На следующий день отец взялся строить стену, работал в поте лица от зари до зари, почти не ел и не спал. Трудился до тех пор, пока не разодрал руки и его кожа не посерела от строительного раствора. Он не останавливался, пока не закончил ограду: длиной в полтора километра и высотой в полтора метра. Она должна была защитить нас от Гвиден, но я понимал, что она представляла собой на самом деле: мемориал для мамы. Доказательство папиного позора и вины. Ведь построй он ее раньше, как планировал, то, возможно, и не потерял бы маму.
Я ни разу не спрашивал, что он увидел в Гвиденском лесу, как сбежал, нашел ли маму, видел ли Гвиден или ее дочерей.
Мне всегда хотелось верить, что мама жива, что каким-то образом ей удалось спастись.
Больше я не питаю таких иллюзий.
Отец спас меня.
Но ее спасти не смог.
Остаток дня и весь следующий отец проводит со мной и Авелой. Хорошо, что он дома. Я не знаю, как уделить Авеле должное внимание, когда моя голова раскалывается от попыток забыть желтые глаза и серебристо-белую кожу. Забыть крики пассажиров, треск их костей, песнь древесной сирены, которая прижала меня к земле и сделала беспомощным.
Днем, во всяком случае, мне нужно прополоть сад, приготовить еду и воспрепятствовать шалостям Авелы (тщетная задача). По ночам мы с отцом заполняем звездные карты и попиваем чай с корицей. Но после, когда я заползаю в кровать и пытаюсь уснуть, ничто не мешает тому дню в лесу проигрываться в моей голове снова и снова – бесконечный парад крови и листьев, увенчанных короной из фиалок.
Невозможно определить тот момент, когда мои мысли сменяются кошмарами, ведь что во сне, что наяву я вижу одно: желтые глаза, серебряную кожу и алую кровь, капающую на землю.
Но во сне древесная сирена не дает мне уйти. Во сне она не прекращает петь, даже когда вырывает сердце из моей груди, даже когда ломает мне все кости и бросает задыхаться под кружащимся небом, даже когда жизнь покидает меня наряду с кровью. Даже в смерти я слышу ее песнь.
Она убивает меня снова и снова, ее зубы впиваются в глотку, ветки пронзают грудь. Я тону в грязи, листьях и крови.
А затем просыпаюсь с криками на устах. Сердце бешено колотится, тело скользкое от пота.
После этого сон меня покидает. Я надеваю халат и поднимаюсь в обсерваторию. Открываю купол и настраиваю телескоп. Планеты, звезды и старые истории о созвездиях дают мне необходимое утешение.
Астрономы предполагают, что созвездия не всегда выглядели так, как мы видим их сейчас – мало-помалу они сместились со временем. Возможно, через пару тысяч лет я бы даже не узнал Туисог Милейниг – Злобного Принца – или Морвин, Деву. Вполне вероятно, что будущие астрономы переименуют эти созвездия, придумают им новые мифы. Но я не могу представить Злобного Принца кем-либо другим, кроме как вором, который предал Морвин и украл ее корону. Чтобы скрыться от нее, он сбежал на небеса и превратился в созвездие. Но ее не проведешь; она последовала за Принцем и теперь ежегодно гонится за ним по эклиптике, протягивает руку к короне, но никак не может поймать.
Разумеется, это полная чушь. Но мама обожала эту сказку.
Мысли о ней приносят боль. Я перевожу телескоп на другую часть неба и засыпаю на стуле, забыв о существовании всего, кроме звезд.
Отец возвращается к работе на ферме Бреннанов, а я продолжаю ежедневно ухаживать за домом и Авелой, собирая кусочки себя, которые откололись в Гвиденском лесу.
Это тяжело, даже очень. Как бы я ни старался, я не могу влиться в ритм привычной жизни. Меня не отпускает тревожное чувство, взгляд постоянно возвращается к деревьям над отцовской стеной. С каждым днем они опускаются все ниже, царапая камень листьями. Такое ощущение, будто лес наблюдает за мной. Ждет.
Я не доверяю ему. И не доверяю себе рядом с ним.
Поэтому я стараюсь не выпускать Авелу из дома, насколько это возможно.
В отместку она научилась самостоятельно открывать дверь, и тогда уж приходится с ней гулять, чтобы хотя бы знать, где она.
Папиной стене я тоже не доверяю.
Весна сменяется летом. Авела помогает мне собрать первую клубнику с огорода. Большая часть ее ягод так и не попадает в корзинку, и скоро она вся измазывается в липком красном соке. Я умываю ее водой из насоса, а она смеется, извивается и кричит.
– Пойдем внутрь, малышка, пора обедать.
– Хочу гуля-я-я-ять! – протягивает сестра.
Я не могу ей отказать и устраиваю пикник; мы трапезничаем на подстилке под прямыми лучами теплого солнца. Из леса дует прохладный ветерок, принося запах земли, растений и этой едкой вони чего-то мертвого. Я выкидываю из головы воспоминание о желтых глазах и крови, капающей с серебристой кожи.
Усталость давит на меня тяжким грузом. Прошлой ночью кошмары снова вынудили меня пойти в обсерваторию – как и каждую ночь с тех пор, как отец спас меня, – а Авела проснулась раньше обычного. Она съедает половину картофельной запеканки с бараниной, слизывает подливу с пальцев и требует молока. Я ложусь на подстилку, а сестра, попивая молоко, прислоняется к моей груди и опускает голову мне на плечо.
