– Они не сумели удержать бандитов в клетке. Те вырвались и всех этих дураков перебили. Пошевели мозгами. Это сделали бандиты. Тебе удалось спастись. Разве твоя собственная жизнь не стоит такой платы?
– Капитан… – начал было Мухтарбеков и в бессилии замолчал.
– Бери, – Атамурадов сунул ему в руку пистолет и подтолкнул в спину. – Иди.
Капитан медленно повернул ключ и потянул дверь на себя.
Держа оружие в вытянутой руке, Мухтарбеков толкнул дверь в камеру и вошел внутрь.
С оглушительным грохотом прозвучали четыре выстрела: бах-бабах! Бабах! Бах!
Вскоре Мухтарбеков вышел из камеры, держа пистолет в опущенной руке.
– Все, капитан…
– Молодец, закрой дверь! Пошли.
Они вернулись в караулку.
Атамурадов снял трубку телефона и набрал номер дежурного по велайятскому отделу госбезопасности.
– Раис, это капитан Атамурадов. Прошу понять меня правильно. Это не донос, это информация…
– Хорошо, хорошо, капитан. Давайте информацию.
– Мой шеф полковник Пирбабаев получил сообщение о государственном преступлении. Один проклятый русский занимался агитацией против уважаемого отца нации туркменбаши. Когда меня направили арестовать преступника, я доложил Пирбабаеву, что этим должно заниматься ваше уважаемое учреждение. Пирбабаев резко ответил, что мы сами справимся. Как я понимаю, он заботился не о деле, а о том, как бы отличиться. Мы арестовали преступника. Его поместили в наш зиндан. Я сразу спросил, сообщил ли Пирбабаев о происшествии уважаемому генералу Сарачоглу. Оказалось, что он факт ареста политического преступника скрыл. И вот что случилось. Преступник, а вместе с ним еще два других бежали из зиндана. Убито три охранника…
Генерал Сарачоглу обеими ногами стоял на почве животворного патриотизма и личной преданности великому туркменбаши. Полковник имел квартиру в многоэтажном доме в городе и собственную усадьбу с водоемом и садом, огороженную высоким глухим забором, на окраине. Во дворе усадьбы полковник установил высоченный металлический шест, который был виден с любой точки улицы. А на шесте развевался туркменский флаг.
Бывший при советской власти сотрудником уголовного розыска и носивший фамилию Сарыбаев, после обучения в Турции он вернулся домой специалистом секретной службы с фамилией Сарачоглу, был принят самим туркменбаши, имел с ним беседу, получил высокое назначение и начал делать карьеру.
Дежурный, получив донос, не стал откладывать дело до утра и около часу ночи не побоялся разбудить тревожным звонком своего шефа. Подобного у них еще не бывало, и действовать предстояло немедленно.
Через полчаса в отделе началось совещание. Сарачоглу пригласил своего заместителя полковника Овезова и полковника МВД Пирбабаева, на которого уже давно имел большой зуб. Было бы хорошо поставить на его место своего человека, и вот теперь, казалось, для этого пришло время.
– Мне очень неприятно, полковник, – обратился Сарачоглу к Пирбабаеву. – Это происшествие кладет тень на нас обоих. И я постараюсь помочь вам сделать все, чтобы найти и наказать виновных. Только не теряйте бодрости духа, ненастный день – еще не ночь.
– Спасибо, эфенди. – Пирбабаев знал, что Сарачоглу любит, когда собеседники титулуют его при каждом обращении. – Я высоко ценю ваше расположение. Вы для меня словно щит под стрелами бедствия.
– Что думаете предпринять? Ждать до утра нельзя. Требуются немедленные действия.
– Я думаю, эфенди, первым делом надо доложить о случившемся в Ашгабад. Поставить в известность руководство МВД.
Овезов, сидевший рядом со своим начальником, дернулся, с досадой хлопнул ладонью по колену.
– Э, зачем? Самим надо решать…
Сарачоглу успокаивающе качнул ладонью в сторону Овезова: мол, сиди, сиди… Посмотрел на Пирбабаева с явным одобрением.
– Хорошая мысль, полковник. Верная мысль. Конечно, надо звонить в центр. Конечно. Пусть там знают: здесь у нас в велайяте беспомощные дураки, которые сами не в состоянии ничего сделать. И потом мы должны порадовать руководство республики. Они там не знают, чем заняться, а мы им предложим работу. Начальство всегда благодарно, если на него перекладывают дела, которые должны решаться внизу.
Овезов поначалу растерялся, но вскоре понял, куда клонит генерал, и спрятал в кулак ехидную улыбку. Пирбабаев заерзал на стуле, словно ему припекло зад.
– Вот мой телефон, уважаемый, – Сарачоглу показал на аппарат. – Звоните. Я предоставлю вам право сообщить добрую весть руководству и стать героем…
Пирбабаев уже осознал всю меру собственной глупости и ужаснулся ничуть не меньше, чем после того, как ему доложили о происшествии.
– Я понял, эфенди. Все понял… – Он почтительно приложил руку к груди и смиренно склонил лысую голову.
– Что же будем делать? – вновь спросил генерал.
– Надо этих подонков уничтожить. Потом доложить.
– Тогда бегом! Нельзя терять времени! Его и так мало…
Пирбабаев вскочил и рванулся к двери. Овезов проводил его злорадной улыбкой. Когда дверь захлопнулась, он засмеялся:
– Как вы его, эфенди.
