно, хотя и не без опаски.
В полном боевом снаряжении, со снятыми с предохранителей автоматами, мы покинули кабину «КамАЗа» и вышли к встречающей нас небольшой процессии, одетой подобно туристам-лыжникам. Лишь один из аборигенов был облачен в меховую шубу, под которой я без труда узнал строгий костюм-тройку светло-серого цвета.
— Приветствуем вас, путники! — развел руки человек в шубе. Говорил он, к счастью, по-русски. — Прежде всего, позвольте мне представиться. Я всенародно избранный губернатор этого города, полноправный распорядитель и верховный судья Ян Шинкова. Добро пожаловать в Регель!
Мы потоптались, обмениваясь рукопожатиями со всенародно избранным губернатором и его свитой. Затем Ника сказала, что нам необходимо дизельное топливо для броневика и боеприпасы. В обмен девушка предложила десять грамм героина, несколько стандартов сильнодействующего препарата на основе все того же героина, десять ампул вакцины «реактив» от многих вирусных заболеваний и участие в обороне города на случай внешнего нападения, пока наша команда будет здесь гостить.
Ян Шинкова засветился истинным счастьем, когда Ника упомянула героин, но предупредил:
— Пятнадцатое Правило нашего Свода Законов не позволяет отказывать путникам в приюте. Мы позаимствовали это Правило из священных книг, что сумели обнаружить на развалинах храмов Варшавы. Однако, дорогие гости, Шестнадцатое Правило запрещает всем, кто не является гражданином Регеля, передвигаться по городу с оружием. Так что, молю покорно, уберите ваши автоматы, спрячьте их в вашей машине или передайте на совершенно безопасное хранение на городской склад. Поверьте, здесь вам ничто не угрожает, ведь Восьмое Правило запрещает проявлять все виды агрессии друг к другу и к гостям города без веских оснований.
Я начал подозревать, что, по крайней мере, у губернатора и его близкого окружения не все в порядке с головой, но предпочел пока оставить свои подозрения при себе. От предложенного склада мы отказались, спрятав автоматы под замками в ящиках «Черта». Бронежилеты, однако, и шлемы, позволяющие вести переговоры, мы оставили при себе. Ника попутно выудила из тайников броневика обещанный товар и передала его в руки помощника губернатора. Я еще не разобрался, какую ценность имеют в этом постапокалиптическом мире наркотики, и где охотники их добывают, но судя по заблестевшим глазам Яна Шинкова, ценность их велика. Губернатор предложил нам остаться в Регеле на всю ночь, и, хотя я с Гошей были против, Ника все ж согласилась, мотивировав это тем, что нам всем нужен нормальный отдых. После мы договорились провести в городе и следующий день, дабы впредь двигаться лишь ночами, по приборам «Черта» во избежание встречи с Абадонной.
А этот демон непременно будет нас искать. Слишком уж велико мое подозрение, что Энвиад понадобился ему для неких темных целей…
Город Регель оказался самым обычным для нынешних городов местом: площадь в несколько квадратных километров с расположенными на ней без всякой системы разномастными домиками и постройками непонятного назначения, обнесенная железобетонной четырехметровой стеной. По периметру стояли наблюдательные вышки, на которых дежурили приветливые вертухаи, встречающие нас взмахами рук. По верху стены также была щедро намотана колючая проволока. Горожане, в отличие от людей мне уже встречавшихся, предпочитали ходить в чисто гражданской одежде: пуховиках, куртках, дубленках, лыжных комбинезонах. Но постоянно то тут то там взгляд натыкался на вооруженных короткими «FAMAS'ами» полицейских в зимней форме черного цвета.
— Защитники прав и свобод граждан Регеля, — пояснил полушутя Ян Шинкова, заметив мою заинтересованность.
Нам уделили две комнаты в мотеле, одну из которых мне пришлось разделить вместе с Георгием Виссарионовичем. Через сорок минут, отданных на приведение себя в порядок, нас пригласили в просторный банкетный зал, разместившийся в отдельно стоящем бараке. Тут уже присутствовали все высшие политические деятели Регеля, а во главе длинного, на редкость богатого стола восседал всенародно избранный губернатор. Мы уселись на свободные места подле него, и началась трапеза.
Хоть стол и был богат, блюда отличались своей простотой. Я успел отведать во время ужина довольно жидкого супа с маленькими мясными шариками, вареников с картошкой, салат из моркови и свеклы, так и не идентифицированную рыбу пряного посола и компот. Это, конечно же, не считая коньяка, что любезно предоставил нам и себе губернатор. В любом случае, это был мой самый сытный ужин из всех, что провел я после своего «пробуждения».
— Чем занимаются жители вашего города? — спросила Ника, поглощая угощения.
— Да так, всем помаленьку, — неопределенно ответил Ян Шинкова. — В основном мы заняты разработкой новой общемировой Конституции.
— Общемировой?
— Ну да! Ведь когда-нибудь анархия отступит, дав свободу и право, а так же соответствующую защиту права и свободы каждому человеку! Эволюция привела к тому, что мы, люди, сугубо социальные существа, вне социума не способные на что-либо стоящее. Потому любой социум, будь то команда караванщиков, население города или страны, нуждается в строгой регламентации свобод и обязанностей. Анархия, как вы успели убедиться, приводит только к разрухе, но четко сформулированные правила и законы, которых каждый неукоснительно придерживается, в итоге способны создать утопическое общество.
— Вы считаете, что разработанные вами законы будут приняты всеми людьми планеты?
— Безусловно! — заверил пан Шинкова. — Хотя бы потому, что эти законы будут составлять первую осмысленную и глубоко проработанную Конституцию. Удрученные войнами и бедствиями, люди с радостью возьмутся за создание утопического общества, где, естественно, нельзя обойтись без законодательной базы. А мы-то как раз и предоставим им эту базу, тем самым сократив время строительства человеческого общества новой эпохи.
— Полагаю, вы за основу взяли Конституцию Польши? — предположила Ника.
— В каком-то смысле — да, но она ныне не отвечает времени. Сами понимаете, что после Судного дня человечество должно пересмотреть свое отношение к ответственности и обязательствам, так что мы, фактически, разработали наш Свод Правил с нуля.
— И каково самое первое Правило? — вмешался я.
— «Каждый человек имеет право на жизнь, если только это не идет вразрез с прочими Правилами данного Свода Правил», — процитировал пан Шинкова.
— Первая часть Правила мне ясна. Более того, я считаю ее справедливой, — оценил я. — Но вот что вы подразумеваете под второй частью? В каких случаях человек лишается права на жизнь?
— В случаях открытого или же скрытого выражения неприязни Своду Правил и несогласия с его регламентированными положениями, а так же в случаях любого нарушения Правил.
— Жестко, — крякнул Гоша.
— Да нет, что вы! — махнул Ян Шинкова. — На самом деле это очень гуманно! Ведь неспокойные элементы, как правило, составляют ничтожную часть социума, так что расправа с бунтарями пойдет даже на пользу! Поверьте, мы прежде всего строим гуманное общество, где каждый четко знает Закон, Обязанность и Ответственность.
— Попахивает тоталитарностью, — вновь проворчал Георгий Виссарионович. — Ненавижу, б…ь, тоталитарность…
— Двадцать третье Правило запрещает сквернословить в общественных местах, — смутился губернатор, услышав ругательство охотника. — Однако вас покрывает Четырнадцатое Правило, освобождающее гостей города, пробывших в Регеле менее двенадцати часов, от ответственности за нарушение Правил второй категории.
— Правил второй категории? — переспросила Ника, пнув под столом Гошу.
— В первую категорию мы внесли все Правила, касающиеся жизни, безопасности, имущественных вопросов, здоровья. Все остальные Правила относятся ко второй категории, за которую у нас полагается более мягкое наказание. Но, как я уже сказал, вы покрываетесь…
— А что это за «более мягкое наказание? — перебила Ника. — И вообще, какие наказания вы предусматриваете в своем Своде?
— Пятьдесят пятое Правило устанавливает ответственность по обозначенному вами вопросу: «Нарушивший хотя бы одно из Правил Свода человек должен быть наказан. За нарушение Правила второй категории преступник карается лишением одной из частей тела (на выбор самого преступника, или же, в особых случаях, по решению судьи). За нарушение Правила первой категории преступник карается лишением жизни». Далее идет более детальное уточнение. Послушайте: «За повторное нарушение Правила второй категории или же за одновременное нарушение нескольких Правил второй категории преступник карается лишением жизни. За одновременное нарушение нескольких Правил первой категории преступник карается лишением жизни, а вместе с ним во искупление преступления должны быть подвергнуты казни все ближайшие родственники преступника». — Губернатор весело оглядел нас, затем спросил: — Ну и каково вам, а? По-моему, прекрасный способ установления утопического общества!
— Это вас Гитлер надоумил? — исподлобья смотря, буркнул Гоша. — По мне, так это самые дерьмовые правила, какие я когда-либо слышал.
Ника опять пнула охотника и даже шикнула на него. Пан Шинкова же, потускнев взором, вновь смутился.
— Поначалу вам кажется, что все это бред, но поверьте, человечество с радостью примет такую Конституцию! Вспомните, какое бремя несло государство, содержа и опекая заключенных! А какие затраты шли на кормление всей этой братии законодателей, законозащитников и законоисполнителей! Мы же предлагаем Конституцию, где Закон имеет реальную силу.
— А вы подумали, какое бремя будет нести государство, содержа лишенных конечностей инвалидов?
— А Правило Второе гласит, что каждый гражданин обязан целью своего существования обозначить достижение общего счастья и благополучия социума за счет личного участия. Фактически, каждый живой человек должен приносить какую-то пользу обществу. Второе Правило относится ко второй же категории, потому, если инвалид, как вы его обозначили, просто лежит на кровати, плюет в потолок и тратит казенные либо же иные средства лишь на продление своей жизни, он, нарушая данное Правило, вновь подвергается наказанию.
— Интересно, а если вам всем отрезать руки и ноги, вы много пользы сможете принести? — стараясь держать себя в руках, саркастически осведомился Гоша. — А что, если человек вообще с рождения будет инвалидом? Он, по-вашему, не достоин жить?
Ян Шинкова не уловил сарказма, откровенного издевательства в словах охотника, потому обрадованно воскликнул:
— Вот именно! Зачем обществу, идущему к счастью, нужны убогие и всяческие калеки? Ведь это же обуза! Если мы будем трепетать над калеками, мы скоро сами станем калеками в моральном, духовном и интеллектуальном смысле.
— Знаете, мне все же кажется, что ваши Правила немного… э-э-э… недодуманы. Вряд ли человечество их примет, — высказалась Ника.
— Примет, куда оно денется! — свято веря сам себе, заверил и нас пан Шинкова. — Ведь на защиту этих Правил выступит лучшая часть человечества, совершенно здоровая и дееспособная! И в наших руках будет оружие!
— То есть вы хотите принести в мир счастье через разящий меч, — уточнил я.
— Без этого вряд ли обойдется, — горестно вздохнул губернатор. — Все великие, революционные идеи привносились в мир посредством оружия. Но цель оправдывает средства!
Чем дальше заходила наша беседа, тем меньше мне хотелось есть. И не потому, что я успел набить желудок до отказа, а потому что мне становилось все более противно, едва я узнавал новое Правило Регеля. Гоша откровенно нервничал и периодически издавал звериное рычание; Ника тоже была смущена и вяло ковырялась вилкой в тарелке с салатом.
— Взять хотя бы Правило Восьмое, обязывающее каждого гражданина старше восемнадцати лет иметь ребенка! — не унимался губернатор. — Это правило в один момент разрешит проблему рождаемости и нехватки рабочих рук в подавленном войнами мире. К тому же, мы сможем вычленить и исключить из социума неполноценных, то есть бесплодных людей. Какую они будут иметь ценность в свете вопроса о воспроизводстве и эволюционном развитии человечества?
— Но вы не подумали, что люди в восемнадцать лет еще далеко не сформировались для создания собственной семьи и рождения ребенка? В таком возрасте человек должен учиться, набираться опыта и добывать средства для существования будущей семьи, но никак не строить эту семью на пустом месте!
— Per astera ad astra, как говорили древние, — парировал Ян Шинкова. — Утопическое будущее невозможно построить без определенных проблем, которые обязательно возникнут на первых порах. Но зато потом все будет прекрасно!
Ужин подходил к концу, что вызвало облегчение. Но никто еще не успел подняться из-за стола, как в банкетный зал влетел красный от волнения полицейский. Что есть мочи он заорал:
— Фурии!..
Я поначалу не разобрал, что именно прокричал полицейский, но времени разбираться не было. Судя по тому, как хищно Гоша выхватил из потайной кобуры пистолет, пронесенный-таки в обход Правилу Шестнадцатому, стало ясно: начинаются неприятности. Большинство присутствующих в зале ринулись к запасному выходу, мы же втроем стремительно побежали к броневику. У «Черта» в этот момент как раз выгружали заказанные Никой боеприпасы; мы схватили по ящику и скрылись в машине.
И тут я увидал еще одних представителей демонического мира, фурий. Они были похожи на огромных птиц вроде сов, но обладали мордами (иначе и не скажешь) сходными с человеческими, да к тому же помимо крыльев и когтистых лап у них были еще и когтистые руки. Целая стая фурий низко летела прямо на город. Когда затрещали пулеметы на вышках, мы уже вооружились. Гоша предлагал немедленно свалить из Регеля, но оказалось, что броневик еще не заправили. Выполняя обязательство, мы стали отстреливать дьявольские отродья из автоматов, благо фурии не выделялись особой живучестью. Через пять минут боя все пространство города уже было усеяно телами мертвых демонов, кое-где лежали и растерзанные люди, преимущественно полицейские.
Но в конечном итоге город выстоял без особых потерь. Когда стрельба утихла и население вновь показалось на улицах, мы заперли оружие в ящиках броневика и пошли к мотелю. Ника свернула в свой номер, а я с Георгием Виссарионовичем — в наш, общий.
— Ты неплохо стреляешь, — похвалил Гоша, снимая сбрую оперативной кобуры.
— Спасибо, — ответил я.
— Солдат? Я имею ввиду, ты перед Судным днем служил?
— Ну, в свое время я служил в пограничных войсках Дальневосточного округа. А потом устроился в охранную структуру. Так что с оружием обращаться, в принципе, привык.
Мы улеглись на раздельные кровати. На удивление быстро я погрузился в глубокий сон и проспал всю ночь до утра.
А утром пришли полицейские, бестактно нас разбудили пинками и взяли под усиленный конвой…
ГЛАВА 18
— Ты опять пришел искать смерть, падший, — сказал Игнат. Он стоял далеко от Логана, так далеко, что в мире людей Логан не услышал бы его слов. Но то был мир ангелов.
