Он выглядел до смешного самодовольным.
— Обычно я всегда догадываюсь, чего хочет женщина. — Он улыбался.
Интересно, про свою жену он тоже это знает?
— Спасибо за вкусный ужин и приятную компанию, но теперь мне пора.
Она свернула салфетку.
— А вас не привлекает маленькая рюмочка в номере на сон грядущий?
Их взгляды встретились через стекло бокалов.
— Спасибо. Но завтра у меня трудный день.
И, прежде чем он успел ее остановить, она махнула официанту. В следующую секунду тот подошел.
— Будьте добры, счет, — спросила она.
Официант вежливо кивнул и начал убирать со стола. Бросил взгляд на сложенные крест-накрест приборы Грундберга.
— Можно взять?
Оттенок почти издевательской иронии в его голосе заставил ее прикрыть улыбку бокалом, но сам господин Грундберг язвительности не заметил и лишь кивнул.
— Позвольте мне заплатить, — произнес он. — Мы же договорились.
Он попытался накрыть ее руку своей, но она увернулась.
— Хорошо, но за вино я заплачу сама.
Она взяла сумочку, висевшую на спинке стула, но он не сдавался.
— Нет. Давайте не будем спорить.
— Давайте я все-таки буду решать сама.
Подошел официант. Грундберг ей улыбался. Он начинал ее раздражать, но говорила она скорее упрямо, чем сердито. Гасить его интерес еще рано, и она улыбнулась. Сумочка стояла у нее на коленях, она открыла ее, намереваясь вытащить кошелек. Быстро просмотрела оба отделения.
— О господи!
— Что случилось?
— Кошелька нет!
Она снова перерыла всю сумку, с еще большим усердием. Потом прикрыла лицо левой ладонью и глубоко вздохнула.
— Так, сейчас мы успокоимся! Вы уверены, что деньги не в портфеле?
Она позволила новой надежде охватить себя, а главное, его. Подняла портфель на колени и раскрыла. Если бы он мог видеть содержимое, то очень удивился бы, обнаружив, что, кроме ежедневника, Каролин Форс носит в портфеле полпалки вареной колбасы и швейцарский универсальный складной ножик «Viktorinox».
— Нет, здесь тоже ничего нет. Господи, меня, наверное, обокрали.
— Так, так, так! Спокойно, спокойно. Сейчас мы все устроим.
Вернулся официант с двумя счетами на маленьком серебряном подносе, и Грундберг торопливо вытащил кредитку «Американ Экспресс».
— Пожалуйста, возьмите за все.
Официант посмотрел на нее, спрашивая разрешения, и она поспешно кивнула.
— Я верну вам, как только…
— Нет проблем. Мы все уладим.
Она снова закрыла лицо ладонью.
— О боже, ведь мой гостиничный ваучер тоже был в кошельке! Теперь у меня нет номера, — закончила она в отчаянии.
И, охваченная безнадежностью ситуации, покачала головой.
— Позвольте мне этим заняться. Оставайтесь здесь, а я поговорю с портье.
— Но я не могу допустить, чтобы…
— Конечно, можете! Разберемся, когда найдется ваш кошелек. Никакой спешки. Так что сидите здесь, а я пойду договорюсь.
Поднявшись, он направился к стойке портье.
Она сделала глоток вина.
Ну, за успех.
В лифте и всю дорогу до номера она беспрестанно благодарила его. Он прихватил с собой два бокала виски и перед ее дверью предпринял последнюю попытку.
— Вы не передумали на предмет глоточка на сон грядущий?
В этот раз он даже подмигнул.
— Мне жаль, но нужно срочно позвонить в несколько мест, чтобы заморозить все счета.
Да, для него это была весьма уважительная причина, он протянул ей бокал виски и вздохнул:
— Жаль.
— Может быть, в следующий раз.
Хмыкнув, он вытащил ее магнитный ключ. Она взяла его.
— Я действительно очень благодарна вам за все, что вы сделали.
Ей хотелось поскорее в номер. Она вставила карточку в узкое отверстие. Он накрыл ее руку своей.
— Я остановился в четыреста седьмом. Знайте, где меня искать, если передумаете. Я сплю некрепко.
Он не сдавался. Полностью мобилизовав самообладание, она медленно убрала свою руку.
— Буду иметь это в виду.
Карточка не сработала. Замок не щелкнул. Она попробовала еще раз.
— Вот видите, — улыбнулся он. — Вы взяли мой ключ. Может, это знак?
Она повернулась к нему лицом. Он держал ее карточку между большим и указательным пальцами. Она отчетливо почувствовала, что еще чуть-чуть — и она начнет ему хамить. Взяв один пластиковый прямоугольник из его рук, она засунула другой ему в нагрудный карман пиджака. Дверь открылась с первой попытки.
— Спокойной ночи.
Ступила на порог, намереваясь закрыть за собой дверь. Он стоял не шевелясь и был похож на обиженного ребенка. Поманили конфеткой и ничего не дали. А он расторопный, вон как быстро со всем справился. В общем, так и быть, пусть получает свою карамельку. Она заговорила тише:
— Я дам знать, если почувствую себя слишком одинокой.
Он просиял, как весеннее солнце, и на этой лучезарной картине она закрыла дверь, повернув изнутри ручку.
