жал интересы своего Муравейника, имеющего претензии на эти кости. 352408 сделал несколько движений челюстями, распрямил один из усиков и передал "солдату" несколько обидных для чести и достоинства выражений, после чего ему пришлось дорого расплатиться за свое запоздалое молодечество. "Солдат", не долго думая, впился челюстями в левый усик 352408. Старик ощутил неприятный запах выделившейся при укусе слюны. Он покачнулся и, потеряв равновесие, соскочил со скользкой, глянцевой кости Рябого.
Под костями, на мокрой кровавой земле, возились другие "солдаты", принадлежавшие, скорее всего, к тому же поганому племени. Вместо того чтобы охранять свой муравейник и следить за порядком, они с восторгом втягивали в себя теплую, тягучую жидкость. Во время падения произошло непоправимое. Острая трава порезала ему усики. Боль была настолько сильна, настолько неожиданна, что первое время 352408 застыл в полном недоумении. Вскоре он ощутил, что совсем не чувствует запаха. Где его муравейник? Куда теперь надо ползти?
352408 дежурно, заученно шевелил лапками, в то время как это был уже не старый рабочий муравей, а убогое, поврежденное членистоногое. Глубокий, корневой инстинкт жизни заставлял его ползти, но 352408 просто полз, как все мы, не думая ни о каких инстинктах. Что-то еще брезжило в его сознании, но он не понимал что. Он даже не понял, что с ним произошло, когда большой "солдат" Мирмика Левинодис зацепил его за обвислый, парализованный усик и по тайным, знакомым только ему уксусным тропам с великим искусом потащил в свой Муравейник.
4
Ветер появился неожиданно. Серое, осеннее небо, готовое пролиться дождем, неожиданно стало рассеиваться, и вскоре на востоке уже показалась узкая голубая полоска. Мягкие кончики лиственничных и сосновых иголок первые пришли в движение. За ними тихо-тихо затрепетали причудливые верхушки. А потом дело дошло и до законопослушной травы - вкрадчиво прижимающейся к темной, злопамятной, недолюбленной таежной почве. Все притихло вокруг, чтобы не мешать голосу ветра. Юркая белка, вильнув рыжим хвостом, спряталась в гнездо, выронив из лапок кедровую шишку, и звук от этой упавшей шишки долго еще висел в прозрачном, обиженном воздухе, и не было у этого звука ни смысла, ни цели.
Уроки английского
Полуразложившийся труп Риммы Ивановны Иволгиной был найден в канализационном колодце на улице Октябрьской революции 28 мая 1996 года. Судебно-медицинская экспертиза установила, что гражданка Иволгина Р. И., 66 лет, умерла более двух месяцев назад. Из-за необратимых посмертных изменений причину смерти установить не удалось.
Была прекрасная летняя погода. Легкий июньский ветер играл со скрипящей форточкой городского судебно-медицинского бюро. На дворе изнемогала от жары персидская сирень, нагло рвалась в окно, оглушая сладким, неописуемым запахом.
Машинистка Лида Семенова перестала стучать красными коготками по клавишам дребезжащей "Эрики" и, глядя в окно, думала о том, как хорошо сейчас оказаться за пределами этого отвратительного здания. Рядом с ней на железном столе лежал раздувшийся труп женщины. Лида не понимала, почему так важно знать, каким способом убили эту женщину, - ведь убивших все равно не найдут, а убитая не воскреснет. Ее волновали всего три вещи: туфли, которые обязательно нужно приобрести, отношения с Эдиком, занимающимся оптовой торговлей косметикой и лежащим в настоящее время в больнице с надеждой спастись от службы в армии, и, наконец, задачи по физике. Она уже третий год подряд поступала в медицинский институт, куда нужно было - как назло сдавать физику.
Скользнув по листу бумаги туманным девичьим взглядом, Лида машинально поправила каретку и вдруг часто заморгала толстыми намалеванными ресницами. "Римма Ивановна Иволгина", - прочитала она еще раз. Что-то знакомое было в этом сочетании слов. Неужели это та самая Римма Ивановна, которая шесть лет - с пятого по десятый класс - учила ее английскому языку? Это был гадкий предмет. Пожалуй, даже хуже физики. И вот теперь эта суховатая, чопорная женщина, которую боялся весь класс и которая ни разу за шесть лет не поставила Лиде оценку выше тройки, лежала перед ней на железном столе, зеленая, с огромным вздувшимся животом, со сморщенным лицом, напоминающим печеное яблоко. На шее у нее было два небольших темно-красных пятна, облепленных маленькими белыми червячками.
Глядя на Римму Ивановну, Лида совсем не думала о том, что и она, возможно, будет лежать когда-нибудь на таком же столе, что и ее органы, как капусту, будет шинковать равнодушный прозектор. Гнить мог кто угодно, только не она, не Лида Семенова, потому что ей нужно было покупать туфли и встречаться с Эдиком.
"Отмечено полное расплавление стенок желудка и нижней части пищевода, монотонно диктовал Анатолий Сергеевич. - В плевральной полости кровянистый экссудат объемом двести миллилитров". Лида быстро печатала, не вдумываясь в содержание, и мысли ее были уже очень далеки от мертвой Риммы Ивановны и от уроков английского.