— Нет, светлый, моя смерть еще не видна. Ты ведь знаешь, что не найти мне ее в битве. К великому моему сожалению — не найти. Иначе я не стал бы стоять здесь сейчас, напротив бывшего друга и соратника. Готовый его убить…
— Ты слишком самоуверен, как и все отродья Тьмы! Впрочем, мне следовало догадаться, что ты рано или поздно придешь… Ты одержим, Логан, одержим нелепой идеей, будто знаешь секреты мироздания, недоступные другим. Ты вообразил себя едва ли не Творцом, задумав разрушить Икстриллиум. И теперь ты, предавший Свет, предавший весь Актарсис и принявший сторону Тьмы, окончательно утонул в своей одержимости, в своем заблуждении!
— Тебе ли это говорить, Игнат! — усмехнулся Логан. — Ведь я, так или иначе, все ж Творец. Я создал Актарсис таким, каким ты его знаешь теперь. Я создал Икстриллиум, а вместе с ним и Ключ. Я дал вам лиандры и надоумил создать Источник, лишь бы всем жилось хорошо. И я знал, чем всё в итоге кончится.
— Уходи, Люцифер, уходи по-хорошему, — понизил голос архангел. — Тебе не взять крепости и в этот раз. Когда-то ты был первым среди нас, но теперь ты самое ненавистное существо!
— Зачем ты стремишься оттянуть момент того, что неизбежно, светлый? Не все ли равно, сейчас падет Икстриллиум, или позже?
— Крепость вечна, — задрал голову Игнат. — Она будет стоять здесь всегда. Тебе и твоему войску не взять ее.
Логан демонстративно оглянулся вокруг и развел руки.
— Где ты видишь войско, светлый? Те собаки, что пришли со мной, служили лишь для отвода глаз. Я пришел один. А насчет вечности, Игнат… Что ты о ней знаешь? Доводилось ли тебе встречать ее, светлый?
— Ты пришел один в этот раз. В следующий раз ты придешь с армией.
Логан поднял одну бровь и стоял так достаточно долго, чтобы солнце, начинавшее касаться далекого горизонта, утонуло в нем. Наконец демон сказал:
— Ты научился читать мысли Бога, Игнат. Похвально…
— Не один ты умеешь это делать.
— К сожалению, за годы жизни в Аду я вовсе разучился это делать. Или, быть может, Бог закрылся от меня непроницаемой стеной.
— Конечно, ведь Бог — это свет, а ты — это тьма!
— Да брось, астер! — улыбнулся Логан. — Я — Дьявол, Сатана, повелитель Преисподней — существую во плоти. А твой Бог — это и ты, и я, и эти камни, и те далекие деревья. Бог есть всё. В том числе и тьма. Он создал этот мир, он создал тебя и меня. И он ни в какую не хочет вновь воссоединяться со своими созданиями. Ты гляди, он даже Актарсис с Яугоном создал, лишь бы умирающие люди не стремились к нему, а обретали новые бессмертные жизни в этих мирах. И мне нужно от Бога только одно — свободу, которую он забыл дать в дополнение ко всему прочему. Свободу, которой я добьюсь, даже если мне придется уничтожить все три мира.
— Ты слишком многого хочешь, демон!
— Разве? Разве желать смерти — это желать слишком многого?
— Так склони голову, и я отрублю ее!
— Нет, — отрезал Логан. — Я искал смерти в битвах, но не нашел. И не найду ее от твоего меча. Дай мне пройти к Ключу, и я сделаю то, что должен был сделать давно.
— Ты никогда не пройдешь к Ключу! — клятвенно заверил Игнат.
— Посмотрим, — пообещал в свою очередь Логан.
На правом бедре Игната сгустился воздух, появилось сияние, и вот уже архангел выхватил из ножен длинный боевой меч лиандр, мерцающий ярко-голубым светом. Логан тоже вызвал оружие, но оно появилось не в ножнах, а сразу в руке, и мерцало не голубым, а алым. То был такой же лиандр, но заправленный кровью невинно убиенных.
Над крепостью мгновенно сгустились тучи. То место, где стояли противники, стало центром огромной воронки, закрутившей почерневшие облака. Из недр этого небесного водоворота вырвалась кривая молния, которая ударила в высоко поднятый над головой алый меч Сатаны.
За спиной Игната воздух превратился в могучие белые крылья, наполовину расправленные, готовые в любую секунду оторвать архангела от стены и бросить на врага. За спиной Логана тоже появились могучие крылья, но они были черны.
— Пусть грянет буря, — прошептал Логан.
И грянула буря. И начался бой…
…Понять, что происходит, мне не дали. Уже на улице, осознав, что сон резко сменился явью, я принялся удивляться и вместе с тем опасаться дальнейшего развития событий. Сразу же заметил, что нас ведут не в банкетный зал для завтрака, но в другой, внешне схожий со всеми строениями Регеля, но внутри совершенно от них отличный барак. Без труда я догадался, что попал в зал суда, где за массивным столом председательствовал, конечно же, всенародно избранный губернатор, полноправный распорядитель и верховный судья города пан Ян Шинкова. Нас поставили прямо напротив судейской коллегии, плечом к плечу. Однако Ника отсутствовала.
— Что происходит, господин мэр? — все еще не полностью проснувшийся, я задал самый адекватный вопрос.
— Вы призваны на суд в качестве свидетеля, — пояснил Шинкова, мягко смотря на меня. Тут же глаза его стали строже, когда он обратился к Георгию Виссарионовичу: — А вы должны предстать перед судом!
Гоша поперхнулся и даже не нашел подходящих слов, чтобы выразить свое возмущение. Потому за охотника сказал я:
— Перед судом? Но за что?
Озвучивая вопрос, я уже, тем не менее, знал на него ответ. Конечно же, Георгий Виссарионович нарушил одно из этих дурацких Правил Регеля, города, обезумевшего в своем стремлении принести рухнувшему миру новую правовую конституцию, и в безумии своем пользующегося самыми глупыми законами. Пообщавшись с Яном Шинкова еще накануне, я мысленно помолился всем богам за то, чтоб они — боги — не допустили распространения плодов законотворческой деятельности одержимых Регеля дальше стен этого города. Нет, не надо новому человечеству, пережившему не только Судный День, но и бесовскую фантасмагорию творцов от власти новых законов, построенных и разработанных старыми идиотами. Что говорить сейчас, если еще до апокалипсиса в двадцать первом веке на планете существовали законы вроде запрета ездить по дорогам в одной из провинций Канады или государственной измены, заключающейся в наклеивании вверх ногами почтовой марки с изображением королевских особ Великобритании. Живущий среди других людей полноценный психически человек сам в состоянии определить для себя область запрещенного и разрешенного, а все остальное уже, как говорится, не от бога, но от дьявола…
Председатель судейской коллегии разъяснил обвинение, полностью подтвердив мою догадку:
— Данный охотник обвиняется в нарушении Двадцать третьего Правила Свода Законов Регеля. Кроме того, данный охотник обвиняется так же в нарушении Шестнадцатого Правила и Восьмого Правила Свода Законов. По совокупности обвинения охотнику положено наказание в виде лишения жизни, но суд, руководствуясь гуманными соображениями, а так же тем, что обвиняемый внес свой вклад в отражение атаки демонов, решил смягчить наказание.
— Смягчить? Неужели? — Гоша, казалось, совсем не испытывал страха. Наоборот, его переполнял огонь злобы, и кабы в его руках сейчас оказался пистолет, валяться Яну Шинкова с простреленной головой позади своего массивного стола.
— Да, смягчить, — не теряя грозной интонации, кивнул главный судья. — Вы будете лишены двух конечностей по вашему выбору.
— Да неужели он сделал что-то для такого сурового наказания? — воскликнул я, не выдержав.
— Конечно! Неоднократное нарушение запрета сквернословить в общественных местах, скрытое ношение оружия в обход Шестнадцатого Правила, явное проявление агрессии к жителям города! Суд считает, что степень наказания вполне оправдана.
Гоша зарычал и с криком: «Да пошел ты!» кинулся на Шинкова. Однако стоящие подле вооруженные охранники (теперь они выполняют роль судебных приставов, так?) сбили охотника с ног, уложили лицом в дощатый пол и направили на преступника автоматы.
Не теряя самообладания, Ян Шинкова изрек:
— Предупреждаю, что при очередном нарушении закона охотник будет лишен жизни прямо в зале суда!
Как разрядить обстановку и отвести серьезную опасность со своего пусть и неуравновешенного, но все ж надежного спутника, я попытался вступить с губернатором-судьей в диалог:
— Но вы подумайте, что творите! Ведь мы даже не жители вашего города! В конце концов, никто из нас не совершил ничего серьезного по отношению к горожанам, так зачем же калечить или тем более убивать кого-то? Отпустите нас, и мы покинем город навсегда, а вы вскоре забудете о нашем существовании!
— Перед законом все равны, молодой человек. То, что вы не жители Регеля, не дает вам право нарушать местные Правила. К тому же вы прекрасно знаете, что Свод Правил Регеля мы намерены запустить в остальной мир сразу, как только появится возможность сделать это. Что поделать, человечество когда-то заключило общественный договор и вошло в совершенно иную сферу отношений. Я бы сказал, что это был революционный и, возможно даже, эволюционный прорыв! Теперь мы не жалкие обезьяны, ютящиеся по пещерам и существующие в хаосе анархического… да что там анархического!.. в хаосе безумия и беззакония! Теперь мы цивилизованные, разумные существа с ярко выраженным стремлением к дальнейшему развитию и самосовершенствованию, но никакое развитие или совершенствование не может происходить без предварительно намеченного вектора движения, или колеи, если хотите. Такую колею дает ЗАКОН, строго регламентирующий, что можно, а что нет, как стоит поступать, а какой поступок аморален, опасен и наказуем. Предлагаю вам задуматься хотя бы на мгновение, как жило б человечество, кабы никто — никто! — из людей не нарушал ранее разработанных законов. Говорить стоит не только о законах светских, но и о церковных, религиозных. Разве пришли бы мы к Судному дню? Разве знали бы мы о терроризме, коррупции, наемнических войнах, ужасном спруте мафии? Разве сомневались бы мы в верности и компетентности правителей и судей, в светлом будущем для наших детей, в безопасности под защитой закона? Нет! Ничего этого не существовало бы, соблюдай каждый человек законы. Чудовищная в своем идиотизме поговорка русских: «Закон создан для того, чтобы его нарушать» является для каждого жителя Регеля сущим богохульством, если можно так выразиться. А еще она отражает менталитет самой большой в мире страны накануне Судного дня. Да, общественный договор заключен не нами, да и вряд ли его можно назвать договором как таковым; всего лишь некоторые люди заключили в своих руках власть, взамен дав защиту, лишили граждан определенной части личной свободы, но взамен дали определенные же гарантии. Но факт разделения общества и конечного его приведения к конституционному строю налицо, и, как я уже сказал, это неоспоримый плюс для человечества! На примере многих исторических личностей вы можете видеть, насколько человек способен быть опасен для окружающих, если игнорирует закон. Потому здесь, в Регеле, мы занимаемся законотворчеством, исключившим бы в будущем многие потрясения, связанные с нарушением законов и свобод.
— Всегда найдутся те, кому наплевать на закон, — возразил я.
— Конечно, найдутся! Но со временем они исчезнут, вытравленные как зараза. Общество будущих лет видится мне чистым и светлым, не опороченным преступностью и неоправданным насилием. Да, нельзя прийти к такому обществу лишь через дебаты и споры, через демагогию в кулуарах правительства. Лишь жесткая, четко намеченная линия немедленного наказания за преступление, притом наказания достаточно сурового, чтобы исключить повторение преступления. Очень быстро люди свыкнутся с мыслью, что даже за не страшный, по сути, проступок они понесут серьезное наказание. И вот тогда-то, наконец, начнется новая эпоха взаимоуважения, терпимости, и порядка.
— Общество, живущее на постоянном страхе…
— Возможно, но лишь в самом начале этого процесса. С годами люди перестанут ощущать страх перед суровостью закона, начнут воспринимать его как должное, как неотъемлемую часть своей бытности. В какой-то степени даже закон будет возведен в ранг религии, как, например, в иудаизме. Вы, должно быть, знаете, что иудеи не столько веруют в бога, сколько подчиняются прописанным в Торах правилам. Для многих из них вера отступает на второй план, многие вообще не верят в бога и спасение, но все-таки все без исключения, они следуют тому, что написано в Торе. Точно таким же я вижу закон для будущих поколений. Люди не будут задумываться, зачем нужно то или иное правило и почему нужно ему следовать. Само существование правила будет означать, что ему необходимо следовать.
— Можно придумать хорошие, справедливые правила, — вставил я, — а можно нести чушь, сущий бред, как любили делать многие политики до нас с вами.
— Безусловно. Потому-то вся жизнь Регеля направлена на выработку оптимального для человечества в целом Свода Правил. Думаю, через несколько лет, когда мы наладим связь с лучшими юристами мира, разработка Свода закончится, и мы понесем его людям. Да, не обойдется без меча, но что поделаешь… Человек воспринимает ограничение личной свободы крайне неохотно, подчас агрессивно. Но это лишь потому, что он не осознает преимуществ, вне всяких сомнений сопутствующих любому ограничению. Пора провести четкую линию между человеческим существом и прочей фауной планеты, ведь ныне мы уже не примитивные племена охотников и собирателей; теперь мы сугубо социальные существа, нуждающиеся в социально-правовых инструментах регулирования нашей жизни. Мы не можем жить без закона, не можем жить без распределения ответственности…
— Но разве стоит ругательство отрезанной ноги или руки?
— Ругательство стоит жизни, если соответствующее положение утверждено и должным образом зафиксировано. Поймите, молодой человек: смягчение наказания является разрушительным гораздо в большей степени, чем это может показаться на первый взгляд. Тот, кому простили мелкое преступление, рано или поздно решится на более крупное. Тот, кто знает, что даже в случае раскрытия факта его преступление наказание будет относительно легким, также решится на сие преступление. Это замкнутый, порочный круг, насажденный чересчур лояльными законотворцами, не отдающими себе отчета в собственных действиях. Разорвать круг можно лишь методом жесткого и бесстрастного суда, воспринимающего мелкое и крупное преступление прежде всего как преступление. Иными словами, преступник должен нести наказание не за тяжесть своего проступка, а за сам факт его совершения. Конечно же, если он совершил особо тяжкое преступление, то расплачиваться предстоит не только ему одному, но и его близким и родным, и осознание этого дает огромный стимул подавить в себе желание преступить закон. Вы меня понимаете?
