А навстречу ей
Радостно бросается ветер
Озорник-ветер
Шаловливое дитя
Архитектурной причуды
Опустошённый и усталый, мой Евгений
Готовился, откланявшись, уйти,
Как вдруг заговорил с ним бёркианский гений
Велеречиво: «Нам не по пути?»
Как радио сладкоголос
Картав немного и немного в нос
Жемчужны речи переливы
Пронзительны а то игривы
Да чтобы чёрт тебя унес.
«Не вспомню, говорила ль мне Татьяна,
Месье, где и когда встречались вы».
«Приятелем я Ольги был когда-то,
Сестры её», – отрезал тут Евгений,
Стараясь дать ответ в таком же стиле,
Но, кажется, промазав глупо мимо.
«Чем дольше дружба, тем честней: в ней нет обмана;
Скрывать не стану – мне мила Татьяна.
У многих аспиранток был успех.
Но для меня она милее всех.
Зажгла огонь в моём потухшем сердце, вскоре
Став маяком моим в житейском море;
Мой светлячок, вцепившийся в гранит,
Огонь во тьме, что пылко так горит…»
Никто внимания не обращает вроде…
Признание в любви?
При всём честном народе!
Уж лучше б на всю площадь крикнул он:
Люблю Татьяну я! В Татьяну я влюблён!
«Знакомством с вами я польщён весьма…»
Да не совсем же он сошёл с ума?!
Зачем он мне про это? Ах, ну точно:
Подлец,
Он мучает меня, и мучает нарочно.
Тот снова за своё – сладкоголосо и барочно:
«Тоскливо жизнь моя текла,
И думалось мне: радость я утратил совершенно,
Пришла пора уйти – достойно и степенно;
Не юноша, – о, повидал я свет, —
И вдруг Татьяна разом озарила
Всю жизнь мою…»
«Вот Ленский был поэт,
– Евгений размышлял строптиво, —
Не то что этот старикан-дурила.
Поэтов столько развелось не в меру говорливых…
Так он с ней спал?»
В девять утра такие вопросы
Задают себе только молокососы.
Но хоть Евгений не молокосос,
А для него это главный вопрос.
Так он спал с ней или нет?
И тут обрушился мильон терзаний
И тысячи незаданных вопросов
Пока Лепренс всё про любовь талдычил
В классических александрийских виршах
И даже не спросила, где я, что я, чего достиг я в жизни наплевать ей
Иль просто ей давно я неприятен
Что, в сущности, естественно – сурово
Я с ней когда-то обошёлся очень
Так спит она с ним или нет
Проклятье
Я сам не помню что тогда сказал ей
«Татьяна милая…» нет, нет, гораздо хуже
Ни разу не назвал её я «милой»
Какой мудак
О милая поверь
Я был пародией тогда
На самого себя теперь
Она такою не была
Как измениться так смогла
С чего так изменилась, а?!
Но хороша каков прикид
Улыбка и прекрасный вид
А он с ней спит
Так он с ней спит?
А ты из-за зубных пластин
Не разглядел души кретин
Да разве можно влюбиться в женщину всего за полчаса
Или это любовь-воспоминание?
Ведь не был я в неё влюблён тогда
И был весьма придирчив я тогда
Да был ли человеком я тогда
Мне б хоть вспомнить что я ей сказал в тот злосчастный день
Надо точно вспомнить
Она должно быть ждёт моих извинений
Но не могу же рассыпаться в извинениях через пять минут после того как встретились
Не видевшись до этого десять лет
Да ещё прямо в метро
Уж не схожу ли я с ума из-за пустяков?
Такою же была тогда
Она с ним спит?
Неужто да
А если я продинамлю дедушкины похороны – это вообще кто-нибудь заметит? Да, мамуля заметит – мне ведь ещё речь произносить.
Семейный круг упёрт
О чёрт!
Да ведь она уже в библиотеке.
Догнать – быть может, ждёт она, чтоб я позвал её…
Нет, пусть сама звонит
Раз он с ней спит ах он с ней спит
В смятенье чувств несчастный мой Евгений,
И здесь его оставим мы на время,
Чтобы читателю напомнить наконец,
Где сей истории начало, где – конец;
Итак, чтоб воскресить событий стройный ряд,
Мы время повернём на десять лет назад.
2
Всё началось
В зелёном парижском предместье,
Ни богатом ни бедном —
Тут в лего-домике живут
две сестры с мамой —
Ольга и Татьяна.
У этой маленькой драмы
Есть и четвёртый игрок —
По прозвищу Ленский;
соседский сынок.
На самом деле его зовут Леонар,
и с ним неладно:
он увлечён сочиненьем стихов,
И это взрослым досадно.
«Ну, не Верлен… Ну, не Рембо».
«Поэтом стать тебе слабо».
«Ты наловчился – но ведь ловкий трюк
Ещё не есть поэзия, мой друг…
Уж лучше бы классическим стихом писать ты научился!»
Соседи вторят им: «Вот-вот —
Блажь детская. Она пройдёт!»
Но Ленский чувствует себя в ударе,
Стихам подыгрывая на гитаре, —
Каждый стих не то рэп, а не то – недорэп:
Ведь он не Верлен, не Рембо.