Сарачоглу поморщился:
– Пирбабаев дурак. Сын осла и земляной лягушки. У русских на этот счет есть басня, мы ее учили в школе. Попыргунья-попыргай, лето красное пропела, попыргунья-попыргай… В общем, дурак – опаснее врага… Пусть ловит этих преступников сам, если их упустил.
Сарачоглу был мудрым и опытным. Он уже просчитал возможные неприятности от погони и захвата трех вооруженных сорвиголов, которые понимают, что им никто не даст пощады и потому будут драться до последнего. Возьмет их Пирбабаев или нет, достанутся они ему живыми или мертвыми – не имеет ровным счетом никакого значения. Во всех случаях самим Пирбабаевым займется госбезопасность. Попытка разбираться в государственных преступлениях, стремление присвоить себе несвойственные криминальной полиции функции заслуживают самого строгого разбирательства. А пока Пирбабаев бегает за политическими преступниками, нужно заняться другим делом.
– Салман, кто донес на этого русского… Назарова?
– Инженер Бекмурадов.
– Что он собой представляет?
– Хороший специалист. Туркмен. Патриот.
– Не спеши, – генерал недовольно поморщился. – Ты не адвокат. Ты офицер безопасности. Если так, должен понимать: служба, которая считает, что каждый хороший специалист-туркмен автоматически является патриотом, не имеет права на существование. Мы должны во всем сомневаться, все проверять оперативными методами. Или ты считаешь, что в связи с Бекмурадовым все ясно и проверять нечего?
Овезов нервно сглотнул. Неожиданный поворот мысли шефа поставил его в тупик. Конечно, проверять можно всех и каждого, но что именно следует спрашивать о Бекмурадове, он понять не мог. Однако открыто сказать об этом не посмел. Сарачоглу заметил замешательство подчиненного и довольно хмыкнул. Всякий раз, когда он ставил своих сотрудников в тупик, у тех крепла уверенность в том, что их шеф не только выше по должности, но и умнее их.
– Этого Бекмурадова следует немедленно взять. Задайся вопросом, почему он решил сообщить о преступном поведении русского только сейчас. Не может быть, что подобные сомнения у него не возникали раньше. Бекмурадов учился в России. Надо проверить, такой ли он патриот-туркмен на самом деле, каким хочет казаться. Может быть, сдавая русского, пешку, Бекмурадов старается скрыть факт, что связан с русскими спецслужбами. Тебе такое в голову не приходило? И… – генерал щелкнул пальцами так, будто подгонял мысль, – будь готов, что этот тип постарается от вас скрыться. В случае побега его не надо оставлять в живых. Родимое пятно измены не отмоешь и кислотой.
Только стрела рассудительности попадает в цель желания.
Овезов был рассудительным.
– Он не убежит, эфенди. Труп доставить сюда?
Сарачоглу не обратил внимания на вопрос. Иногда подчиненным нужно мыслить самостоятельно. Он лишь сказал:
– Этот осел Пирбабаев ожирел на своем месте и уже не ловит мышей. Я бы рекомендовал Ашгабаду на его место тебя, Салман. Ты как смотришь на это?
– Во имя Аллаха милостивого и милосердного, эфенди. Вы же знаете – я ваш преданный слуга.
– Спасибо. Теперь иди, займись негодяем.
От «Ауди» Мурад избавился на ближайшей автозаправке. Он вышел из машины с автоматом в руках, загнал водителя, стоявшего у колонки «КамАЗ», в будку заправки, оборвал телефонный провод и конфисковал «КамАЗ».
Едва машина тронулась, Андрей понял, что теперь навыки танкиста Мурад проявит в полной мере. «КамАЗ» разрезал ночной воздух со свистом артиллерийского снаряда и летел, не замечая колдобин.
На въезде в небольшой придорожный поселок располагался стационарный пункт дорожной полиции. Заметив издали приближавшуюся машину, на шоссе, помахивая светящимся жезлом, вышел капитан Оразалиев, строгий служака и образцовый взяточник. Чуть позади него остались стоять два рядовых милиционера.
– Остановимся? – спросил Андрей, заметив инспектора.
– Мы что, сдурели? – не понял Мурад. – Покорность – расточитель удачи.
– Тогда я их пугну. А ты сбавь скорость и держи ровнее.
Андрей поднял автомат с колен, сдвинул флажок переводчика на стрельбу очередями и приблизил ствол к ветровому стеклу.
Капитан Оразалиев почувствовал опасность слишком поздно. Подвела въевшаяся в кровь начальственная беспечность. Ежедневно ему приходилось останавливать десятки машин. Один вид человека в форме и при оружии делал из самого лихого лихача-водителя покорного теленка. Лицо его тут же расплывалось в угодливой улыбке, шея исправно гнулась, голова покорно опускалась.
Когда стекло кабины приспустилось, наружу плеснули и, судорожно вспарывая темноту, запрыгали оранжевые вспышки автоматных выстрелов.
С прошитой грудью Оразалиев взмахнул руками и навзничь рухнул на землю.
Гибель начальника на глазах рядовых милиционеров, такая неожиданная и скорая, заставила их окоченеть от ужаса.
Завизжали тормоза. Тяжелый грузовик навис над милицейской машиной.