Я вздохнул:
— Я вас прекрасно понимаю, пан Шинкова… то есть ваша честь, но все же я прошу вас не назначать никакого наказания моему спутнику. Мы сейчас же покинем город и больше никогда здесь не окажемся, так зачем же вам калечить здорового человека, который еще может принести пользу если не местным жителям, то людям где-то за стенами Регеля? Подумаешь, ругнулся матом… Подумаешь, пронес оружие… Зато в соответствии с договоренностью он самоотверженно защищал Регель от налета демонов плечом к плечу с вашими же бойцами.
— Да, и потому наказание смягчено. Я ведь сказал, что подсудимый заслуживает смерти… И вообще, что за споры в зале суда? Обвинение вынесено, все слышали его… Будем переходить к исполнению наказания…
Вооруженные бойцы подняли Георгия Виссарионовича с пола, крепко схватили его под руки. Охотник зарычал, но браниться не рискнул. Я же обессилено опустил руки, ибо не видел никакого способа вызволить Гошу из передряги, в которую он угодил по собственной вине. Но спасение пришло, и я понял это, едва увидел на лбу Яна Шинкова маленькую красную точку лазерного прицела.
А потом голос за моей спиной резко потребовал:
— Немедленно отпустите его! Я сказала НЕМЕДЛЕННО! Иначе голова вашего любимого губернатора разлетится на мелкие кусочки как перезрелая тыква!
У входа в зал суда на широко расставленных ногах стояла Ника. Она не сводила прицел снайперской винтовки с головы Яна Шинкова. Девушка выглядела решительно, так что приставы заколебались. Сам губернатор покрылся пленкой пота.
— Вы совершаете ошибку, — произнес он едва дрогнувшим голосом. — Этот человек впоследствии…
— Ваша честь, вы часом не оглохли? — прошипела Ника. — НЕМЕДЛЕННО освободите его! Иначе, клянусь Фемидой, мать вашу, я перестреляю здесь половину присутствующих, прежде чем вы меня остановите. И первым делом я снесу вашу башку, господин губернатор.
Повисла короткая, но чрезвычайно напряженная пауза. В тишине было слышно, как Ян Шинкова сглотнул. Затем он нехотя кивнул стражам, и те освободили Гошу.
— Витя, подгони броневик ко входу. Баки только что наполнили. Гоша, у меня за поясом пистолет. Возьми его. Живее, парни!
Я бросился вон из зала суда, быстро добежал до «Черта» и впервые уселся за баранку броневика. Через минуту с характерным шипением тормозной системы инкассаторский «КамАЗ» остановился подле входа в барак. Мне показалось, что я слышал несколько выстрелов: три особо громких, будто произведенных снайперской винтовкой, с десяток коротких приглушенных автоматных и резкие хлопки пистолета. Впрочем, тут же в машину запрыгнули мои спутники, и, не интересуясь тем, что произошло в мое отсутствие, я утопил педаль газа в пол. Броневик взревел как разъяренный мамонт и рванул к железным воротам Регеля. Естественно, никто не торопился их открывать, потому «Черт» на всех парах снес ворота к такой-то матери и по обледенелой, очищенной ночным ветром от снежной пороши дороге понесся прочь.
— Что за стрельба? — поинтересовался я, свыкнувшись с управлением броневиком. Ранее мне еще не приходилось управлять грузовиками вообще.
— Да так, — вяло отмахнулась Ника. — Проучили этих фанатиков немножко…
— Суки, мля, — добавил Гоша. — Вот же суки, а! Хотели меня покромсать как какую-то драную колбасу! Этот поганый мир от идиотов даже Судный день не спасет…
Охотник еще что-то прорычал и забился на второй ярус перебинтовывать руку: одна из пуль, выпущенных, очевидно, охранниками Регеля, прошла вскользь по плечу Георгия Виссарионовича. Я же, руководствуясь наставлениями Ники, быстро освоился с управлением машиной и теперь вел броневик уже сквозь лесной массив, накатанный, к счастью, неплохо. Оставалась опасность, что при дневном перемещении наш броневик может быть обнаружен демонами.
Что нас ищет Абадонна, я почему-то больше не сомневался. Странно, но в глубине души моей закралось безумное чувство, будто я раньше знал Абадонну. Знал как демона, как Владыку, хотя о существовании демонов раньше даже не думал. Почему, почему мне кажется, что Абадонна совсем не спроста остановил свой взгляд на мне тогда, в Гродно? Взгляд, выражавший, помимо зла и неприязни еще и неописуемое, мимолетное, но очевидное удивление? Демон распознал во мне Энвиада? Тогда почему не убил сразу? Или, быть может, демон вовсе не Энвиада увидел в плененном человеке, но кого-то еще, более важного, более значимого для самого Абадонны?
Я вновь попытался прекратить всяческие мыслительные процессы в голове. Не дай бог сойти с ума!.. Наполненные баки «Черта» быстро пустели, но цель нашей поездки становилась все ближе. К вечеру пустынными дорогами мы добрались до Рудных гор, что находятся на территории бывшей Германии. Охотники беспокоились, ведь если мы не достигнем Виссена прежде чем начнутся настоящие снегопады, то можем навсегда остаться в Альпах или вообще не достичь их. Ника приняла решение двигаться и ночью, выбрав направление на одну из баз охотников на границе с Польшей. За рулем меня сменил хмурый Георгий Виссарионович, так что добрую половину ночи я смог проспать как убитый. Дальнейшие сутки прошли без происшествий: к утру мы были уже на базе, где пополнили арсенал и топливные баки, затем дождались заката, рано наступающего в горах. И ночью вновь двигались дальше, к Виссену. Перевалами и довольно опасными путями мы достигли Дуная, через идеально целый мост перебрались на правый его берег. Холмистая местность наконец закончилась, впереди показались северные склоны Альп.
И сразу же Ника сказала, что впредь до самого Виссена мы будем двигаться только днем. Поинтересовавшись, почему так, я узнал: в горах обитают несметные полчища тварей, встречаться с которыми никак не нужно. Ночами чудовища активизируются, рыщут вдоль дорог и подле перевалов, выискивают жертв, нападают даже на отлично вооруженные караваны и военную технику.
Но не эта новость заставила меня проснуться наутро с блуждающими по спине мурашками в холодном поту.
ГЛАВА 19
Логан шел привычным путем. Казалось, серый камень под ногами пружинит, радуясь встрече с архангелом. Легкий южный ветер колыхал накидку на плечах Логана, под материей блестели золотом доспехи. В руке покачивался красивый шлем, похожий на шлем римских легионеров, но гораздо более видный и удобный, достойный своего хозяина.
Логан улыбнулся. Ему было приятно осознавать себя хозяином, и даже сегодня, в один из самых печально знаменательных дней его жизни, архангел не впадал в уныние. Ведь тому, чему суждено случиться, следует случиться. Изменить предначертанное не может и Бог, будь он на самом деле. Да если даже архангел мог бы попытаться изменить свою судьбу, он не стал бы этого делать. Ни за что. Ибо зачем ставить крест на таком длинном пути, который обязан окончиться долгожданным вознаграждением…
По каменным ступеням архангел спустился в катакомбы под крепостью. Икстриллиум огромен, огромны и сокрытые под ним лабиринты. Критский Минотавр умер бы от зависти, узнав, насколько огромны и сложны подземные туннели, в которые сейчас спускался Логан. И в тех туннелях, в конце единственного верного пути, находится Ключ.
Ключом можно разрушить всю крепость. Достаточно достигнуть его и разбить — и Икстриллиум рухнет тотчас. Когда-то Логан создал Ключ на тот случай, если крепость окажется захваченной демонами Яугона; при таком развитии событий Ключ помог бы избежать печальных последствий, связанных с переходом Икстриллиума под темные знамена Зла.
Но Икстриллиум, такой огромный и непоколебимый, незыблемый как само мироздание, за всю историю своего существования от небольшого форта с бревенчатыми стенами до головокружительной высоты иглы не будет захваченным. Он будет разрушенным — да, но не захваченным. Оплот Актарсиса нельзя захватить, ведь никто не может стать повелителем Света, единственным хозяином и распорядителем этой сложной метафизической структуры. Если ты повелеваешь Светом, значит, ты повелеваешь и Тьмою. Только так. Никак иначе…
Логан споткнулся на ровном месте. Эта мысль, только что пришедшая ему в голову, показалась отчего-то более важной, чем то, что он собирался предпринять в ближайшие минуты.
Если ты повелеваешь Светом, ты повелеваешь и Тьмою…
Был ли он настоящим повелителем Света? Вероятно, кто-то из астеров думал именно так, но сам Светлейший архангел и генерал гарнизона Икстриллиума никогда не считал, что является истинным повелителем Актарсиса. В конце концов, есть Совет Светлейших, орган власти всего Актарсиса, где голос Логана ничуть не важнее голоса любого другого члена Совета. Но судьба, странные воспоминания не только о прошлом, но и о будущем, неотступно следующее по пятам чувство deja vu и многие другие непонятные мелочи иногда наталкивали на мысль, что он, Логан, возродившийся в Актарсисе и давший этому измерению нынешний облик, он и есть средоточие всего, камень преткновения, на котором стоит Царствие Небесное…
…ты повелеваешь и Тьмою…
Нет, он не считал себя Богом. Таких мыслей никогда не возникало в голове архангела. Скорее всего, рассуждал Логан, Бог есть, но он слишком сложен и совершенно непостижим для живущих на Земле и в смежных измерениях. А еще Богу неинтересно все, что тут происходит, раз он никогда не вмешивался. Либо же наоборот, ему интересно, чем все кончится, потому Бог и не вмешивается… Пойди тут разберись…
Хотя, что есть Бог? Совокупность всего. ВСЕГО. Земля и материя, энергия и время, расстояние и межгалактические пустоты, термоядерные реакции в недрах звезд и бесследно исчезнувшие фотоны у «черных дыр», одиноко скитающийся в космосе осколок давно исчезнувшей планеты и газовая туманность поперечником в сотни парсеков. А еще — Яугон и Актарсис, демоны и астеры, растущая в Царствии Небесном трава и ревущий в жерлах вулканов Преисподней огонь. Бог есть совокупность всего. Бог есть сама вселенная. Следовательно, Бог не повелитель ни Света, ни Тьмы, ибо он и есть Свет и Тьма.
…ты повелеваешь Светом, ты повелеваешь и Тьмою…
Ничто, обретшее жизнь во вселенной, не может стать НАД вселенной. Ничто, существующее внутри, не может существовать вне.
Логан продолжил свой путь. Он знал его наизусть и ни разу не ошибся в выборе верного поворота. Перед самым входом в катакомбы Логану повстречался один из архангелов. Всего лишь солдат Света, никакой не Светлейший, совсем не значимая фигура в гарнизоне. Но это ПОКА. Логан знал, что сейчас тот самый архангел последовал за ним в лабиринт под Икстриллиумом, озадаченный простым фактом: Люцифер никогда не проходил в катакомбы один, без сопровождения восьми боевых астеров, охранников Небесного Трона. Ощущение неправильности происходящего и банальное любопытство подтолкнуло бойца войти в святая святых крепости, и то был роковой для него поступок. Логан не знал его нынешнего имени, но зато совершенно точно знал имя будущее.
Что ж, се ля ви, как говорят люди. Чему быть, того не миновать. В конечном счете, безрассудчный, явно опрометчивый поступок последовавшего за Логаном астера приведет к появлению одной из самых значимых фигур в мироздании, в пироге Актарсис — Земля — Яугон. Не надо нарушать Великую Вселенскую Программу, какой бы код в ней ни хранился.
Стены лабиринта слегка светились голубым. Не смотря на сие свечение, разобрать что-либо было крайне трудно. Воздух облачками пара вырывался изо рта и ноздрей, капельки влаги оседали на холодных шершавых стенах, и без того влажных, местами поросших жалким мхом и кругами плесневелых грибов. Но вот впереди показался свет факелов, стало заметно теплее. До слуха донеслись приглушенные камнем и расстоянием тихие голоса стражников.
Их там шестнадцать астеров. По восемь бойцов от Логана и от Игната, Светлейшего и самого верного друга Люцифера. Такой баланс стражников необходим, ведь они охраняют не что-то, а сам Небесный Трон, дающий возможность уничтожить Икстриллиум. Наверное, Игнат еще задолго до сего дня подозревал во мне предателя…
Архангел вышел в просторный зал, в нишах стен которого ярко горели длинные пламенные языки факелов. Несколько массивных колонн поддерживали свод, расписанный картинами исторических событий Актарсиса и так похожий на свод какого-нибудь православного храма. Шестнадцать боевых астеров рассредоточились по площади зала. Они сразу узнали генерала гарнизона и вытянулись в струнку, склонив в знаке почтения головы. По древнему обычаю астеры не только опустили головы, но и прикрыли глаза, потому никто из них не увидел источающий яркое свечение лиандр на бедре Люцифера — Логана.
Что ж, пора начинать, подумал Светлейший.
Он по порядку перечислил имена своих бойцов. Всего восемь имен. При каждом слове кто-то из астеров поднимал голову застывал в ожидании приказа.
И приказ последовал незамедлительно.
— Простите, Светлейший? — поперхнулся один из астеров. Ему показалось, что он не расслышал приказа. На самом же деле он прекрасно все расслышал.
Просто никогда еще за всю историю существования Актарсиса никто не смел отдавать таких приказов.
Логан спокойно сказал:
— Вы так и будете стоять? Выполняйте!
Но и теперь никто не шелохнулся. В глазах всех шестнадцати солдат зажглись искорки огромного удивления. И угольки поднимающегося страха.
Светлейший повторил свой приказ. Приказ, который резко изменит его судьбу, а так же судьбу всего мира, всей вселенной. Приказ, который архангелы обязаны исполнить во что бы то ни стало, даже ценой собственных жизней.
…ты повелеваешь Светом…
— Стража! Я приказываю вам убить архангелов Игната!
И начался бой. Первый не тренировочный, настоящий бой астеров друг с другом. Клинки лиандров соприкоснулись, и тут же воздух наполнился пронзительным свистом вырывающейся энергии. Повсюду заплясали в головокружительном танце тени противников, зал из обители тишины и спокойствия мгновенно превратился в бурлящий котлован битвы. Восемь пар дерущихся, шестнадцать изумленных, испуганных, поддавшихся панике, но выкладывающихся на полную архангелов. Силы их были равны, и битва могла продолжаться не один час, что прекрасно знал Логан. Потому он выхватил пылающий свой меч, поудобнее взялся за рукоять и твердым шагом направился к ближайшему архангелу Игната. Затем в стремительном рывке Светлейший выстрелил свое тело вверх, к самому своду, в неподвластный факелам сумрак. На ничтожно малое мгновение в воздухе вспыхнуло очертание его белых — пока еще белых! — крыльев, но тут же исчезло, и архангел хищным ястребом бросился вниз. Острие его меча смотрело прямо на одного из бьющихся астеров, и не прошло и секунды, как клинок разрубил ангела надвое, словно раскаленный нож, поделивший брусок сливочного масла.
