Срок жизни людей посёлка и в самом деле немного короче нашей, но не настолько же, чтобы её «быстротекущей» назвать. Тем более, что редко кто из жителей резерваций, в отличие от людей посёлков, доживал ранее до глубокой старости. Может, теперь получится…
– Или вы так не считаете, Виктория?
– Итак, вы меня разыскали! – не желая вступать с Квентином с философские дискуссии, перевела я разговор в чисто деловое русло. – Что дальше?
Все мои предыдущие встречи с Квентином происходили именно в той, главной моей резиденции, что возле бывшей резервации расположена. Притом всегда Квентин о нашей встрече заранее старался условиться, гонцов специальных для этого вперёд высылая. А вот теперь безо всякого предупреждения заявился.
– Случилось что?
Вместо ответа Квентин лишь как-то многозначительно пожал плечами и продолжил внимательно осматриваться по сторонам, хотя смотреть тут было абсолютно не на что.
Полностью безлюдная площадь, ежели, правда, не считать моей свиты, да старосту поселения, робко выглядывающего из-за моей спины. И ещё Корнея, по-прежнему стоящего возле кареты сенатора и задумчиво наблюдающего, как зубастые лошадки, угрожающе клацая челюстями, стараются как можно ближе подобраться к таким же хищным лошадкам, запряжённым уже в нашу карету. Бедные возничие обоих экипажей, натягивая натужно поводья, изо всех сил старались избежать кровавого столкновения, а у меня вдруг мелькнула соблазнительная мысль устроить тут настоящие лошадиные бои. В том смысле: чья возьмёт… а лучше, чтобы все они подохли, зубастые хищные твари!
– Отъезжай! – крикнул вдруг Корней кучеру Квентина. – Чего ждёшь?!
Кучер, даром, что житель столицы, немедленно повиновался, да и наш возничий, словно спохватившись, тоже принялся заворачивать лошадей в обратную сторону.
– Итак! – произнесла я, вновь обращаясь к сенатору. – В чём причина вашего непланового посещения? Или просто соскучились, хоть в это почти невозможно поверить…
– Мне нравится это слово «почти»! – неожиданно улыбнулся Квентин. – Но, увы, повод для моего посещения совершенно иной, куда менее оптимистичный.
Глава 3
Тут мне невольно вспомнилась наша предыдущая встреча с Квентином, произошедшая более двух месяцев назад. Тоже внеплановая, и по довольно-таки непростому, трагическому даже поводу.
Три года, считай, прошло с того достопамятного дня, когда я, стоя на ступеньках здания Сената, предъявила правящей верхушке Федерации ультиматум о равноправии жителей посёлков и резерваций (будущих поселений). Разумеется, не по душе был господам сенатором этот мой ультиматум, но всё же приняли они его (а что им ещё оставалось?!). И, надо отдать сенаторам должное, приняв, обязались неукоснительно выполнять все его основные пункты.
И стали их выполнять, что самое удивительное!
Разумеется, в душе каждый (ну, или почти каждый) из, так называемых, настоящих людей по-прежнему считал жителей резерваций (пардон, поселений), ежели и не совсем уж опустившимися до животного уровня существами, то, вне всякого сомнения, людьми некоего второго сорта. Но, всячески презирая и даже ненавидя уродов, посельчане (во всяком случае, подавляющее их большинство) дисциплинированно подчинились новым правилам совместного проживания двух человеческих рас в пределах одной Федерации. Случаев насилия над уродами, оказывающимся на территории того или иного посёлка, почти не отмечались, лишь некоторые местные сопляки и соплячки продолжали исподтишка швырять вслед им комки грязи, выкрикивая при этом всевозможные оскорбления. Но камнями и прочими тяжёлыми предметами бросаться в уродов перестали теперь даже эти поселковые гадёныши.
В общем, не сравнить с прежними временами… впрочем, и сами уроды наведываться в посёлки стали значительно реже…
Нет, разумеется, случались (особенно на первых порах) всяческого рода эксцессы и конфликты между жителями посёлков и уродами, и, чего греха таить, чаще всего зачинщиками таких конфликтов становились именно мои соплеменники. К примеру, швырнёт поселковый сопляк в урода комком земли, а тот не выдержит и в ответ ему оплеуху залепит либо подзатыльника даст. А ежели где-то неподалёку находились в этот момент родители внезапно заревевшего мальца…ну, чем не повод для драки?…
Но, надо отдать должное поселковым властям, они всё это быстренько пресекали (не в пример прошлым временам), своих участников драк и потасовок неизменно наказывали, провинившихся уродов тут же конвоировали к месту их проживания и там с рук на руки передавали соответствующим властным структурам поселения (местным охранникам). Ну, а те…
А те чаще всего просто спускали дело на тормозах, ибо не преступником считался теперь урод, поднявший руку на жителя посёлка (пусть даже малолетнего), а чем-то вроде героя местного. Так что, ежели уроды всё ещё продолжали время от времени наведывать близлежащие посёлки (чаще всего по торговым либо хозяйственным делам), то посельчане в бывшие резервации и носа казать не смели. И не потому только, что противно это им было и муторно, но и по той ещё причине, что, оказавшись по ту, внутреннюю от колючей проволоки, сторону, рисковали они очень. И не только здоровьем, жизнью своей серьёзно рисковали.
