танции В., что западнее «Голубого моста». Партизаны незаметно приблизились к станции и минировали выходы из нее, ведущие к «Голубому мосту». То же самое совершила другая группа партизан на станции П. Третья группа вышла южнее моста, оседлала большак, идущий параллельно железной дороге, и подготовилась к взрыву деревянных мостов, чтобы отрезать возможность подхода по дороге подкреплений противника.
Сигнал атаки. Затрещали пулеметы, грохнули партизанские пушки. Воины лесов одновременно наносили удары по гарнизонам двух железнодорожных станций я селу К. Первые выстрелы партизан застали вражеских солдат и офицеров спящими. Среди немцев поднялась невообразимая паника. Партизаны подожгли крайние станционные строения. В пляшущем свете пожаров метались полураздетые гитлеровцы, беспорядочно отстреливаясь. Издалека донеслись взрывы. Это обрушились два деревянных моста на шоссе. На выходах из станций в воздух полетели железнодорожные рельсы. Немцы не понимали, что происходит вокруг. Как потом выяснилось из допроса пленных, они считали, что это регулярные части Красной Армии прорвались далеко вперед и ведут наступление.
Что же творилось в это время на «Голубом мосту». Он оказался отрезанным от немецких гарнизонов. Ни по шоссе, ни по обеим колеям железной дороги к нему нельзя было подойти. Немецкие гарнизоны двух стаций, метавшиеся среди горящих построек и кое-как отвечавшие на огонь партизан, меньше всего думали о судьбе моста. Но тем не менее возле «Голубого моста», изолированного от всей округи, были люди.
Существовала еще четвертая группа партизан. В ее составе был специальный отряд минеров Николая Петровича. И самодельные сани, на которых они везли тол, тихо скрипели по рыхлому синему снегу. Эта группа, переправившись через реку, пошла прямо к мосту. В то самое мгновенье, когда отряды начали громить немцев на станциях и в селе, здесь, у насыпи, из снега поднялись фигуры партизан в бросились на штурм «Голубого моста». В окна казарм полетели гранаты. Специальные партии, проникшие к дзотам сзади, попросту стучали в их окованные двери, и когда ничего не подозревавшие немцы открывали свои берлоги, навстречу полоскам света сверкали автоматные очереди. С вышки на казарме застрочил пулемет, но сейчас же заглох, подорванный гранатой партизана, пробравшегося вверх по шатким ступеням. Из самой казармы не ушел ни один немец. Их было там сто семьдесят. Те, кто уцелел от партизанского огня, погибли под обломками взорванной казармы.
И вот минеры вбежали на «Голубой мост». За ними идут подносчики взрывчатки. Всё, действительно, идет, как по нотам. Николай Петрович по-хозяйски осматривает мост. Каждый подрывник точно знает, где располагать заряды. Недаром люди изучали каждый метр этого металлического красавца. Группы прикрытия на всякий случай занимают оборону. Быстро и ловко делают подрывники свое дело. Звучит сигнал: «от моста». Проходит несколько минут, я раздается «заключительный аккорд» всей операция. Оглушительный грохот потрясает окрестности. «Голубой мост» перестал существовать. Он взорван в двух местах. Анатолий Петрович посмотрел на часы:
— На две минуты раньше срока!
Рассвет. Подается команда к отходу.
Партизаны издали наблюдают результаты своей работы. Опоры моста, проломив лед, опустились в воду. Важная железнодорожная магистраль больше не будет работать на немцев. Вражеские поезда не пойдут по ней к линии фронта.
…В небе послышалось прерывистое завывание немецкого мотора. Из-за верхушек деревьев показался низко летящий самолет «Фокке-Вульф».
— Вспомнили про мостик! — сказал Анатолий Петрович.
Самолет кружился нал разрушенным мостом, видимо, фотографируя это место. А в это время пулеметчик Николай Т. пристраивал треногу на пенечке.
— У него брюхо бронированное, ничего не выйдет, — говорили вокруг партизаны.
На «Фокке-Вульф», очевидно, заметили группу людей, не скрывшуюся еще в перелеске, и самолет круто взмыл вверх. Раздался треск пулемета. «Фокке-Вульф» сразу же клюнул вниз. Казалось, пулеметчик промазал. Ни дыма, ни пламени не пробивалось из кувыркавшейся в воздухе машины, но она неотвратимо шла к земле я рухнула на огромный снежный сугроб невдалеке от взорванного моста. Партизаны побежали к самолету. Из его кабины выскочили два летчика. Они пытались отстреливаться, но были уничтожены. Третий летчик сидел за штурвалом. Он был убит в воздухе. Пуля попала ему в затылок.
— Одна очередь — и орден Отечественной войны заслужил, — сказал пулеметчику Николаю Т. Герой Советского Союза командир-партизан, пожимая ему руку. — Теперь раньше чем к вечеру немцы о мосте ничего не узнают.
Самолет лежал на земле почти неповрежденный.
— Жалко, с собой не унесем. Ну, сливайте из баков горючее. Снимайте пулемет, приборы. С поганой овцы хоть шерсти клок! — распорядился командир группы. — Партизаны без трофеев не уходят.