Астеров нельзя убить никаким оружием. В человеческом мире нет ничего, что способно бы умертвить ангела. Нет такого оружия и в Яугоне; лишь демон, будучи сильнее астера, способен убить его собственными силами. Однако лиандры, выкованные в кузницах Актарсиса и поставленные на вооружение боевых астеров, опасны и для самих хозяев.
Архангел, разрубленный от правого плеча до левого бедра, рухнул на каменный пол. Меч Логана противно зашипел, избавляясь от крови поверженного, и тут же свечение его с голубого сменилось на бело-розоватое. Меч познал кровь…
Пронзительный свист заставил Логана обернуться, и именно в этот самый миг перед его лицом застыл лиандр того, кто последовал за ним в катакомбы. Того, кому суждено вскоре возглавить один из легионов Тьмы на Земле. Верный своему хозяину, один из архангелов Логана вовремя подставил свой меч, отбив смертельный для Светлейшего удар. Логан тут же вступил в бой с новым персонажем картины, нанес несколько яростных, мощных ударов, рядом ему помогал кто-то из стражников. Наконец, стражнику удалось поразить астера, разрубив панцирь на его груди. Затем стражник выбил меч из рук противника и уже приготовился убить его…
Логан, вынужденный переключиться на другого астера и отражающий его удары, был сбит с ног сильнейшим толчком. Кто-то схватил Светлейшего крепко-накрепко, прокатился вместе с ним метров десять и врезался в стену. Долю секунды спустя Логан лежал на спине, не в силах пошевелиться под тяжестью навалившегося сверху астера. Логан зарычал и забился в попытке сбросить противника с себя и освободить руки для дальнейшего боя, а один из стражников вонзил свой лиандр в тело навалившегося, проткнул его насквозь, затем несколько раз прошел оружием вскользь по спине, оставляя светящиеся глубокие рубцы.
Этот астер силен как бык, подумалось Логану. Недаром ему суждено стать генералом легиона нечисти…
Конечно же, ни о каком легионе противник еще не знал. Разгоряченный и разъяренный сражением, он держался из последних сил под ударами стражника, но не выпускал Логана. Никаким образом случайный участник битвы не смог бы убить Светлейшего в данной ситуации, к тому же силы астера таяли на глазах от тяжелых, смертельных ран лиандра стражника. Но астер не мог позволить дальнейшего братоубийства в стане светлых, навязанного приказом Люцифера. Сообразив, что есть-таки один способ прикончить Светлейшего, астер… вгрызся зубами в его горло…
Логан почувствовал, как прямо под подбородком чуть правее кадыка плоть разорвалась и мигом обагрилась кровью. Кровью, которой не должно существовать в Актарсисе, но, тем не менее, появившейся, потекшей мощной струей на каменный пол и в глотку укусившему астеру. Ну здравствуй, отведавший крови ангела…
Логана пронзила боль. Едва ли он помнил, что такое боль, ведь в сражениях с демонами оставался совершенно невредим. Боль напомнила ему о Срединном мире, она принесла вихрь давно забытых воспоминаний, смутных и таких нереальных, но все же именно воспоминаний о жизни. О жизни… Ведь когда-то он был жив, единственно жив, по-настоящему, а не так, как сейчас, зависший между небом и землей, между смертью и жизнью, между плюсом и минусом. Между Светом и Тьмою…
Бой завершился для Логана, он более не участвовал в нем. Он был далеко-далеко, выше Царствия Небесного, выше бездонного неба Актарсиса. Боль принесла ему невиданное доселе наслаждение, ибо доказала то, о чем он так долго и мучительно думал, о чем вспоминал и чем грезил… Боль, боль — это предвестница смерти. Смерти, которую астеры отняли у людей, дав взамен Царствие. Смерти, которой так хочется… И не придется разрушать Икстриллиум, не придется более убивать астеров. Вот оно, искупление и развеяние, слияние с небом, со вселенной, утрата мысли и чувства, разума и души. Ведь именно смерти хотел Люцифер, Логан, генерал гарнизона Икстриллиума. Потому что только она — смерть — дает единственно полную, всеобъемлющую свободу. Только она является заключительным этапом жизни и развития разума, души и тела. Не Царствие Небесное, не Преисподняя, не Ад или Рай прийти должны на смену жизни, но свобода, воплощенная в факте окончательного исчезновения Я, прекращения всей деятельности сознания, угасания мысли и чувства. Вряд ли кто-то кроме самого Логана способен окончательно понять всю глубину обмана, заключенного в воскресении душ. Подлого, жестокого обмана, непонятно кем спланированного. Пожалуй, никто кроме Логана не стремится к настоящей свободе, полностью зависимый от мира материального, от эмоционального фона и бесконечно текущей реки мыслительного процесса. Никто так не жаждет финала, последнего аккорда, настоящего перехода из области жизни в иную область, где нет и не может быть никогда ничего более кроме хаоса. Вероятно, и хаоса там нет.
Но Логан не способен найти смерть в сражении. Наверное, таково его проклятие. А может, это просто злой рок или высокая самооценка, не позволяющая пасть от вражьего меча. В конце концов, равного по силе и искусству боя Логан никогда не отыщет. Ни здесь, в Актарсисе, ни в Яугоне, ни на Земле. Что угодно тому причиной, но — нет смерти в сражении. Это знал он сам, это же знал, вероятно, тот архангел, что вцепился зубами в его шею. Боль пришла и ушла, оставив тяжелый, мучительно-тоскливый осадок в душе и теле. Зал наполнили многочисленные астеры, подоспевшие на шум битвы, что-то кричащие, быстро разнявшие дерущихся стражников. Были здесь почти все Светлейшие, почти все сильнейшие архангелы Актарсиса. Логана освободили из-под архангела, обоих откинули к противоположным стенам. Что-то говорили. Говорили. Говорили…
«Люцифер, генерал гарнизона крепости Икстриллиум, Светлейший архангел Актарсиса! Ты совершил тяжкий грех, спровоцировав сражение светлых архангелов друг с другом и повлекшее за собою смерть. Ты заставил своих бойцов предать Свет и обернуть оружие Света против Света. Ты совершил ужасное деяние, на какое не способен ни один сын Божий, ни один астер! Ты предал весь Актарсис! В наказание за свое преступление ты будешь изгнан из Царствия, низвергнут в Геенну Огненную, к демонам, ибо ныне ты ничем не лучше них, ныне ты сам демон, проклявший себя и своих бойцов, предавший навек Свет и развеявший свое доброе имя. Ты будешь изгнан и проклят навсегда! Да будет воля Создателя, и ты сгниешь в мрачных чертогах Яугона как поганый червь!
Вместе с тобою, Люцифер, Актарсис навсегда изгоняет и проклинает твоих солдат, хранивших приступы к Небесному Трону. Их грех, Люцифер, ляжет не только на их собственные, но и на твои плечи! Ибо ты заставил светлых обернуть оружие Света против Света, как сделал это сам. Да будет воля Создателя, и они сгниют вместе с тобою!
Изгоняется также навек из Актарсиса вкусивший крови астера, свершивший тяжкий грех…
Не будет более вам спокойствия и благополучия Царствия Небесного. Прокляты вы и низвергнуты будете в Яугон!..»
И их выслали. Низвергли. Прогнали. Еще и прокляли вдобавок. Десять сильных архангелов, пожалуй, самых сильных в Актарсисе, вынуждены были покинуть Небеса и найти пристанище в Яугоне, на мрачных и опасных пустошах и выжженных равнинах, средь голых и мертвых скал и чадящих болот. Средь тех, с кем раньше бились на смерть, средь ужасных чудовищ-демонов.
Навсегда…
Но навсегда ли? И что фактически дало изгнание астеров из Актарсиса? Светлые, судившие их, не догадывались, какую совершают ошибку. Надо было предать смерти всех отступников и предателей, развеять их навсегда, но то ли из гуманных, то ли из иных соображений, судьи сжалились над преступниками и лишь сослали их. Хотя, вероятно, судьи считали низвергнутых обреченными на смерть, долгую и мучительную, ведь демоны не могли принять светлых.
Но демоны приняли их. Более того, демоны поклялись в верности падшим ангелам, вознесли их до своих Владык и с новой силой, руководимые умелыми и точными наставлениями Люцифера, принялись осаждать Актарсис и Срединный мир. Наказание обратилось не против наказуемых, но против тех, кто наказывал, и в том Люцифер видел глубочайший смысл.
Падшие ангелы, исключая того, что укусил Логана в шею, вскоре напрочь забыли о своей бытности в образе светлых архангелов. Тому немало способствовал сам Логан, опасавшийся, что сохрани Владыки память о низвержении и о том, кто был в том виновен, скорее всего, они попытались бы отомстить. Нет, пусть они не помнят того, как жили в Актарсисе. Пусть помнят лишь, что некогда были оттуда с позором изгнаны, и сия память поддержит огонь ненависти в их почерневших душах и обуглившихся сердцах. Пусть не помнят они, кем я был в Царствии и что натворил. Пусть думают, что я один из них, такой же позорно низвергнутый, такой же обиженный и оскорбленный. Не надо им знать, кем я был и кем я стану.
Тот, что вкусил крови ангела, вскоре покинул Преисподнюю, не в силах справиться с горем об утрате Царствия. Но процесс трансформации в его душе начался, ускоренный Яугоном, и вскоре падший ангел, отринутый Актарсисом и отринувший Яугон, стал называться Познавшим Кровь. Он наплодил в Срединном мире миллионы своих детей, кровожадных и чрезвычайно сильных вампиров, с тем, чтобы рано или поздно отомстить Люциферу и Актарсису. Познавший Кровь стал могучим демоном, и он же стал первой искрой в костре неизбежной войны измерений, первой нитью в материи Серого войска, противостоящего с одинаковой силой и Свету, и Тьме.
Логан ввел мир в новую эпоху, эпоху Сатаны. Светлые скоро сообразили, что совершили непростительную ошибку и своими руками создали себе грозных врагов, справиться с которыми в одночасье не получится. В борьбе с вампирами и иными демонами светлые учредили в Срединном мире организацию высокопрофессиональных убийц, названную Орденом Света. История, однако, еще покажет, что методы борьбы светлых с темными и их способы удержания равновесия между добром и злом в Срединном мире были точно такими же, что и у темных: везде ложь, предательство, лицемерие, эгоизм и трусость…
В эпоху Сатаны на мир обрушились чудовищные катаклизмы и опустошительные войны. Человечество, вмиг отказавшись от тысячелетних ценностей, обезумело и впало в массовый маниакальный психоз. А из мрачного царства Аида Сатана молча наблюдал за людьми и выстраивал последние звенья своего колоссального плана, реализовывал чрезвычайно сложные ходы и готовил мир к последнему рывку. К рывку к свободе…
Сатана ждал, когда человечество наберется необходимых сил, чтобы суметь противостоять сущностям параллельных измерений. Вместе с тем он готовил легионы демонов, обучал и тренировал их. Логан, ставший Люцифером, Люцифер, ставший Сатаной, он терпеливо ожидал часа «икс», момента, когда можно будет открыть шлюзы…
Если ты повелеваешь Светом, ты повелеваешь и Тьмою…
И вот момент настал. Судный день, предсказанный провидцами. Апокалипсис, открывшийся Иоанну Богослову. День Страшного Суда и расплаты за грехи, день выхода мертвых из их могил и день последней битвы Света и Тьмы. Но теперь, благодаря хитроумному плану Логана, мир из диполярного стал триполярным, развеяв понятия добра и зла, уничтожив грань меж светом и тьмой.
Когда произошло Слияние, Срединный мир, Актарсис и Яугон перестали быть раздельными измерениями, но слились воедино. Завертелась карусель страшной войны, последней войны Земли.
Война идет до сих пор.
Но вскоре она завершится…
ГЛАВА 20
— …Расстройство звукопроизношения, наблюдающееся чаще у детей в возрасте до пяти лет и обусловленное недостаточным развитием движения органов артикуляции, а так же недостаточной сформированностью фонематического слуха…
Сквозь сон я слышал чей-то знакомый голос. Голос вырвал меня из сновидений, заставил позабыть их, стер и выкинул как исписанный лист черновой тетради. Я приоткрыл глаза, в которые тут же хлынул слепящий дневной свет, многократно отраженный снежными наносами и льдом. Показалось, Георгий Виссарионович стоит надо мною и что-то бормочет.
— О чем вы там? — простонал я, переворачиваясь на бок и кутаясь в тонкое одеяло.
— О физиологической дислалии, — гоготнул Гоша. — Есть такое нарушение речи.
— Ясно.
Я попытался заснуть вновь.
И тут же догадался, что надо мной стоит вовсе не Георгий Виссарионович.
С криком я слетел с койки, снес по пути разложенные на столе записи Ники и письменные принадлежности. Не давая мне времени на оценку ситуации, кто-то с силой швырнул мое тело прямо на входную дверь. От удара дверь распахнулась, и я полетел в сугроб, покрывшийся сверху толстой и твердой коркой подтаявшего поначалу, но затем застывшего снега-льда. В чреве броневика началась явная борьба с удивленными возгласами Ники и звериным рычанием Гоши. Раздались три выстрела.
— О, мать твою! — ревел Георгий Виссарионович, когда выкинул наружу простреленное тело… Хакера. — Вот же говнюки, а! Ничего святого у них! Ну, твари, я еще до вас доберусь! До всех, мать вашу, б…ь, доберусь!
Кому были адресованы проклятия охотника, я мог только догадываться. Наверное, он поносил тех (или того), кто сумел оживить мертвое тело Хакера и направить его против нас.
Сбивчиво я попросил Нику объяснить, что произошло, и как погребенный Сева сумел выбраться из своей лесной могилы и найти нас. Девушка, тревожно оглядывая застывшие в зимней спячке деревья, ответила:
— Смерть иногда вовсе не последний рубеж. Есть такие демоны, силой магии способные оживлять мертвых. Эти демоны, известные в народе как некромансеры, и отыскали могилу Хакера.
— Они его воскресили?
— Нет, что ты! Тут нет никакого воскресения! Я бы сказала, что они использовали тело Севы как пустой сосуд, в который можно влить темную энергию и заставить действовать в своих интересах. Будь Хакер жив, он ни за что не напал бы на нас…
Девушка скосилась на Гошу. Тот, цедя сквозь зубы проклятия, перебинтовывал очередную рану: вся левая рука была щедро орошена кровью, из чего вытекал простой вывод о многочисленных укусах.