А Ленский с Ольгой спит; и любит его Ольга.
Обоим только по семнадцать лет.
Он пишет ей нелепые признанья.
Представьте, я храню их до сих пор —
Они мне нравятся, смешны, наивны…
Но не только.
В них сладкая печаль о том, что так прекрасно
Казалось нам в былые наши годы,
Высокопарность клятв, слов нежных неуклюжесть,
Немыслимость посылов, их безумство, —
Что уксус разума, на прожитом настоян,
Зальёт перебродившим сожаленьем, —
Смешны анафоры, гиперболы раздуты,
А уж метафоры… от них – зубовный скрежет.
А ведь казалось, сладкие слова так нежат,
Как будто всё вокруг – ничто, и лишь любовь
Одна царит повсюду, и её лишь
Мы слышим нежный шепот, и читаем
Стихи… грассируя и с жутким придыханьем.
И всё ж уста слова лепили, как статуи…
«Люблю тебя, Ольга, люблю!»
(Так начинаются
Почти все послания Ленского.)
«Люблю тебя я, как безумец / своё безумье любит. / Каждый миг любого дня / одна ты в сердце у меня. / По крышам ли брожу – гляжу ли на луну – / а вижу лишь тебя, тебя одну. / Я облаков касаюсь головой – / и тут передо мною образ твой… / Как помню я счастливые деньки, / Когда мы бегали наперегонки…»
(Как неправа была его родня, за дурновкусие его браня. Преуменьшать достоинства детей – для взрослых это из любимейших затей. А уж подростков… что там говорить – уж тут родители готовы во всю прыть… Вообще-то он владел классическим стихом и с творчеством Рембо неплохо был знаком.)
«…в том нашем садике счастливом у реки, / – ещё тогда все детские мечты сводились к нежному, пугающему: «ты!» / О суть существованья моего, / – как нетерпенья пылко естество! / Живу тобой, как пьяница вином, / Как для поэта жизнь в стихе одном, / так для меня: люблю!.. / и знаю только, что умру, / коль нам расстаться суждено».
Он шлёт ей письма на бумаге,
Иль в сообщеньях электронных
иль в смс – такой вид связи, да,
ещё чрезмерно дорог был тогда,
В 2006-м…
Куда приятней и дороже
все нежные слова шептать, на Ольгиной подушке лёжа,
Вдыхая аромат девичьей кожи,
А между ног – как будто бабочек полёт…
Над головой – мансарды низкий потолок,
Так душно, и жара не в прок,
И снова слиться жаждут оба…
А ниже этажом живёт Татьяна.
Ей минуло четырнадцать. Она
В толстенные романы влюблена,
Читает их запоем и читает
читает
читает читает читает читает
запоем читает запоем читает
запоем читает
читает запоем
читает читает читает
сестер Бронте, Джейн Остин, Золя, Бориса Виана, Арагона, Шекспира,
«Гордость и предубеждение»,
«Грозовой перевал»,
«Пену дней»,
«Дамское счастье»,
«Ромео и Джульетту»,
«Унесённых ветром»,
и др.
Кто бы ещё это всё прочитал.
Всего такого начитавшись, девушка мечтает
О трепетной любви мужской – и вот,
Присматриваясь, словно размышляет:
Да кто ж ей сердце наконец-то разобьёт?!
К Татьяне чувствую живейший интерес:
Ведь старомодный вкус девиц – не для повес!
Её запрос, как видите, не мал:
Каков же он, Татьянин идеал?
Он не любезен и слегка жесток,
И романтичен, испытал злой рок,
И потому лишь поначалу строг:
Но, только увидав Татьяну, сразу он
Взволнован, скажем даже – вдохновлён
И добродетелью её, и красотою,
И сам смущён, что уж в неё влюблён.
Но пусть любовь их станет непростою —
Препятствия, и приключенья, и обман:
К примеру, пусть будет и другой мужчина…
Сперва казалось ей: какой он милый, и тут он захотел её взять силой; но не успел злодей наделать чёрных дел: осталась девственною плева, и хоть оторван поясок, но обнажившийся сосок прикрыл поспешною рукой её спаситель in extremis, – тот самый, что суров и строг; и вот её ведёт он в ЗАГС ликуя – а добродетельность Татьяны торжествует, и лживый посрамлён порок,
Но тут
Как раз вмешался рок
Как! Он женат…
(Конечно, уж давно и несчастливо —
Иначе нечего тут и воображать:
Татьяна быть должна его любовью первой,
Единственной за все суровые года —
Ведь больше никого и никогда
Он не любил: ему трепали только нервы.)
Такого не слабо иметь милого друга —
Но тут на сцене появляется супруга
И хочет пристрелить обоих —
Бах!
Татьянин муж совершает одно неловкое движение рукой – он ранен – кровь течёт рекой – отважная Татьяна, пустившись на хитрость, обрушивает на голову жены люстру или карниз – отрывает от платья лоскут и перевязывает рану.
Тут восхищённый муж непрестанно признаётся ей в любви.
Вот тема. Вариаций – миллион.
Сама Татьяна в изумленье