Деревья перешептываются, в огороде мирно жужжат пчелы. Подстилка такая мягкая… Мои веки плавно смыкаются.
Впервые за пару недель я впадаю в глубокий сон без сновидений. Какой-то частью сознания я уверен, что Авела тоже спит у меня под рукой.
Но когда я с дрожью просыпаюсь, уже далеко за полдень и я один, пустая бутылочка Авелы валяется рядом.
С секунду я не понимаю, почему меня внезапно охватил парализующий страх. А затем поднимаю взгляд и вижу дыру в папином ограждении.
Нет. Нет. Это все не по-настоящему. Мне снится сон.
Я рывком поднимаюсь и бегу к стене. Земля бугрится от корней дерева, которые каким-то чудом выросли за то короткое время, что я спал, и сместили камни. Дыра достаточно большая, чтобы через нее пролез ребенок. В платье того же голубого цвета, что клочок ткани, зацепившийся за острый край камня. Деревья устрашающе шелестят, хотя ветра нет.
Я не могу дышать. Это сон.
Но когда я провожу пальцем по обломку камня, то резко втягиваю воздух от укола боли и выступившей капельки крови.
Мое внимание привлекает что-то за стеной, что смотрится не к месту на фоне подлеска.
Это ботиночек Авелы: потертая коричневая кожа, расстегнутый ремешок.
Я перелезаю через стену, прыгаю с другой стороны и поднимаю его.
Я будто застрял в одном из своих кошмаров. Это не может быть правдой. Это сон.
Но нет, о Господи, это не так.
Меня бесконтрольно трясет. Пожалуйста, умоляю, пусть это будет сном. Я не могу вернуться туда. Не могу.
Деревья шепчутся вокруг меня, земля бугрится от новых корней, движущихся под землей, как живые существа.
Ужас душит меня, парализует. Но я не могу бросить сестру на съедение лесу. Нет. Я найду ее. И спасу, как отец спас меня. А затем мы втроем уедем отсюда. Далеко-далеко. И никогда не вернемся.
Не переставая дрожать, я прячу ботинок Авелы в карман и захожу под кроны деревьев.
Глава восьмая. Монстр
Души слишком тяжелые.
Я больше не могу их нести.
У основания ясеня есть небольшой кусочек земли, густо поросшей мхом. На нее пятнами падают лучи солнца.
Я присаживаюсь на колени, снимаю сферу с шеи.
И закапываю ее.
Души потекут по жилкам в земле,
прямиком в бессердечное дерево.
Они придадут сил моей матери.
Станут для нее пищей.
Мне легче
без сферы.
Достаточно,
чтобы поспать.
Я должна вернуться к ней.
Упасть к ее ногам
и получить новую сферу.
Убивать ради нее
и снова наполнить дерево душами.
Мне не хочется собирать их.
Но мамин приказ – закон.
Я
ее
создание.
И обязана повиноваться.
Но не сейчас, не сейчас.
Здесь так умиротворенно.
Так уединенно.
Так тихо.
Я выпрямляю ноги,
закапываясь в землю.
Вытягиваю руки
к небу.
Мне снится,
что я снова
дерево.
Часть земли и звезд.
Я упиваюсь дождем,
ветром.
Олени кланяются передо мной,
птицы вьют гнезда в моих ветках.
Здесь нет крови.
Нет криков,
нет костей,
нет душ,
нет музыки.
Но есть голос: высокий, яркий.
Он
меня
пробуждает.
Глава девятая. Оуэн
Лес обволакивает меня. Воздух здесь плотный и прохладный, запах гнили усиливается. Небо заслоняют темные ветви, густо поросшие шелестящей листвой. Страх обжигает кожу, как тысяча жгучих крапив. Я, как величайший дурак, пришел в Гвиденский лес без оружия, даже воск не взял, чтобы заткнуть уши.
Я стараюсь избавиться от воспоминания о желтых глазах и серебряной коже. О запахе крови и треске костей.
И иду дальше.
– Авела, – тихо зову я. Хотел закричать, но лес поглощает мой голос. – Авела.
Ответа нет. Я изо всех сил пытаюсь не думать о том, сколько она уже бродит по лесу. Жива ли еще.
Деревья не издают ни звука, но я чувствую, что они наблюдают за мной. Слушают. Это старые корявые ясени, подлесок – путаница из плюща и гниющих листьев. Земля в постоянном движении: она холмится и впадает, а прямо под поверхностью невообразимо извиваются корни. Это пугает чуть ли не больше, чем сами деревья, – я не хочу, чтобы меня затянули под почву, задушили и поглотили. Вплоть до последнего вздоха я хочу видеть небо.
Я медленно иду вперед, смотрю под ноги и ищу хоть какие-то признаки, что тут была моя сестра. Ужасно боюсь пойти не в том направлении, не успеть спасти ее, потому что свернул направо, когда нужно было налево. Все во мне требует развернуться и кинуться обратно в безопасность.
Но я не брошу Авелу на милость леса.
Между деревьями задувает ледяной ветер. Они будто склоняют головы, загораживая путь. Ветки цепляют меня за рукав. Вскрикнув, я дергаюсь вперед, и рубашка рвется. Кожи касается холодный воздух. Я ускоряю шаг.