— Я полагаю, Абадонна напал-таки на наш след. Хакер знал, куда мы направляемся и какие дороги предпочтем, потому смог легко нас найти. То же самое и с Молотом…
— Его тоже воск… оживили?
— Вероятно. Как бы там ни было, мертвые они опаснее живых. Хотя бы потому, что темная энергия делает их сильнее физически и совершенно бесстрашными.
— А Гоша? — я с тревогой смотрел за охотником. — Он не… заразится каким-нибудь вирусом? То есть, ты же знаешь, в фильмах любят показывать, как укушенный мертвецом человек сам вскоре становится таким же мертвецом.
— Нет, с Гошей все будет в порядке. Вирус Тода — вот то, чего стоит опасаться в подобном случае. Но Гоша может подхватить максимум гангрену, никаких трансформационных вирусов.
— Есть ли способ вылечить Хакера?
Ника посмотрела на меня хмуро.
— Нет. Ни одного. Если, конечно, ты не Иисус Христос и не умеешь воскресать мертвых. Пойми, Сева уже мертв, а то, что он движется и говорит — результат вливания в него темной энергии, ничего общего с жизнью не имеющей. Хакер мертв, и относиться к нему надо именно как к мертвецу, к покойнику. Начнешь жалеть или сомневаться — и тут же лишишься собственной жизни. — Девушка вновь тревожно оглянулась, прислушиваясь к тихим зимним звукам альпийского леса. — Нам надо сваливать отсюда поскорее. Черт знает, какие сюрпризы еще предстоит получить от поганых демонов.
Через пять минут мы были уже в кабине броневика, а простреленное трижды тело Хакера, выкинутое наружу и успевшее окоченеть, виднелось в боковое отверстие для автомата. Странно, но кровь из больших сквозных ран в теле мертвого охотника не шла, лишь вязкая, черная как гудрон жидкость наполнила дырки мертвеца и сейчас пугающе поблескивала в свете дня. В воспоминаниях один за другим всплывали кадры из самых страшных, как сейчас подумалось, фильмов, когда-либо снятых человеком. Начиная с первых примитивных ужастиков о зомби, просмотренных мною еще в пору детства, и заканчивая блокбастерами предапокалиптического времени вроде «Земли мертвых» и «Двадцати восьми дней спустя»…
Страшные фильмы… Антиутопические… Не рекомендуется детям до шестнадцати, беременным на последних неделях и неврастеникам, а так же людям с нарушениями работы сердечно-сосудистой системы…
Броневик тронулся. Гоша, сидящий за рулем, аккуратно, почти любовно переехал тело Хакера сначала передним, потом задними колесами. Даже сквозь толстые листы брони я слышал хруст костей и противный чавкающий звук. Прильнув к задней бойнице, я с липкой тревогой смотрел на лежащее навзничь тело охотника, раздавленное на груди почти в лепешку, и все ждал, когда же оно, наконец, поднимется на ноги и устремится в погоню за броневиком. Но Хакер, вернее, его труп продолжал лежать и не двигался. Потная ладонь, сжимающая рукоять автомата, расслабилась. Я бросил оружие на койку и с тяжким вздохом сел рядом.
Радовало одно: я перестал удивляться ужасам нового времени. Теперь я больше не боялся сойти с ума или впасть в истерику, для меня теперь не было откровением видение ожившего трупа или летающей полуженщины-полудракона. Я перестал бояться неведомого, как боялся в первые часы и даже дни путешествия.
Зато я все больше и больше верил, что стал шизофреником, а говоря проще — съехал с катушек. Странные сновидения, преследующие меня чуть ли не с первой минуты пробуждения в новом мире, провоцировали целые тайфуны, цунами и извержения неясных, едва ли осознаваемых, но таких навязчивых воспоминаний, воспоминаний не только мысленных, но даже чувственных и телесных. Я не мог точно сказать, что мне снилось, о чем вспоминалось, ибо попросту не помнил и не осознавал сие, но в глубине души с каждым новым часом, прожитым мною, формировалось стойкое ощущение раздвоенности сознания и сущности, меня складывающих. Многие гении мира были психопатами и шизофрениками, что ничуть не преуменьшало их гениальности, но наоборот, составляло ее. Однако я предпочел бы роль скромного идиота, чем полоумного гения. Да и вообще, по правде-то говоря, гением я себя никогда не считал.
Да-а, приятель, ты сдаешь… Тебе нужно достать пару бутылок хорошего пойла и в гордом одиночестве напиться до потери пульса. Лучшее средство от всех недугов, в том числе и душевно-психических!
Холмы северных Альп постепенно повышались, становились круче; однообразие лесной картины и заледеневшей дороги, однако, действовало успокаивающе, так что к обеду я уже мирно посапывал на своей койке в обнимку с АКСом. «КамАЗ» уверенно рычал, периодически фыркая тормозами на крутых поворотах, под колесами скрипел снег и трещал лед, деревья глушили звуки двигателя. Иногда из зарослей вспархивали стайки птиц или прямо на пути перебегал шоссе какой-нибудь зверек вроде зайца. Вдали от городов и пепелищ минувших баталий забывалось, что Землю постиг Судный день, что огромные пространства заражены вирусами и радиацией, что города лежат в руинах, а люди только и делают что сходят с ума и мочат друг друга нещадно.
Говорят, Слияние спровоцировали иные сущности. Астеры, демоны, сам Сатана… Но так ли это? Люди, вот кто жил до появления смежных измерений. Люди стали первыми жителями всей вселенной, они же ввели мироздание в новую эпоху существования Актарсиса и Яугона. Люди в соответствии со своими энергетическими полями, потенциалами и черт-те-знает-какими-еще-факторами после смерти отправлялись в кипящие маслом котлы Преисподней или в благоухающие сады Царствия Небесного. Люди, часто вовсе не думая, что некогда прожили жизнь на Земле, стали жить в иных измерениях, стали творить там свои законы и влиять на весь Срединный мир. Люди, перерожденные в астеров и демонов, на счастье или на несчастье получившие еще один шанс пожить, приступили к тому, чем больше всего любят и жаждут заниматься: к истреблению. Астеры истребляли демонов, демоны истребляли астеров, те и другие провоцировали колоссальные истребления простых смертных в результате разрушительных войн и катаклизмов. Ведь все происходящее на Небесах и в Преисподней непременно отражается и на Срединном мире… Любимое занятие воинственной натуры человека — уничтожать. Даже если для этого сначала надо что-то построить…
С каким упорством христианство рушило языческие храмы и святилища, с таким же упорством — даже упоением и самозабвением — христианские святыни горели в огне революционных идей социализма. А османы, испепелившие Александрийскую библиотеку? А башни-близнецы Всемирного Торгового Центра? И везде — горы трупов, океаны крови и вселенные боли. О, люди созданы лишь для того, чтобы уничтожать — факт! И, повторяю, даже тогда, когда уничтожать, казалось бы, уже нечего, они начнут строить, строить, строить, создавать и взращивать то, что потом можно будет так весело и беззаботно порушить и убить. Раса, обреченная на вымирание — это про нас. С годами человечество не становилось умнее; лишь видимость прогресса и развития. Но что такое прогресс, что такое развитие, если они не ведут к установлению пусть и не утопического в полном смысле слова, но максимально приближенного к таковому общества? Пожалуй, лучшие годы Земли и хомо сапиенсов — это годы Каменного Века, когда человек еще не отождествлял себя с высшей разрушительной силой, но считал свою суть неотъемлемой частью окружающей природы, флоры и фауны, процессов и явлений. В Каменном Веке человек был меньше всего способен на подлость, гадости и деградацию. Да, только тогда он как-то развивался или хотя бы стремился к саморазвитию. А сейчас, вернее, в предапокалиптическое время, ни о каком развитии и стремлении к оному говорить уже не стоит, ведь это попросту смешно. Человек злокачественно мутировал в мелочное, эгоистичное и очень-очень ненадежное существо, но притом настолько горделивое и себялюбивое, что вместо обычной фразы homo sapiens начал пользоваться ее модификацией homo sapiens sapiens, то есть человек сверхразумный.
Даже смешно, черт возьми…
Миллионы людей живут хуже чем подвальные крысы, но кто-то окрестил их сверхразумными. Или, быть может, именно «сверх» у нас считаются не все представители рода человеческого, но его отдельные индивидуумы? Этакая сверхраса господ, коей грезил Гитлер и подобные ему. Может, они-то как раз и придумали дублировать слово «sapiens», дабы подчеркнуть свое превосходство, явное умственное, материальное и иное преимущество, с одной лишь целью: эксплуатировать? Ведь желание сесть кому-нибудь на шею, желание иметь все, не делая при этом ничего — это тоже одно из главных желаний человека. Хлеба и зрелищ… Хлеба на халяву, а зрелища мы устроим сами…
Морские глубины и космические просторы останутся непокоренными, а все инопланетяне уже сбежали в ужасе с Земли, едва осознали: тупиковая раса третьей планеты от Солнца совершенно безнадежна. Когда на Земле останется лишь два человека, то один из них непременно захочет покататься на спине второго, а тому, второму, естественно, такой расклад не понравится, и он пришибет несостоявшегося ездока каким-нибудь тяжелым предметом. Пришибет, да так, чтоб насмерть. А потом будет сидеть в гордом одиночестве на заваленном дерьмом берегу радиоактивного океана и мечтать о светлом будущем.
А может, будет иначе. Двое оставшихся, последних, вступят в схватку, потому что, как уже говорилось, калечить и убивать почем зря без видимых, логических, серьезных оснований у сапиенсов в крови. И будут они колошматить друг друга, пока не лягут мертвые оба подле друг друга.
Я всегда считал, что человек слишком рано и опрометчиво обозначил себя разумным…
Homo idiotis, вот кто мы все…
Но раз уж так исторически сложилось, раз уж человечество мы считаем шагающим семимильными шагами по дороге прогресса — хрен с ним. И с человечеством, и с прогрессом.
И вот, почившие в Срединном мире, души реинкарнируются в мире параллельном. Меняется оболочка, меняется внешняя среда, но суть остается прежней. Суть тупоголовых идиотов с неуемным стремлением разрушить собственную оболочку, обгадить окружающую среду и притом как можно больше досадить ближнему своему. Ударили по правой щеке, подставь левую, гордо вытерпи, а потом приди темной ночью к обидчику своему и перережь ему глотку; для верности режь глотки всем его близким и родным. Оскорбили словом — терпи; но потом вылей ведро помоев не только на того, кто тебя оскорбил, но и на тех, кто просто был рядом. Кто-то украл у тебя монету — не отчаивайся; укради по монете у каждого…
Такие вот души и попадают что в Яугон, что в Актарсис. Души мелких пакостников и жестоких убийц, ничем по сути не разнящиеся, разве что смелостью. Пусть и не помнят они прошлых жизней, но это ничего не меняет.
Этот проклятый Судный день не мог не настать на планете, населенной столь незадачливыми (самое мягкое слово из всех, какие можно тут употребить) существами. Он стал логическим завершением «прогресса» и «развития». Удивляет, как планета еще держится на своей орбите, а не падает на Солнце или не улетает прочь за пределы солнечной системы. Люди ведь и такое способны сделать, дайте только время.
Так что Слияние — это не результат интриг сущностей Света и Тьмы, а последствие человеческого существования в разладе с прочей вселенной. Существует теория, что человек — человеческий организм — это вирус планеты Земля. Вот так вот просто и банально: вирус. Не венец чего-то там, не последняя ступень эволюции, а всего лишь сложный, совершенствующийся из года в год, но все ж нацеленный на конкретную задачу вирус. А задача какова? Уничтожение носителя, вот какова. Уничтожение Земли…
Человек, астер и демон — одно и то же. Лишь разные обертки, а начинка одна. Потому глупо разделять Свет и Тьму, ведь это тоже суть одно.
…Из забытья меня вывел тревожный писк приборов броневика. Рядом уже копошилась Ника. Девушка пробежалась пальцами по клавиатуре, потом всмотрелась в экран монитора.
— Что там? — не поворачивая головы, поинтересовался Георгий Виссарионович жестким голосом.
— Похоже, кто-то летит в нашу сторону. Скорость небольшая. Думаю, это вертолет.
— Охотники? Или это патруль Виссена?
— До зон патрулирования еще далеко. Да и охотничьих баз поблизости нет. — Девушка гадала. — Наверное, это путешественники какие-нибудь…
— Ага, — крякнул Гоша. — Марко Поло, мля, с компанией.
Я поднялся, опершись локтем о койку.
— Что, опять проблемы?
— Пока неясно, — ответила Ника. Потом обратилась к водителю: — Гоша, давай на обочину и в лес. Мало ли что там летит…
«КамАЗ» свернул к зарослям деревьев и вскоре замер под их надежным прикрытием. Теперь с воздуха нас заметить было очень сложно, если заранее не знать, что мы тут.
Неизвестный объект приближался. Ника сказала, что объект движется прямо на нас. Будто уже знает заранее, где мы остановились. Девушка поднялась в пулеметное гнездо, я последовал в другое; Георгий Виссарионович бросился было к ящикам, расположенным под нижними койками, в поисках гранатомета, но такого оружия у нас, к сожалению, не имелось. Тогда охотник с до невероятности злым лицом проверил боекомплект автомата, вернулся на место водителя и замер.
Через несколько минут мы втроем услышали рокот несущего винта. Как и предполагалось, то оказался вертолет, и вскоре шум его превратился в свист, а над дорогой хищно зависла боевая машина, некогда принадлежавшая миротворческим силам, на что указывали почти стертые буквы «UN».
— «Апач», — идентифицировал Гоша вертолет. — Наверное, с английской базы ВВС в Западной Франции. Бывал я там однажды, там таких вертушек как грибов после дождя. И все без охраны. — Охотник рассказывал, очевидно, о временах, наступивших после Слияния. — Подходи, заправляй любую, поднимай в воздух да лети бомбить неверных. Вот такая-то хрень, друзья мои…
— Он нас видит? — робко спросил я непонятно кого.
— Вряд ли, — подумав, ответила Ника. — Но он не улетает. Значит, знает, что мы тут.
Вертолет висел прямо над дорогой в опасной близости от верхушек деревьев. Поднятая винтом снежная пыль вихрями мчалась сквозь заросли.
— Откуда он, мать его, знает, что мы тут? — шипел Гоша. — Ведь он нас не видит и вряд ли засек по своим радарам! Мы ж, мля, не пассажирский «Боинг» на курсе, мы в горах на машине!
Я попытался рассмотреть, кто сидел у штурвала «Апача», но блики на стекле кабины мешали этому. Пулемет, установленный между стойками шасси вертолета, вдруг пришел в движение и независимо от летающей машины начал рыскать из стороны в сторону. Пулемет искал цель.
