Отец закрывает лицо руками, и у него из груди вырывается душераздирающий стон.
– Папа! – Авела обеспокоенно дергает его за руку. Ее лицо испачкано в меде, к подбородку прилипли хлебные крошки.
Отец сажает ее на колени и обнимает так крепко, что она с криком вырывается. Найдя кубики под столом, сестра весело складывает их, а затем сбивает, и все начинается по новой.
Их грохот действует мне на нервы.
– Оуэн, что произошло? – Отец всматривается мне в глаза с противоположной части стола. Он уже более собран, чем час назад, более похож на самого себя. Но вид порезов на его руках, едва покрывшихся коркой, вызывает у меня дрожь.
Странный холодок в голове сменяется болью, режущей между глаз. Я потираю виски пальцами. Мне хочется кричать, но я не знаю почему.
– Оуэн? – Он касается моего плеча.
– Авела потерялась в лесу, – шепчу я. – Я пошел за ней. Древесная сирена защитила нас, построив шалаш из веток. Она отвела нас домой.
Я хмурюсь. Как-то это неправильно.
И все же…
Как бы ты меня назвал?
Серена.
Звезда.
– Оуэн?
Я подпрыгиваю и сбиваю чашку с чаем. На стол выливается молочно-коричневая жидкость. Отец берет тряпку и вытирает ее.
– Ты не мог встретить древесную сирену. – Его лицо ожесточается, голос звучит странно. – Наверное, тебе это приснилось. Что случилось на самом деле?
Мои пальцы тянутся к синякам на шее.
Я вспоминаю серебристые руки, выдавливавшие из меня воздух.
Голос, подобный порыву ветра между мертвыми деревьями.
Нельзя отдать душу за душу.
– Что случилось? – повторяет отец.
Аромат фиалок.
Светлячки в темноте.
Серена. Звезда.
Что-то внутри меня кричит, но тот холодок все поглощает. Я мотаю головой. Мои плечи опускаются. Я говорю отцу правду:
– Я не помню.
Глава четырнадцатая. Монстр
Он забудет меня.
Я об этом позаботилась,
коснувшись его разума.
Для него я буду не более чем сном.
Пестрые листья,
серебристая кора.
Все так, как должно быть.
Но…
Я
не
хочу,
чтобы
он
забывал.
Мама зовет меня.
Ее сила пульсирует в земле, в деревьях.
Она приказывает вернуться.
Я не слушаюсь.
Не могу.
Она увидит правду во мне.
Повесит сферу мне на шею
и заставит наполнить ее душами.
А
я
его
не
убью.
Но и забыть его, как он меня, я не могу.
Он такой беспомощный.
Такой хрупкий.
Однако он бы отдал душу,
чтобы спасти ребенка.
Свою сестру.
Я не понимаю.
Но хочу понять.
По вечерам я подхожу к опушке леса.
Смотрю над стеной на его дом.
Наблюдаю.
Пока не гаснет свет в его окне.
Пока звезды не начинают мерцать на широком небе.
Пока воспоминание о его голосе не наполняет меня.
Я бы назвал тебя Серена. Звезда.
У меня никогда не было имени.
Но я хочу его.
Это желание снедает меня изнутри.
Как у меня может быть имя?
Я не кто иной,
как
монстр.
Но я все равно наблюдаю за ним длинными ночами, вплоть до утра.
Встает солнце, алое как кровь.
Дверь открывается.
На секунду я вижу его: стройный силуэт, темные волосы.
И быстро отхожу к деревьям.
Я ужасно боюсь,
что он не вспомнит меня.
Я ужасно боюсь,
что
он
вспомнит.
Серена.
Звезда.
Глава пятнадцатая. Монстр
Я сплю, как вдруг приходит боль.
Жгучая агония под моей кожей.
Я открываю глаза.
Мама.
Здесь,
на этой тихой поляне, которую я выбрала
для сна.
Ее когти вонзаются в меня.
И режут изнутри.
– Ты проснулась, – звучит ее холодный от ярости голос.
Она достает когти, и ко мне приходит внезапное, резкое облегчение.
Я пячусь.
В глазах яркими пятнами пляшет боль.
В ее же глазах пылает гнев.
– Я звала тебя. Звала двадцать оборотов солнца, но ты не пришла.
Ее рога испачканы темным ягодным соком,
выделяющимся на фоне зеленой листвы деревьев.
С когтей стекает липкая янтарная жидкость.
Мой сок.
Мне
так
страшно.
Я трепещу перед ней.
Она знает.
Знает.
Она создала меня.
И уничтожит.
Он никогда не вспомнит.
– Почему ты не пришла?
Ветер ерошит ее зеленые волосы.
На ней ожерелье из шиповника
с цветущими розами.
Ей плевать
на шипы.
– ОТВЕЧАЙ!
Ее голос напоминает рев оленя по весне.
Я кланяюсь.
– Простите, моя королева.
Она обходит меня.
Трава мнется под ее ногами.
– Ты отличаешься от своих сестер. Больше похожа на братьев. Безрассудная. Своенравная. Необузданная. Но, как и они, ты не будешь перечить своей королеве безнаказанно.
Она навсегда изгнала моих братьев
со своего двора.
Я боюсь того,
что она сделает
со мной.
Ее когти вонзаются мне в спину.
Она отрывает кусок моей кожи,
и я падаю на землю,
корчась от боли.