Разумеется, всё это никоем образом не помогало налаживанию, ежели не дружеских, то хотя бы просто добрососедских отношений между посёлками и поселениями, наоборот, ещё больше их разъединяло. А меня такое положение дел огорчало. И весьма даже…
Чего я только не предпринимала для исправления непростой сей ситуации! В каждой, считай, бывшей резервации по несколько раз побывала, проводя с её руководством долгие разъяснительные и нравоучительные беседы. И упрашивала, и грозила… и все меня прекрасно понимали и во всём со мной полностью соглашались…
И всё оставалось по-прежнему.
Но тот случай, с которым внепланово наведался ко мне Квентин более двух месяцев назад, был, как говорится, из ряда вон.
Урод из поселения № 1 (бывший Гнилой распадок) тайно ночью проник в близлежащий посёлок и, действуя ножом и топором, умертвил всю семью местного жителя, состоящую из мужа, жены, их десятилетнего сына и престарелой матери мужа. Именно ребёнок успел закричать, прежде чем топор надвое раскроил ему голову, и крик этот услышал кто-то из ближайших соседей. Короче, преступнику не удалось незаметно скрыться, как он, по всей видимости, первоначально рассчитывал, но, отчаянно отбиваясь от преследователей, урод успел ранить ножом (топор потерял при бегстве) ещё троих человек, прежде, чем его смогли повалить на землю и крепко скрутить.
В прежние времена урода за столь чудовищное преступление тоже не убили бы сразу после поимки, но связано это было с тем лишь, что столь лёгкой смерти преступник просто не заслуживал. Сначала предали бы его долгой мучительной пытке, во время которой постарались бы выявить всех его сообщников (и почти всегда выявляли, причём, не в малом даже количестве!), потом посадили бы на кол в самом центре собственной резервации. И лишь после всего этого, опасаясь, как бы урод преждевременно не загнулся от жуткой нестерпимой боли, кол этот обложили бы хворостом и подожгли со всех возможных сторон. Причём, хворост в костёр подбрасывался б понемногу, дабы не сразу пламя охватило измученную всеми предыдущими экзекуциями жертву, а постепенно пожирало её снизу, начиная с ног…
Но такое было возможно лишь в прежние (хоть и не столь ещё отдалённые) времена, о которых многие жители посёлков и сейчас ещё вспоминают с затаённой сладострастною ностальгией. В данном же конкретном случае, хорошенько попинав убийцу ногами и навесив ему определённое количество тумаков, урода просто передали жандармам, а те посадили его временно в одну из подземных камер центрального здания поселковой администрации.
По нашей (моей, то есть) договорённости с господами сенаторами урода, совершившего правонарушение (а равно, и преступление) на территории посёлка, следовало немедленно передавать для последующего наказания правоохранительным органом той резервации (пардон, поселения) жителем которой он и являлся. И в случае незначительных имущественных преступлений, тем более, правонарушений, поселковые власти всегда поступали именно таким образом, прекрасно при этом понимая, что чаще всего никакого наказания провинившемуся даже не предвидится, но просто закрывали на это глаза.
Но на столь вопиющее преступление, как умышленное и, тем более, ничем не мотивированное лишение жизни четырёх человек, «закрыть глаза» было никак невозможно. Посему тут же было извещено вышестоящее начальство в столице, а оттуда в спешном порядке на встречу со мной выехал Квентин.
Самое первое, что я испытала после того, как Квентин подробно и обстоятельно изложил мне все подробности инцидента (это Квентин так назвал произошедшее, не я!)… так вот, самое первое что я испытала – шок! И долго отказывалась поверить, хоть умом уже понимала: всё то, что сообщил мне только что Квентин, – правда и только правда, и ничего, кроме правды.
Потом пришёл гнев, и не гнев даже – ярость! Причём, не конкретно к убийце, а, скорее, ко всем моим соплеменникам, трусливость и жестокость которых так органично и плотно переплелись в их искажённом сознании, что не в моих силах вытравить оттуда сие чувства, тем более, не дав ничего взамен…
А что, и в самом деле, я могла дать им взамен?
Ощущение безопасности?
Осознание равноправия?
Ну, так я и дала им и то, и другое, но теперь оказалось, что совершенно не это им требовалось, вернее, не только это…
Ещё что-то…
Вот только я не знала, что именно!
И потому ощутила вдруг собственное бессилие и чудовищную какую-то опустошённость. И даже забыла на некоторое время о стоящем неподалёку Квентине, с нетерпением ожидавшим моего ответа.
А я… я просто не знала, что ему и ответить такое.
Наверное, поняв это, Квентин вновь заговорил сам.
– Итак, Виктория, что вы обо всём этом думаете? – вежливо и, по своему обыкновению, совершенно бесстрастно поинтересовался он.