— Кстати, — неожиданно нейтральным голосом обратился Георгий Виссарионович, — на этой штуке стоит инфракрасная система наведения.
— И? — забеспокоилась Ника, потому что догадалась, что значит «инфракрасная система наведения».
— У нас двигатель горячий…
Но договорить Гоша не успел. Тридцатимиллиметровая пушка вертолета нацелилась точно на то место, где под прикрытием ветвей стоял наш «Черт», и ударила длинной очередью. Я будто во сне видел каждый момент полета пуль: как они во вспышке пламени вылетают из ствола пулемета; как пронзают холодный воздух, вращаясь против часовой стрелки; как стремительно несутся сквозь ветви, не задев ни одной, не сорвав ни снежинки с деревьев; как вонзаются в накрытую снегом почву леса, выбивая фонтаны земли и льда. Дорожка из таких фонтанов началась в десяти мерах от броневика, но невероятно быстро достигла машины. Несколько пуль пронзили броню «КамАЗа» наискосок от правого переднего края к левому заднему, две или три пули срикошетили.
Поднялся рев. Я так и не смог понять, что явилось причиной рева: глотка рассвирепевшего Гоши (некоторые люди в критические моменты впадают в панику или страх. Георгий Виссарионович вопреки всему в такие моменты начинает наливаться гневом, яростью и злобой, какой позавидовал бы самый опасный тираннозавр эпохи царствования ящеров) или внезапно заработавший двигатель броневика. Машина сильно дернулась и рванула сквозь чащу, ломая деревья. Я больно ударился головой о защитный колпак турели, так что запоздал с огнем. Ника тряслась всем телом от отдачи пулемета, что-то кричала на своем стрелковом месте. Пулеметы «Черта» были посолиднее, так что вертолету пришлось залечь на крыло и нырнуть в сторону, спасая баки и пилота. Однако «Апач» имел, помимо пушки, еще и ракеты, которые применит сразу же, едва займет удобную позицию.
Георгий Виссарионович направил броневик на шоссе, надеясь, вероятно, оторваться от вертолета. Ника кричала, чтобы водитель немедленно вернулся в лес, где нас хоть немного защищают деревья, но тщетно. «КамАЗ» стал набирать скорость, но оторваться от преследования не смог бы в любом случае. Наши пулеметы в адском хоре исторгали свою песню, не давая возможности противнику навести ракеты, но «Апач» увеличил расстояние между собой и нами, чуть поднялся над дорогой, секунду казался застывшим, а затем выпустил целый рой ракет. С шипением ядовитой гадюки ракеты нагнали броневик, разорвались сразу повсюду: справа, слева, впереди, позади, даже, казалось, под днищем машины. «КамАЗ» швырнуло в сторону, послышался треск сгибаемой брони; Ника не удержалась в турели и свалилась на пол, попутно свернув столик. Я, оглушенный разрывами ракет, палил наугад, пока пулемет не сожрал весь боезапас.
Прошло, должно быть, минут пятнадцать с момента нашего обнаружения. Георгий Виссарионович гнал машину по дороге, которая поднималась все выше и выше в горы. Ника за приборами пыталась найти исчезнувший из виду вертолет, а я перезаряжал пулеметы.
— У нас осталось пало патронов к пушкам, — посчитал я нужным заметить. — Совсем мало.
— Целься ему в винтовую втулку, — посоветовала Ника. — «Апачи» делают бронированными, очень хорошо бронированными. Официально разработчики заявляли, что броня выдерживает попадание снарядов калибром до двадцати трех миллиметров, но на самом деле даже наши «сорокашки» ему нипочем. Тут надо бы гранатомет…
— Наш достопочтенный господин Энвиад-мать-его-так изнахратил все снаряды на танки, — съязвил Гоша.
— Иначе танки изнахратили бы нас! — встал я на свою защиту. — И вообще, хватит меня постоянно упрекать в чем-то!
— А кого мне упрекать-то? — хмыкнул охотник. — Не Господа же Бога, верно?
— Мне плевать, — бросил я громче, чем следовало.
Ника прикрикнула на нас, и спор не получил дальнейшего развития. Напряжение витало в воздухе душным туманом. Где-то совсем рядом рыскал вертолет, но мы не могли его обнаружить. Точно так же мы не могли избавиться от него.
Наконец, дорога превратилась в серпантин. Броневик опасно преодолевал резкие повороты, иногда разметая на пути снежные наносы. Следовало бы поставить на колеса цепи, но времени на сие, естественно, у нас не нашлось. Все выше и выше, все ближе к конечному пункту нашего опасного вояжа, все ближе к небу, холодному и равнодушно-белому. Небу ведь все равно, что с нами произойдет, доберемся ли мы до Виссена или подохнем в горах.
Небо… Оно единственное, кому дозволено видеть историю во всем ее размахе…
— Да где же он! — не удержалась Ника, ударив кулаком по экрану монитора, выводящему информацию с радиолокационной станции.
Врезался в гору или потерял нас…
Но едва эта молебная мысль оформилась в моей голове, свист несущего винта «Апача» перечеркнул ее. Вертолет завис в паре метров от шоссе прямо на нашем пути. Заметить его ранее помешал резкий поворот серпантина.
— Держитесь крепче! — заорал Гоша.
Ракеты опять засвистели и огненным шквалом обрушились на броневик. В воздухе мгновенно оказались тонны песка и камней, а так же «Черт», беспомощно вращающий колесами. Тяжеленный броневик пролетел с десяток метров, прежде чем рухнул наземь, перевернувшись на бок. Нам повезло: ни одна ракета не попала точно в цель…
Повезло ли? Теперь мы совершенно беззащитны…
Я вновь погрузился в какой-то липкий, вязкий, тормозящий время эфир. Свист лопастей вертолетного винта разделился на отдельные звуки, наполовину механические, наполовину мистические; едва соображая, я через задний люк вывалился из броневика, оставляя кровавый след. Пыль от разрывов еще не улеглась, а пушка вертолета заголосила вновь. Треск выстрелов и грохот пронзающих броневик снарядов слились воедино. Я, поддавшись дикому паническому чувству, отползал от «Черта» дальше и дальше, хотел спрятаться средь камней, зарыться в землю, пропасть навсегда.
Что вообще надо этим подонкам? Кто они? Те идиоты из Регеля? Или вольные мародеры, решившие поиграть с нами?
Ветер от винта трепал порванную куртку, забивал глаза снегом и пылью. Не видя толком, я полз с единственным желанием: выжить во что бы то ни стало. Не сразу даже и понял, что один из снарядов задел ногу — только задел, потому она не оторвалась и не отлетела в сторону, а лишь превратилась в бесформенный кусок фарша. Но никакой боли не существовало теперь для меня, увязнувшего в болоте ужаса и инстинкта самосохранения. Ослепший, оглохший от взрывов, рева винта и выстрелов пушки, я продолжал ползти, не выбирал дороги, не чувствовал холода и режущего ладони льда. Я полз, наверное, год или два, а может и целую вечность, пока сзади не пришла горячая волна, вмиг опалившая тело. Меня швырнуло туда, куда я полз, швырнуло сильно и больно. Врезавшись в скалу, я скатился в сугроб, проглотив попутно несколько зубов.
Я упал удачно. В том смысле, что мог хорошо видеть, как пылает взорвавшийся броневик. Длинные языки пламени вырывались из открытых люков и растерзанного корпуса; на заднем плане миротворческий «Апач» раздувал огонь, висел в воздухе кошмарным драконом, гораздо более страшным и опасным ныне, чем Абадонна.
Как медленно вращаются лопасти, подумал я. Как вертолет может парить с почти застывшими лопастями?..
В голове гудело. Там, под черепными костями, мозг перемешался в кашу, уже не могущую думать и анализировать. Глаза смотрели, но не видели, уши не слышали. Чудом я смог догадаться, что вертолет уже не висит в воздухе, но приземлился. Его кабина открылась, оттуда быстро выскочила широкоплечая фигура в грязном комбинезоне. Фигура осторожно обогнула костер броневика, держа наготове автомат. Двигался человек немного странно, рывками, будто движения давались ему с трудом, или же он позабыл их.
Можно ли позабыть, как двигать собственным телом?..
Я еще не видел лица пилота, но уже догадался, кто он.
…Можно, если ты сначала умер, а потом ожил вновь…
Пилот минуту разглядывал пылающие недра броневика, затем взгляд его совершенно черных, лишенных белков глаз упал на меня. От такого взгляда захотелось кричать, и я бы непременно закричал, но сил на такое уже не осталось. Пилот, оказавшийся бывшим охотником по кличке Молот, зашагал ко мне. Лицо его было серым и ничего не выражающим, рот плотно закрыт, широкие скулы выдают скандинавское происхождение.
Разве скандинавы отличаются широкими скулами? Я думал, они светловолосые…
Молот завис надо мною, как скала. Черные глаза казались не глазами вовсе, но впадинами, отверстиями на лице, безобразными и мрачными. И в тех отверстиях обитает злобная темная сила, сила самого Сатаны, переданная Абадонной.
Когда-то он был человеком, а теперь лишь ходячий труп. Боже, разве трупы могут ходить, стрелять, управлять вертолетом? Трупы должны гнить в земле или на земле, гореть в крематории, закапываться в могилы, но не летать на вертушках…
Я вдруг ощутил совершеннейшее безразличие ко всему. Мне больше не хотелось кричать и пытаться спрятаться. Не хотелось чувствовать боль. Легкость накрыла тело приятной теплой мантией, убаюкала, успокоила. Я разглядывал автоматный ствол, зная, что спустя секунду он изрыгнет огонь и разнесет мою головушку в клочья, но не испытывал беспокойства по этому поводу.
Молоток стал худее? Или мне кажется?..
Мертвец тянул с расправой. Хотя, скорее всего, мне всего лишь мерещилось, что он тянет. Субъективное время для меня изменилось, поменяло скорость и направление хода. Я впал в настоящий бред.
Какой из меня Энвиад… Я всего лишь кучка испражнений жизни, как сказал один герой в одном фильме. А ведь хотел же поймать такси… Так устал на работе, так хотелось побыстрее вернуться домой, покушать, поспать… Нет, полез в метро. Ненавижу метро. Там слишком людно и душно, хочется к солнцу, к небу. А еще эти менты, вечно подозрительные, вечно хмурые. Однажды проводили меня в свою комнатушку для обыска… Я что, похож на этого здоровяка Молота? Не видел сходства… Да, определенно, я никогда не замечал сходства между собой и этим мертвецом. Но сходство вскоре будет, и очевидное: мы оба будем мертвы. Вот только он ходит, а я ходить не буду. Буду лежать здесь, пока мои кости не погребет обрушившаяся скала. А потом, лет через тысячу или миллион, новая раса разумных раскопает то, что осталось от меня, выложит в музей под стекло и напишет на табличке: «Уникальный экспонат! Скелет эпохи Слияния. Жалкая крупица того, что оставили после себя наши предки». А может, напишут что-то иное. Или вовсе не напишут… Кто их знает, наших потомков… Да и будут ли они вообще…
Окончательно теряя связь с реальностью, я краем глаза увидел, как из груди Молота показался острый металл, сверкнувший отраженным пламенем горящего броневика. Я нисколько не удивился, догадавшись, что металл — это кончик какого-то колюще-режущего оружия вроде короткого меча или длинного кинжала. Молот вскинул руки, совершенно беззвучно завопил от боли.
Могут ли мертвые чувствовать боль? Что для них боль? Ведь они прошли уже последнюю черту, отделяющую жизнь от смерти, а значит — боль от отсутствия боли. Ведь жизнь — это боль…
Палец мертвеца надавил на спуск автомата. В низкое небо полетела очередь пуль калибра пять сорок пять на тридцать девять.
АКС-74У. Автомат Калашникова образца 1974 года. Укороченный. Предназначается для десантников, связистов, саперов, танкистов, расчетов пусковых установок и бойцов спецподразделений. Выпуск автомата прекращен в 1997 году…
Кончик лезвия в груди Молота чуть-чуть провернулся в сторону, затем исчез с тем, чтобы спустя секунду появиться вновь, но уже чуть ниже и в стороне от первой раны. На меня, заливая лицо и в особенности глаза, брызнули быстро иссякшие струйки черной и густой точно смола крови мертвяка. А лезвие снова исчезло и снова появилось в новом месте на груди Молота, и каждое исчезновение-появление колющего оружия сопровождалось влажным, омерзительно хлюпающим звуком.
Точно втыкать нож в спелый арбуз…
В конце концов, мертвец закинул голову назад и повалился поперек моего тела. Я же, совершенно обессиленный, едва мог заметить невидящими глазами того, кто спас меня от Молота.
Два мертвеца делят мои потроха… Кажется, тот, с чем-то вроде мачете в правой руке, победил. Ему достался приз: потроха… Мои потроха…
И навалилась тьма. Непроглядная, беззвучная, бесчувственная. Тьма, какая может быть в плотно заколоченном гробу на дне зарытой могилы. Тьма тайного склепа, надежно укрытого в мрачном ущелье. Тьма окраины вселенной, куда еще не дошел свет звезд.
ГЛАВА 21
— Пусть грянет буря, — прошептал Логан, точно заклинание, последнюю фразу перед битвой.
И грянула настоящая буря, да такая, каких еще не бывало в Актарсисе. Если бы Светлейшие были чуточку прозорливее, они смогли бы разглядеть в этой буре предвестие о скором палении Актарсиса. Но Светлейшие и в мыслях не предполагали, что Царствие Небесное может когда-либо пасть. Нет, случится что угодно, какой угодно катаклизм, но Царствие незыблемо, как незыблем и вечен Свет во вселенной и граница, делящая Свет от Тьмы.
Глупцы. Разве не понимаете вы, что нет этого. Нет границы. Нет Света и Тьмы. Есть лишь ваше видение, ваша субъективная оценка реальности. Вы считаете себя воплощением Добра, но так ли на самом деле? Разве добром и справедливостью вы достигли тех высот, на каких ныне находитесь? Разве во имя Света или Добра вы существовали тысячи лет?
Лицемеры… С этим надо кончать.
Логан скрестил свой кровавый лиандр с голубым лиандром Игната. Во все стороны полетели искры, жидкие брызги энергии, подобные брызгам расплавленного металла. Противники сцепились, их глаза пылали и пускали густые облака призрачного тумана. Логан, повелитель Яугона, стал теперь сущим демоном с совершенно красными, как и его лиандр, но парящими зеленым туманом глазами. Игнат, облаченный в золотые доспехи, скрестил голубой меч и голубой же взгляд, источающий прозрачные клубы тумана белого цвета.
Взгляд демона всегда пылает огнем Преисподней, но парит ядом смердящего болота. Взгляд астера светел и прозрачен.