Моя кора лежит серебристо-белым завитком на траве.
Рана сочится соком.
Боль обжигает меня.
Из глаз льется роса.
– Ничего, отрастет, – говорит мама. – Быстрее с каждой душой, что ты заберешь для меня.
Она раскрывает ладонь.
Там лежит сфера.
Пустая.
Голодная.
Холодная.
Я не хочу ее брать.
– Люди пошли на север, чтобы положить свое железо. Найди их. Убей. И отправь их души к бессердечному дереву.
Я
не
хочу
сферу.
И не беру ее.
В подбородок впиваются когти.
Заставляют посмотреть на нее.
– Если ослушаешься, я сдеру с тебя все. И брошу во тьме на съедение зверям.
Она не знает о мальчике.
Она не знает.
Он в безопасности.
В безопасности.
Во мне пульсирует боль.
Но кроме нее –
облегчение.
Я беру сферу.
Надеваю на шею.
И иду на север.
Каждый шаг приносит боль.
Я прижимаю прохладный мох к ране.
Купаюсь в ледяном ручье.
Это едва ли тушит пожар во мне.
Лес широкий. Я ухожу далеко-далеко от дома мальчика.
Пропускаю одну ночь наблюдений за ним.
Две ночи.
Уже слышны удары молотов. Кряхтение мужчин.
Вон железные линии, пересекаемые древесиной. Дорога на смену той, что я разрушила.
Я прячусь за деревьями.
Наблюдаю за ними.
Во мне пульсирует повеление матери:
убей их.
Отправь их души к бессердечному дереву.
Но я чувствую
жизнь мальчишки в своих руках.
Вижу,
как он дрожит, пытаясь бороться с музыкой моих сестер.
Слышу
его голос, отдающийся эхом внутри меня.
Я бы назвал тебя
Серена.
Звезда.
Я не могу убить этих людей.
Не хочу.
Я ухожу,
оставляя их
среди лязга и шума.
Я
не
хочу
быть
ее
монстром.
И
не
буду.
Глава шестнадцатая. Оуэн
Я забыл что-то важное.
По крайней мере, мне так кажется.
При свете дня, когда я готовлю, пропалываю огород или наблюдаю за Авелой, я ни о чем не вспоминаю. Во тьме ночной, когда смотрю в телескоп и заполняю карты с отцом, тоже ни о чем не думаю.
Но в промежутке между сном и явью, между тьмой и рассветом я чувствую аромат фиалок, и воспоминания возвращаются.
Серебристое лицо. Шалаш из веток, сплетенный при помощи магии. Прикосновение холодных пальцев ко лбу. Резонирующий голос: порой глубокий, как виолончель, порой высокий, как скрипка. Сияние светлячков.
Даже днем, когда я думаю о крушении поезда, о пассажирах, убитых в лесу, воспоминание кажется каким-то странным. Будто смазанным.
С того дня, как Авела потерялась в лесу, прошло три недели. Лето окрасило деревья в насыщенный зеленый оттенок, с огорода постоянно приходится выгонять кроликов – единственные существа, которых не волнует, что мы живем на границе с лесом.
Я готовлю оладьи на завтрак, белое масло ярко выделяется на фоне чугунной сковороды. Авела ест клубнику, которую мы вчера собрали, окуная ее во взбитые сливки.
– Филки, – произносит она мелодичным голоском. – Филки, филки, филки.
– Потерпи, малышка, – грубовато отвечаю я из-за собственного нетерпения.
– Филки! – настойчиво повторяет она, показывая пальцем.
Я отрываю взгляд от оладий.
На открытом окне лежит веточка фиолетовых цветов.
Я вздрагиваю. Показалось или среди деревьев шевельнулась тень?
– Не трогай плиту, Авела! – велю я и опрометью выбегаю из дома, шумно стукнув дверью о стену.
Тяжело дыша, останавливаюсь у папиной стены.
– Кто там? Кто там?!
Ответом служит только свист ветра среди деревьев и царапанье веток о камень. Я стою неподвижно, прислушиваюсь, всматриваюсь в лес за стеной.
Из задумчивости меня выводит запах сгоревших оладий, доносящийся из кухонного окна. Я спешу обратно в дом, надеясь, что больше ничего не горит.
Позже, уложив Авелу спать, я сажусь на заднем крыльце, попиваю чай и рассматриваю фиалки, потирая нежные лепестки между пальцами, позволяя их запаху окутать меня.
Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь, несмотря на серебристую иглу боли в голове.
Вспоминаю хватку грубых пальцев, выдавливавших из меня жизнь. Песнь, лившуюся из леса. Странную руку на запястье. Серебристое лицо в свете звезд. Светлячков. Сон без сновидений.
Ты боишься темноты? Или только монстров, что таятся в ней?
Я открываю глаза.
Цветы смялись в ладони, их аромат липнет к коже. Возможно, пока я буду вдыхать их запах, я не забуду ее. Древесную сирену. Дочь Гвиден.
Она приходила сюда. Но зачем?
Оставив полупустую чашку на крыльце, я подхожу к стене отца, что ограждает нас от леса, и задумчиво останавливаюсь на пару секунд. Воспоминания скользкие по краям, их трудно удержать. Они уже ускользают. Я этого не хочу. Я хочу знать, почему все забыл, зачем она оставила мне фиалки на подоконнике.