— Have a nice life.[2]
~~~
Открыв на полную мощность краны в ванной, она первым делом бросилась снимать с себя парик. Корни волос чесались, и, наклонившись вперед, она принялась скрести голову ногтями. Потом выпрямилась и посмотрела на свое лицо в зеркале. Да, жизнь над ним потрудилась. Ей всего тридцать два, но она и сама прибавила бы верный десяток, предложи ей кто угадать собственный возраст. Житейские разочарования нарисовали вокруг ее глаз сеть мелких морщин, хотя в общем и целом выглядела она по-прежнему неплохо. По крайней мере, мужчины вроде Йоргена Грундберга на нее клюют, а большего ей и не надо.
Ванна наполнилась до краев, и, когда она туда залезала, вода пролилась на пол. Наклонившись вниз, она попыталась спасти брошенный на коврик костюм, но движение привело к обратному эффекту. Костюм теперь придется сушить на горячей трубе для полотенец.
Откинувшись назад, она расслабилась. Да, вот из таких удовольствий, в сущности, и состоит смысл жизни. Ну, если вы, конечно, не предъявляете к той особых претензий. Во всяком случае, собственная рюкзачная жизнь научила ее ценить подобные мелочи. Вещи, которые для большинства настолько самоочевидны, что их попросту не замечают.
Когда-то она тоже жила как все, так что знает, о чем говорит. И не важно, что с тех пор прошло много времени.
Дочь директора, Сибилла Вильгельмина Беатрис Форсенстрём. Да, когда-то и она мылась каждый божий день, когда-то и на нее распространялось это общечеловеческое право. Впрочем, право-то, может, никуда и не исчезло, просто она научилась ценить это право, когда возможность его осуществить утратила очевидность.
Сибилла Вильгельмина Беатрис Форсенстрём.
Что странного в том, что она везде была чужой? Все гарантии на пожизненную инвалидность она получила уже при крещении.
Сибилла.
Даже самые слабоодаренные школьники городка Хюлтарид проявляли неслыханные способности по части придумывания рифм к ее имени. Положение не улучшал тот факт, что в самом центре городка располагался киоск, где продавались сосиски «Сибилла», о чем всем проходящим мимо услужливо сообщала хорошо освещенная вывеска. Так что получалось, что с сосисками тоже можно было рифмовать. Куда ни кинь — все клин. Ну а уж когда все разузнали про Вильгельмину с Беатрис, изобретательность стала поистине безграничной.
Наш ребенок уникальный. Разумеется. А чей не уникальный?
Хотя, конечно, все понятно. Ну разве можно сравнивать ее с этими обыкновенными, заурядными детьми рабочих, с которыми дочь вынуждена ходить в одну школу? Мать Сибиллы тщательно подчеркивала особенное положение своей дочери, что в свою очередь узаконивало отчужденное отношение к ней одноклассников. Сибилле следовало занять подобающее место в общественной иерархии — для Беатрис Форсенстрём это было важно. Но еще важнее, чтобы это особое положение прочувствовали все окружающие. Поскольку достойным матери представлялось только то, чего хочется всем остальным. Только чужие восхищение и зависть определяли подлинную ценность вещей.
Почти все родители одноклассников работали на заводе, который принадлежал ее отцу. Кроме того, отец занимал солидное кресло в муниципалитете, и его слово там многое решало. Рабочие места в Хюлтариде появлялись и исчезали по его желанию, все дети знали об этом. Но искать работу им пока было рано, а в будущем в их годы хочется большего, чем сменить отца или мать у станка на заводе «Металл и ковка Форсенстрёма». Так что дразнилки в коридоре вполне можно себе позволить.
Впрочем, директора Форсенстрёма это не слишком волновало.
Он был целиком и полностью поглощен делами своего успешного семейного предприятия. Для воспитания ребенка у него не оставалось ни времени, ни сил, и вряд ли его можно было обвинить в том, что ручной работы ковер в его загородном доме вытерся на пути в детскую. Директор уходил из дома утром и возвращался вечером, они ели за одним столом. Он сидел на своем месте и чаще всего был погружен в размышления, документы и таблицы, а о том, что происходило за кулисой корректности, не имел ни малейшего представления. Дочь послушно съедала свой ужин и уходила из-за стола, как только ей позволяли.
— Хорошо. А теперь иди к себе и ложись спать.
Сибилла вставала, робко намереваясь взять свою тарелку.
— Оставь. Это сделает Гун-Бритт позже.
В школе их обязывали убирать за собой. Она всегда путалась, какие правила действуют в школе, а какие дома. Сейчас она не тронула тарелку, а подошла к отцу и быстро поцеловала его в щеку.
— Спокойной ночи, папа.
— Спокойной ночи.
— Сибилла, ты ничего не забыла?
Повернувшись, она посмотрела на мать.
— Мама, а разве ты не придешь пожелать мне спокойной ночи?
— Сибилла, ты же знаешь, что по четвергам я хожу в дамский клуб. Ну когда же ты научишься наконец помнить об этом?
— Прости.
Сибилла подошла к матери и быстро поцеловала ее в щеку. Пахло пудрой и вчерашними духами.
— Если тебе понадобится помощь, попроси Гун-Бритт.