Противники развернулись и нанесли новый удар. В искусстве владения мечом Логану не было равных, и это прекрасно знал Игнат. Но архангел был не из тех, что пасуют перед серьезным противником, к тому же за века, прожитые в Актарсисе в качестве генерала гарнизона Икстриллиума, Игнат довел свое мастерство до воистину высокого уровня.
Логан не ожидал, что архангел будет настолько ловок. Скинув плащ, демон взялся за рукоять лиандра двумя руками, прокрутил по нескольким осям с устрашающей скоростью и улыбнулся дьявольской улыбкой всех чудовищ Яугона. А потом прыгнул вверх и подобно пуле взмыл в воздух над стенами крепости. Огромные черные крылья расправились за спиной Логана, сделали его похожим на дракона, на мифическое существо Зла и Смерти. Игнат взлетел следом, расправив свои ослепительно белые, но такие же огромные крылья. Теперь бой завязался на высоте, под грозовыми разрядами и проливным дождем, среди плотной смеси воды, воздуха и электричества.
Они бились как обезумевшие ястребы, сапсанами пикировали друг на друга и терзали, терзали один другого подобно стервятникам. Каждое соприкосновение мечей сопровождалось оглушительным громом, вспышками молний и фонтаном искр; каждый промах поднимал смерч, тут же обретающий собственную жизнь и направление движения по равнинам Актарсиса. Логан и Игнат сражались на пределе своих мистических способностей, но никто не одерживал верх.
Это не последняя наша битва, думал Люцифер. Последняя битва еще впереди. Сейчас мне нужно лишь захватить часть энергии Актарсиса, необходимую для Слияния. И эту часть, сам того не ведая, даст Игнат, так ревностно оберегающий свое измерение.
Крепость высилась уже на горизонте. Противники продолжали бой на высоте, а где-то под ними прорвавшиеся демоны Яугона бились с астерами одной из застав. Грозовые тучи спровоцировали полумрак над приступами к крепости, дождевые потоки ограничивали дальность обзора, ветер заливал воду в глаза и за шиворот, но Логан продолжал наносить удары, парировать, ударять, парировать… Бой превратился в танец смерти, где отдельных движений дерущихся уже невозможно было различить. Логан и Игнат слились в один клокочущий и пылающий искрами ком, точно юла вертящийся в небе.
С первой каплей крови архангела, упавшей на землю Актарсиса, бой прекратился. Небо начало просветляться, смерчи угомонились и растворились в поднятой ими пыли. На заставе последний сраженный демон испустил дух и истлел.
Икстриллиум, гордо и величественно возвышающийся над горизонтом огромным шпилем, озарили лучи заходящего солнца.
Игнат, располосованный вдоль груди и живота, камнем рухнул куда-то в густой лес, вдали от деревень астеров. Прокатившись несколько метров, архангел замер на дне холодного оврага среди сердито квакающих потревоженных лягушек. Не сложенные крылья Игната испачкались грязью, оставленной грозой, и вязкой кровью, брызгающей из распоротого тела.
Когда-то астеры не истекали кровью… Теперь истекают…
Это значит, что Слияние уже началось.
А Логан просто исчез из Актарсиса. Еще до того, как Игнат безвольной куклой свалился в лесной овраг, Логан растворился под тучами и исчез.
Спустя несколько дней по измерениям поползли тревожные слухи. Одни говорили, что верх в битве сильнейших сущностей одержал Игнат, что Логан ныне мертв и Актарсис может праздновать одну из крупнейших своих побед.
Праздновать исправление крупнейшей своей ошибки — создания Сатаны…
Другие утверждали обратное, уверяя окружающих в победе Люцифера. Сторонники этого мнения считали, что теперь взять Икстриллиум, а после и весь Актарсис не составит труда для демонических армий.
Третьи считали, что победы никто не одержал. Противники уничтожили друг друга, вот и все. И сейчас надо определить, нарушен ли баланс сил меж Светом и Тьмою, и если нарушен, то какие экстренные меры надо предпринять, дабы не оказаться под угрозой вторжения неприятельских войск.
Но ближе всех к истине были те, которые говорили, что ни Люцифер, ни Игнат не выиграли бой. И архангел, и демон спровоцировали слишком бурный поток энергии, который разметал их по разным уголкам измерений.
На самом деле все было гораздо проще. А может и сложнее. Логан, вспоров светлое тело Игната, переместился (даже не переместился, а вылетел подобно винной пробке в результате энергетического взрыва) в Срединный мир, утянув туда же и энергию Актарсиса, вернее, ее часть, необходимую для начала необратимого процесса смещения параллельных измерений к общему центру — Срединному миру.
Началось Слияние, самое грандиозное событие вселенной. И доказательством его начала стала брызжущая из раны Игната кровь.
Когда-то астеры не истекали кровью…
…Я открыл глаза.
Странно, но почему-то такое простое движение далось с трудом, словно веки были чудовищно тяжелы, словно к ним были подвешены пудовые гири.
Сначала я ничего не видел, и подумал даже, что вовсе не открывал глаз, но вскоре осознал, что смотрю на небо. Звездное небо, усыпанное миллионами крошечных сверкающих точек.
Ночь. Я вижу ночь…
Отчего-то пришло ощущение, что когда-то он я там, на небе… Абсурд. Впрочем, почему абсурд? Вполне вероятно, что когда-то я бывал на одной их тех звезд, ведь их так много… Говорят, астрономы всех стран верят в стопроцентную возможность существования иных цивилизаций за пределами Земли.
К мозгу стали приходить сигналы от тела. Вроде бы тело оставалось целым: ноги, руки — на месте, ран не чувствуется. Зато чувствуется холод. Зимний холод, стужа, мороз. Но этот факт не волнует.
Почему? Я рискую замерзнуть, охладиться до критической температуры и вновь погрузиться в эту вязкую бездну непроглядного мрака. В могильный холод смерти, в ее костлявые объятия. Хотя нет, это ведь не смерть, раз я еще жив. «Мыслю, следовательно, существую». Значит, я пережил не смерть (какая забавная фраза), но что-то вроде обморока или комы.
Я догадался, что лежу в снегу, и сверху также накрыт снежным покрывалом. Нормальный человек давно бы уже окоченел, помер от переохлаждения, от загустения крови, от остановки сердца.
Нормальный человек…
Но кто тогда я? Не человек? Бред… Определенно, я нахожусь в бреду…
Диалог не смог развиться, потому что все тело содрогнулось, сложилось пополам от дикой боли. Я перевернулся на живот, с трудом сгибая онемевшие суставы, и застонал. Застонал странно, как раненый зверь, а не как человек.
Что за боль скрутила тело? Отчего она так знакома? Может быть, дают знать о себе прежние ранения? Ведь меня ранили… Я помню вертолет, стремительное бегство от проклятой летающей машины, разящей смертельно опасными иглами ракет…
…бой у Исктриллиума…
Мы поднимались по северному склону Альпийских гор, двигались к Виссену, где нашли бы убежище от всех опасностей этого кошмарного мира после прорыва инферно. Но помешал «Апач», боевой вертолет американского производства, купленный Великобританией и направленный некогда во Францию вместе с контингентов миротворческих войск ООН. Вертолет расстрелял броневик из-за поворота, мы не успели даже среагировать…
…битва с Игнатом у Икстриллиума. Битва под клокочущим небом Актарсиса…
Броневик перевернуло разрывом одной из ракет и опрокинуло на бок. Я едва ли отполз метров на двадцать от него, после чего броневик разлетелся в клочья, а то, что осталось после него, вспыхнуло ярким костром. Взорвались баки с горючим…
…Игнат свалился вниз, едва не разрубленный надвое вдоль тела. Его золотая кираса не спасла от кровавого лиандра…
Меня, должно быть, здорово оглушило взрывом. Мысли путаются, какие-то странные воспоминания лезут наружу. Неужели я так серьезно пострадал, что в голове замкнуло? Как в «Бойцовском клубе», где главный герой свихнулся и стал опасным психом, конченным шизофреником…
…выброс колоссальной энергии. Астерам невдомек, какие потоки энергии можно вызвать, казалось бы, простыми действиями. А если уметь направлять эти потоки в нужное русло, то можно править судьбу всего мира. Всех миров…
Помню, вертолетом управлял Молот. Этот молчаливый (немой?) охотник, убитый и воскрешенный Абадонной, страшным демоном разрушений. Сначала нам пришлось расправиться с Хакером…
…но Игнат не погиб. Нет. Как и я, он еще жив и ждет последней битвы. О, скоро она свершится, эта финальная схватка несуществующего Добра и несуществующего Зла. И тогда…
Они восстали из мертвых, эти два несчастных. Сила Зла воскресила их. Как же все кошмарно, как все пугающе сейчас на Земле. Неудивительно, что я брежу, как сумасшедший. Самые крепкие нервы не выдержат того, что свалилось вдруг на мои плечи. А еще поганое — иначе и не скажешь — ощущение многократной смерти, которую я уже пережил.
Нет, все-таки забавная фраза: пережить смерть. Она еще раз подчеркивает то, что нет особых различий между Светом и Тьмою. И что одна сторона не может существовать без другой. Лишь в тесной связке они возможны, либо невозможны вовсе…
…свободы лишь желаю я. Свободы и вечного покоя. Ибо, как белка заперта в своем барабане и без конца бежит по дорожке, так и я не могу разорвать странный круг своей жизни, не могу выпасть из нее — из этой жизни, и стать ничем. Не частицей Хаоса, ведь частица — это уже что-то. Просто ничем. Вне времени, вне пространства, вне вселенной, вне Хаоса…
Молот остановился надо мной, завис подобно скале. А глаза его были совершенно черны, черны именно так, как показывают (показывали) в своих фильмах режиссеры ужасов. Ведь Молот был уже не человек, но демон, мертвец с сохранившимися моторными функциями и навыками. В руках он держал автомат, по-моему, это АКС образца семьдесят четвертого года с укороченным стволом. Хороший автомат, надежный. Хотя многие его критикуют из-за недостаточной дальности стрельбы. Еще бы, ведь ствол-то укороченный! Хотите выиграть в дальности — берите снайперскую винтовку!
О, бог мой, я в бреду. Я не могу собраться с мыслями. Мысли убегают от меня в разные стороны, врассыпную, как тараканы на кухне ночной порою, встревоженные внезапным включением освещения. Не могу даже толком вспомнить, кто я. Каково мое имя.
Виктор?…
…Логан…
Такое впечатление, что у меня несколько имен. И все они в равной степени отражают мою сущность, мою жизнь, прожитую не ахти как, но все же…
…мои жизни…
Молот хотел застрелить меня из автомата. Он уже поместил указательный палец правой руки на спусковой крючок. И лицо его не отражало совершенно ничего, оно было лишь лицом мертвеца: без эмоций, без мыслей, без чего бы то ни было…
…опять это вечно преследующее меня ощущение повторения событий, ощущение раздвоенности сознания. Оно началось давно, так давно, что я не смогу вспомнить, когда именно. Определенно, не смогу. Наверное, сразу за тем, как я умер впервые, умер в первый раз. Или тот раз уже не был первым?..
Кто-то помешал мертвецу застрелить меня. Кто-то несколько раз пронзил его длинным кинжалом, а звук был такой, будто вонзают лезвие в спелый арбуз. Шлеп… шлеп… шлеп… Не имею никакого представления, кто бы мог оказаться моим спасителем. Вряд ли Ника и Гоша выжили при взрыве броневика. Это мне повезло — успел отползти…
…выбросило вон из Актарсиса. Куда-то в Срединный мир. Такой холод может быть только в Срединном мире, зимней порою где-нибудь в средней полосе северного полушария. Скорее всего, я нахожусь в Сибири или в Канаде. Лучше бы в Сибири, тогда не придется облетать полмира…
Доберусь ли я до Виссена? Я не знаю даже, где он находится, этот город под куполом. Да и сил вряд ли хватит на то, чтобы встать, не говоря уже о дальнейшем пути…
…главная крепость астеров проявится в Сибири, в месте, где сливаются реки Енисей и Ангара. Шпиль высотой до самого неба, неприступный оплот Света, охраняемый и оберегаемый астерами лучше любой другой крепости. Слияние уже началось — я чувствую это. Слияние набирает силу, расширяется, воссоединяет вновь энергетические океаны трех миров, в незапамятные времена разделенные Создателем на части. Слияние сделает иные сущности смертными…
Зачем мне в Виссен? Зачем мне вообще куда-то? Ведь я не Энвиад. Это они думают, что я Энвиад. На самом деле я нечто другое. Нечто. Потому Абадонна узрел во мне это самое нечто. И захотел узнать, кто я на самом деле.
Вот самому бы узнать, кто я…
…мысли сбиваются в кучу. Похоже, я вновь теряю контроль над разумом. Черт, опять забыл собственное имя. Это раздражает…
Хорошо же меня накрыло взрывом. Едва соображаю даже, о чем брежу. Или бред вовсе не может поддаваться анализу?..
Я с облегчением почувствовал, как боль отступила. А еще удивился собственной догадке о природе происхождения этой боли. Удивился, а потом ужаснулся и вновь впал в колышущееся на несуществующем ветру облако бреда.
Ее родили не раны, нет. Такую боль, адскую, страшную, мутящую разум, режущую живот может причинить лишь инстинкт, окрещенный жаждой. Или голодом, что одно и то же. Я понял, что хочу есть, пить, рвать плоть, захлебываться кровью…
Рвать плоть? Захлебываться кровью? Откуда такая потребность? Разве я хищный зверь? Или, быть может, какой-нибудь вампир? Я ведь обычный человек… Ну, может и не совсем обычный, поскольку явно схожу с ума от странных воспоминаний. Но ведь не зверь — это совершенно точно!..
…и зверь тоже. Во мне заключено все: свет, тьма, сумрак… Я человек и не человек… Я жив и я мертв…
Судорога снова скрутила меня пополам и заставила повернуться в прежнее положение — на спину.
…да, я хищник. И мне во что бы то ни стало необходимо начать охоту. Надо только встать на ноги (или на лапы?), лизнуть для бодрости пушистого снега, и побежать, побежать, побежать, вынюхивая след…
Надо выкинуть из головы эти пугающие желания наброситься на кого-нибудь и растерзать. Надо попытаться встать на ноги и найти укрытие от холода. А потом, если повезет, я доберусь до какой-нибудь охотничьей базы или иного поселения. Там отлежусь, оклемаюсь и уж тогда буду думать, как жить дальше…
Я снова перевернулся на живот, но теперь — по собственной воле. Подогнув под себя конечности, я попытался встать. Не получилось. Тогда я снова попытался. На этот раз попытка завершилась более или менее успешно — я стоял, покачиваясь, на четвереньках, и туманными глазами, в которых взрывались фейерверки разноцветных колец, смотрел на снег.