Римма Ивановна Иволгина каждый день, кроме воскресенья, вышагивала по стертому линолеуму кабинета английского языка, переводя взгляд с портрета Шекспира на карту Великобритании. В этом кабинете давно не было ремонта; масляная краска на стенах вздулась пузырями и кое-где слезла, как кожа после солнечного ожога, на потолке виднелись грязно-желтые разводы, оконное стекло - в трещинах после брошенного обиженным двоечником камня - напоминало причудливую паутину. Но все эти мелочи совершенно не волновали Римму Ивановну. Когда тупой и явно не одаренный лингвистически Степанычев захотел привинтить отвалившуюся ножку учительского стола, она только фыркнула: "Где это вы слышали, Степанычев, слово "уделать"? В русском языке глагол "делать" с приставкой "у" не употребляется". Степанычев виновато улыбнулся и навсегда забыл о благом порыве.
Римма Ивановна трудилась на ниве просвещения с трепетным чувством послушницы монастыря, и вышестоящие организации оценили ее труд, наградив изящной медалькой и званием заслуженного учителя "в связи с пятидесятилетием со дня рождения". А кроме того, за добросовестный труд в школе Римма Ивановна, в числе лучших учителей английского языка области, получила бесплатную путевку в Великобританию.
Это была страна ее мечты. Темза, Тауэр, Вестминстерское аббатство - все то, что она изучала по потрепанным институтским учебникам, прилежно зубря продолженные времена, старательно зажимая кончик розового девичьего языка между еще не запломбированных резцов, - все это так ошеломило ее, что она чуть не лишилась дара не только английской, но и родной речи. В Англии не могло быть ничего плохого. Там никто не плакал, никто не болел. Наверное, там никто никогда и не умирал, а если и умирал, то совсем не так, как у нас, - просто закрывал глаза, а потом его клали в гроб. Вернувшись из Англии, она сказала своей подруге, Марье Алексеевне Апухтиной, учительнице литературы: "Я в большей степени роялистка, чем английская королева, и в большей степени англичанка, чем англичане".
Как раз в этот год мама Риммы Ивановны, сухонькая старушка восьмидесяти лет, тоже в прошлом учительница английского, внезапно умерла в туалете от кровоизлияния в мозг. Дверь была закрыта изнутри на шпингалет. Пришлось звать соседа Александра Васильевича, отставного полковника, который бодро и с должной решительностью, присущей кадровому офицеру, устранил препятствие при помощи топора. Этот Александр Васильевич производил впечатление человека порядочного. Помог Римме Ивановне похоронить мать и даже обещал найти телефон мужика с силикатного завода, который может стащить камень для приличного памятника.
Через две недели после похорон Александр Васильевич вновь появился в ее квартире, но уже не с топором, а с тортом, цветами, бутылкой коньяка и поздравлениями с Восьмым марта. Римме Ивановне сразу этот визит не понравился, но она решила еще раз воспользоваться услугами бескорыстного умельца: после недолгого сидения за столом попросила его повесить в комнате купленный в Англии светильник. Интеллигентный полковник обнаружил полное равнодушие к великой Британии, но не к самой Римме Ивановне. После того как светильник был прибит в указанном месте, он предпринял некий смелый жест, после чего мгновенно получил рукояткой молотка по носу. Потекла кровь, Римма Ивановна сильно испугалась, побежала на кухню и стала отдирать от морозилки синие кусочки льда. Через полминуты Александр Васильевич уже лежал на диване, а на ушибленном носу громоздился айсберг. Больше он к ней никогда не приходил, а встречаясь иногда возле лифта, здоровался сквозь зубы.
Когда страну возглавил человек, не похожий на всех предыдущих, Римма Ивановна воспряла духом. Она повесила в кабинете английского языка портрет этого настоящего джентльмена. Ей нравился его демократизм, нежный южнорусский акцент и, конечно, рыцарское отношение к женщине. Он был элегантен, подтянут - ну совсем как англичанин! - и, казалось, не имел ничего общего с обрюзгшими стариками, не способными сказать двух слов без бумажки, хотя и вышел из их среды.
В стране все изменилось. Серые, однообразные газеты вдруг заговорили на всевозможные голоса. Столичные журналы как будто соревновались в разоблачении старого режима. Римма Ивановна с интересом и радостью следила за этим разоблачением и была в восторге оттого, что дожила до того времени, когда все то, о чем раньше говорили шепотом, появлялось в печати. Ее подруга Марья Алексеевна Апухтина была рада тому, что теперь на уроках литературы разрешили говорить о Шаламове и Набокове. Одно только не нравилось Марье Алексеевне: слишком уж много иностранных слов появилось - таких, что и выговорить нормальному русскому человеку невозможно. Римма Ивановна горячо спорила с подругой, утверждая, что иначе нельзя, что нужно, в конце концов, становиться цивилизованной страной. Она ни минуты не сомневалась в том, что скоро увидит свою родину такой же разноцветной, яркой и счастливой, какой предстала перед ее глазами Великая Британия. Она видела, как преображались магазины, с ликованием смотрела на обилие товаров и совсем не переживала из-за того, что все лежащее на витринах было доступно только взгляду заслуженного учите