Голая скала. Подле нее сугроб, растрепанный моей возней и щедро орошенный кровью. Какие-то ошметки, должно быть, выброшенные взрывом и обгоревшие внутренности броневика.
Я инстинктивно встряхнул головой, отгоняя галлюцинацию: скала вдруг превратилась в густую тайгу, где толстые стволы сосен, укрытых снеговыми одеждами, устремились к ночному небу.
В конце концов, я опять рухнул в сугроб, зарывшись лицом. Нет, не хватает сил.
Не сразу я осознал, что слышу чьи-то голоса. Или голос. Он приближался, становясь все громче и отчетливее. В надежде на помощь я тихо застонал. Тихо, ибо сил стонать громче после попытки подняться у меня не осталось.
Голос умолк. Я застонал громче, и услышал, что под чьей-то поступью хрустит снежный настил. Хруст приближался, пока кто-то над самой головой не произнес:
— Сдался же ты на мою голову, чертов Энвиад!
…кто-то сказал: «Боже правый! Как он здесь очутился?». Голос прозвучал прямо над головой…
Я прикрыл глаза. Почему-то страх овладел моим существом, ведь галлюцинация, распроклятая галлюцинация не отступала, и я видел сразу две картины происходящего. Чьи-то сильные руки сгребли меня в охапку, подняли и понесли.
…их двое. Люди. Они схватили меня под мышки и куда-то поволокли. Что-то говорят, но что, не могу разобрать. Лишь две фразы: «Такое впечатление, будто он с самолета выпал». И второй ему в ответ: «Да нет, коридор в трехстах километрах на юг. Этот, наверное, прямо с неба свалился»…
Я ощущал запах гари. На минуту меня обдало волной тепла, исходящего, вероятно, из продолжающего гореть броневика. Хотя уверенным я ни в чем более ни был.
…определенно, я с неба. С неба, но не с самолета, не из космоса, не с далекой звезды. Нет. Вы даже понятия не имеете, кто я такой… Я и сам-то не уверен толком, кто или что я…
Руки опустили меня на твердую ровную поверхность. Теперь я почувствовал запах керосина и машинного масла, словно оказался в недрах какого-то автомобиля. Но «Черт» взорвался. Поблизости вряд ли находились другие автомобили… Я вновь открыл глаза и увидел серый потолок. Лишь по одному потолку определить, внутрь чего я попал, было невозможно.
И тут же снова пришли галлюцинации.
…эта жажда, этот голод… Просто невыносимо! Я больше не могу терпеть эту ужасную боль внутри, этот пожирающий все внутренности огонь. Человек, что тащит меня, отлично подходит для…
Послышался странный звук, с каждой секундой набирающий силу. Звук явно механический, свистящий. Точно такой же звук, но более насыщенный и мощный издавал «Апач» перед тем, как приземлиться подле взорванного броневика. Я сделал вывод, что нахожусь в вертолете. Возможно даже, в том самом «Апаче», которым пилотировал мертвый Молот.
…внезапно округу встревожил крик. Крик боли и страха, крик отчаяния и ужаса. Один из мужчин — это были мужчины — отскочил, держась двумя руками за шею. Сквозь пальцы фонтаном брызгала кровь, орошая белое покрывало снега. Он сделал несколько шагов и упал…
Я ощутил на губах привкус крови. Галлюцинация же вместо оптической стала еще и слуховой.
…вкус жизни и смерти. Терпкий, сладковатый, густой, с металлическим оттенком. Кровь…
Поверхность, на которой я лежал, пошла мелкой дрожью. Вибрация вскоре стала настолько ощутимой, а звук работающего двигателя машины столь громким, что я застонал и перевернулся на бок. Лежать на боку оказалось удобнее.
…похоже, я убил двоих. Сначала в два прыжка оказался рядом с упавшим мужчиной, которого только что укусил, и вгрызся в шею, жадно всасывая желанную жидкость. По телу тут же заструились потоки энергии, наполняя окаменевшие мышцы силой. С каждым глотком силы становилось больше, и вместе с нею росла жажда. Голод и жажда. А затем второй мужчина вскинул ружье и выстрелил два раза подряд. Выстрелил крупной дробью и не промахнулся. Но боль от попадания меня совершенно не волнует. Почему — не знаю. Просто не волнует. И пока этот второй стрелял, я, кажется, продолжал сосать кровь, и уже начал отрывать податливые, теплые и мягкие ткани от своей жертвы, заглатывал их, не жуя, как удав.
Ещё два выстрела. На этот раз мужчина промахнулся. С диким воем он помчался прочь, не разбирая дороги. Прочь от жуткого зрелища, зрелища того, как человек пожирает человека. Ведь ему кажется, что я человек…
Но человек ли я? Когда-то я был им, когда-то невероятно давно. Но потом все изменилось, я перестал быть просто человеком, но стал существом, обреченным на вечную смерть. И тот, второй, он не смог уйти от меня. Его я тоже убил. Только что. Вот оно его тело, лежащее ничком в снегу, растерзанное, как и тело первого человека. Своей смертью они продлили мою жизнь. Продлили эту часть моей непонятной, запутанной, замкнутой на себя жизни…
Стало заметно холоднее. Теперь я точно знал, что нахожусь в вертолете, ведь пол постоянно менял ориентацию в пространстве, наклоняясь то в одну, то в другую сторону. Голова, подобно несущему винту, шла кругом. Я сделал попытку подняться на руках и глянуть, кто управляет летающей машиной, но попытка сия обернулась очередным спазмом в животе и острой вспышкой боли под черепом.
…очередной спазм бросил меня в снег, будто я вместо крови выпил кислоту, нечто вроде тормозной жидкости или электролита. Так не вовремя началась пурга, едва ли могу стоять на ногах, едва ли что-то вижу вокруг. Как-то даже странно: сильная пурга в густом лесу. Обычно в тайге безветренно и тихо даже при сильных атмосферных флуктуациях.
Но надо идти. Куда? Черт его знает, куда… Некий знакомый инстинкт, некое чутье подсказывают мне направление, куда следует держать путь, и нет никаких причине не доверять самому себе и своему чутью. Ведь чутье меня еще не подводило, так?..
Я затруднился бы сказать, долго ли продолжался полет. Находясь в бреду, в объятиях странных и страшных галлюцинаций, я не сразу понял, что вертолет сел, а двигатель его выключен. По инерции винт продолжал с затуханием гудеть и резать холодный воздух.
Сильные руки опять сгребли меня, потащили куда-то, и вскоре я ощутил тепло.
…похоже, я опять валялся в снегу, пока не закончилась пурга. А теперь ощущаю тепло: кто-то перенес меня из зимнего леса в жилое помещение. Их опять, видимо, двое. Какие-нибудь лесники или егеря…
— Давай-давай, Витёк. Черт, приди же в себя, проклятый урод!
Голос был знакомый. Георгий Виссарионович.
Я испустил стон, но все еще боялся открывать глаза.
…они что-то говорят. «Может, это кто из геологов? На севере их станция, и…». Молодой голос. Незнакомый. Впрочем, какая разница? «Не геолог это, сынок. Как не охотник, не браконьер и не ревизор из Центра». Второй голос принадлежит старику. Хм, это интересно. Старик говорит таким тоном, будто наверняка знает, кто перед ним лежит. Очень даже интересно. «Но кто тогда? Интурист?» Что-то вроде этого, человече… «Он даже не человек…» Это точно. Впрочем, я и сам догадался, что не принадлежу к расе людей. Ну, во всяком случае, ныне не принадлежу — определенно…
Георгий Виссарионович стянул с меня одежду и принялся растирать тело. Прежде всего — ноги и руки. Он бормотал проклятия и покашливал.
…тот, что был моложе, очевидно, испугался. «Что ты сказал, Фё?..». Старик же попал почти в яблочко: «На свою беду мы подобрали в лесу сборщика душ. Это сам чёрт во плоти, и кровь на его одеждах — это кровь Семенова с Мишкой». Так вот как звали тех бедолаг, нашедших меня в лесу. Семен и Михаил. Ох, как недалек от истины старик, назвавший меня чертом во плоти, сборщиком душ. Нет, я не черт, конечно, и не какой-то там сборщик душ, но вполне мог выполнять и их работу…
Наверное, тепло подействовало положительно. Во всяком случае, я ясно ощутил, как тело наполняется силой. Тело из непослушного, упрямого льда превращалось в легко управляемый конгломерат органов, каждый из которых выполнял свои определенные функции. Я рискнул и открыл глаза.
…старик вопит: «Убей его! Стреляй ему в голову!» Лучше себе в башку пальни — надежней будет. «Ты что, совсем ополоумел? Я не буду в него стрелять!» Это голос молодого. Правильно, зачем стрелять в того, кого нельзя убить из огнестрельного оружия. Кого вообще нельзя убить…
— Спокойно, приятель, лежи и не поднимайся. Тебя здорово потрепало взрывом.
Гоша оказался на редкость заботливым охотником. Мне раньше думалось, что он скорее пошлет мне пулю в лоб, чем начнет помогать. Оказалось, я недооценил этого человека.
…я в какой-то хижине. Керосиновая лампа на деревянном столе. У противоположной стенки в печке потрескивают поленья…
— Где я?
— Хрен его знает, где ты, — поморщился Гоша. — В бреду, наверное.
Охотник накрыл меня толстым одеялом, отошел к противоположной стене, где на столе неярко горела керосиновая лампа.
— Где… — хотел я повторить, но Георгий Виссарионович ответил:
— Но если ты про место нашей дислокации, приятель, то мы сейчас на военной базе. На французской базе. Чертов Молот, земля ему пухом, угнал вертолет именно отсюда. По крайней мере, поблизости тут нет ни одного места, где бы находились «Апачи».
…тот, что моложе, очевидно, не вникает в ситуацию. «На южном кордоне. Мы егеря». Это он ответил на мой вопрос, пока старик тянулся к своему ружью. Старик хочет продырявить меня, ведь он почти угадал, кто я такой…
— Ника… Где она?
Гоша посуровел.
— Погибла. Я успел выскочить из броневика, но ей не посчастливилось.
…молодой пытается помешать старику. «Ты что творишь, старый!». Черт, вот же тварь!.. Выстрелил в меня дважды…Ну ладно, я тебя предупреждал уходить, а ты вместо спасибо мне в живот пули пускаешь? Таковы все вы, по образу и подобию его слепленные… Куски дерьма…
Я вскрикнул от боли. Галлюцинации были столь реальными, что это пугало. Взяв себя в руки, спросил:
— А Молот? Ты его убил?
— Что-то вроде того. Хотя хрен знает, можно ли убить тварь, давно мертвую.
Меня покоробило, как охотник отзывается о своем друге, пусть и превращенном в демона.
— Не говори так…
— А как я должен говорить о мертвеце, желавшем нашей смерти?
— Молот ни в чем не виноват. Как и Хакер…
— Как и Ника, — добавил Гоша. — Но вот кто тогда виноват?
…старику все неймется. «Стреляй в него!» Он дрожит как лист на ветру, напрочь позабыв о том, что сам держит в руках винтовку. Я покажу тебе, как стрелять в него! Как стрелять в МЕНЯ!..
Я сглотнул. Кровь все еще струилась из разбитых десен. Наверное, мне выбило пару зубов.
— Зачем же ты мне помог? Почему не бросил там, в горах, не пристрелил? Ведь ты так ненавидишь меня, считаешь виновным в смерти своих друзей…
— Потому что я успел убедиться: ты не простой сметный.
На лице моем появилась гримаса удивления. Мне тоже последние мгновения казалось, что я вовсе не простой смертный, и что одолевшие меня галлюцинации… не галлюцинации вовсе. А воспоминания. Воспоминания об уже прожитых моментах, как и сны, начавшие посещать меня с первых дней пробуждения в новом мире. Не галлюцинации и не сны. Воспоминания.
— Ты, видимо, настоящий Энвиад, — заключил Георгий Виссарионович. — Ты неуязвим как сам черт, ей-богу! Прошло не больше двух часов, как нас подорвали, но ты выглядишь уже целее чем был до взрыва…
— Мне кажется, я не Энвиад, — сказал я тихо и робко, потому что не хотел верить собственной догадке.
И тут же мозг взорвался калейдоскопом образов, будто хлопушка с конфетти. Галлюцинации, кружившие доселе, казалось, вокруг меня, потоками хлынули в голову, затопили все что можно было затопить. От перегрузки я охнул, скрючился и свалился с койки.
…да, они боятся меня. Меня, Логана, Верховного демона Яугона, генерала крепости Зороностром. Будьте же вы прокляты, люди! Вы назвали меня чертом во плоти и не ошиблись. Да, я демон Преисподней, солдат Ада, прибывший в ваш мир, чтобы подчинить его себе. Вы назвали меня сборщиком душ и не ошиблись, потому что любой, кого коснется смерть от меня, заживо сгорит в котлах Яугона…
Каким-то шестым, если не седьмым-восьмым-и-так-далее чувством я видел ужас, отразившийся на лице Георгия Виссарионовича. Охотник отпрянул от койки, споткнулся о стоящий подле стул и завалился на пыльный линолеум пола. Быстро перебирая ногами и руками, он, так и не догадавшись подняться, стал быстро отползать от меня. Глаза Гоши округлялись с каждой секундой, рот искривлялся в гримасе неподдельного, первобытного, животного ужаса. И вот когда охотник, семенивший не разбирая дороги, уперся спиной в серую стену, украшенную живописными пейзажами Альпийских гор, я, наконец, поднялся, выпрямился во весь рост и…
…да, я Логан, названный Люцифером. Я Люцифер, названный Сатаной. Я тот, кто вызвал Слияние и Судный день…
Внезапно погрубевший, пониженный почти до инфразвука собственный голос я не узнал. Будто бы онемевшие губы раскрылись в странной, непривычной улыбке. Раньше мне не приходилось улыбаться ТАК.
— Я не Энвиад.
Георгий Виссарионович был совершенно бел. Бела кожа, белы волосы, белы даже радужные оболочки глаз. Охотник трясся крупной дрожью.
Он отполз прямо под большое зеркало. И я отчетливо видел свое отражение в том зеркале: обнаженное мускулистое тело, мое тело, будто высеченное из гранита; глаза ярко пылают красными огнями, а туман, струящийся из них, имеет призрачный зеленый цвет. За спиной воздух колышется, ходит волнами, и в том сумрачном движении легко угадать огромные крылья, которые вот-вот появятся, сформируются из ничего.
Прежде чем Георгий Виссарионович потерял сознание, я сказал ему то, что он, впрочем, знал уже и без меня:
— Я не Энвиад… Я тот, кого называют Сатаной…