Через три дня партизанскому штабу стал известен следующий документ: «Заключение комиссии о сроках восстановления моста считаю не основательным, приказываю восстановить мост в течение трех недель. Работы вести круглые сутки. Генерал Клюге». Спустя два дня советские самолеты бомбили отряды немецких сапер, работавших на мосту при свете электроламп. Весть о долгожданном взрыве облетела все партизанские отряды огромного леса. Люди ликовали. И только один человек печалился не на шутку. Он сидел в землянке и его очень красивое матовое лицо южанина, с черными гладко зачесанными волосами, было омрачено неподдельным страданием.
— Такой мост, такой мост, — горестно восклицал он. — и не я его рвал! Ай-яй-яй! И надо было мне уехать в госпиталь! Ну что за судьба у Леонардо Гарсия!
— Как вы назвали свое имя? — и навстречу расстроенному подрывнику шагнул человек в барашковой папахе, только что вошедший в землянку.
— Леонардо Гарсия!
— Мы с вами встречались под Гвадалахарой.
4. Друзья встречаются вновь
…Леон — так его называли партизаны — вскочил, как ужаленный. Мгновенье другое он пристально вглядывался в незнакомца, появившегося в землянке. Это был человек среднего роста, широкий в плечах, с ясными молодыми глазами и небольшой светлой бородой.
— О, о! — воскликнул Леон. — мой друг, мой дорогой друг! Но эта борода! Я не мог сразу узнать… О, о! Как я рад вас видеть. Помните нашего командира — генерала Лукач?..
— Вы не изменились, Леон, — отозвался незнакомец. — Бороду я сегодня сбрею… Я тоже рад вас видеть. Да, генерал Лукач… — и собеседник Леона неожиданно продекламировал:
Он жив. Он сейчас под Уэской.
Солдаты усталые спят.
Над ним арагонские лавры
Тяжелой листвой шелестят.
— Он жив? В самом деле!? — вскричал пораженный Леон.
— Нет, — покачал головой незнакомец, — это только стихи. Он погиб от осколка немецкого снаряда… Леон, Леон, какая встреча!
И, движимые внезапно нахлынувшим чувством, они бросились друг другу в об’ятия Они целовались, хлопали друг друга по спине, смеялись. Всю эту сцену бурного излияния дружбы сопровождал радостный стоя Леона:
— О, о! О, о!
Леон… Леон… Мы тоже где-то уже слыхали это имя. Ну да, конечно, сомнений быть не может — это он. Мы достаем из полевой сумки сложенную вчетверо газету. Это номер газеты, взятый нами еще на аэродроме, накануне отлета в Брянский лес. Где же это место? Ага — на второй странице газеты в Указе Президиума Верховного Сонета СССР о награждения партизан напечатано:
«За доблесть и мужество,
проявленные в партизанской борьбе против немецко-фашистских захватчиков, наградить
Орденом Красного Знамени… Леона».
— О, о! — воскликнул темноглазый юноша, когда мы, отчеркнув карандашом эти строки, протянули ему газету, — слишком много радости в один день!
— Поздравляю, дорогой, — отозвался незнакомец, — за тобой угощенье, — скажем стаканчик хереса… Помнишь, под Гвадалахарой мы пили это вино?
Кого же встретил Леон в Брянских лесах? Прежде чем ответить на этот вопрос, мы вернемся назад, к 1937 году, когда республиканская армия Испании храбро отстаивала свою страну от немецких к итальянских интервентов.
Это было под Гвадалахарой. Леон сражался в Интернациональной бригаде. Однажды после жаркого боя его отряд контратакой выбил противника из деревни.
Через полчаса приехал генерал Лукач. Он выслушал рапорт Леона, дожал ему руку, усмехнулся и заметил:
— Тебе очень идет бить итальянцев, мой мальчик, ты это делаешь со вкусом. Отбей мне следующую деревню…
И Леон взял следующую деревню. Теперь впереди лежало большое село, где находился сильный гарнизон противника. Отряду было приказано занять оборону и ждать поддержки. Вечером подошли танки. Из люка головной машины показался светловолосый танкист. Он спрыгнул на землю. Леон подошел и крепко пожал ему руку. Они пробрались к каменным строениям на окраине деревни и в бинокли осмотрели местность. Потом танкист сел в броневик и уехал на рекогносцировку.
Гвадалахара… Плоскогорье, крепленное мелким рыжим кустарником. Красноватые камни, пыльная колючая трава и высоко в небе зеленые, неподвижные звезды, занесенные клинками над головой, и желтая луна, начищенная до блеска, словно старинный солдатский котелок из меди. Внимательно оглядывая расстилавшийся перед ним ландшафт, танкист подумал об иных краях, где в крутых берегах, поросших серебряным березняком, текут спокойные, молчаливые реки, где другая луна, знакомая с детства, льет свой голубоватый свет на высокие зеленые травы, тихие яблоневые сады… Он приехал сюда и одиночку, добровольцем, подвергаясь неисчислимым опасностям, и успел уже полюбить эту страну угрюмых, опаленных солнцем гор я нарядных, овеянных ветрами побережий.
Спустя два часа танкист вернулся я вместе с Леоном долго сидел над картой. А когда план предстоящей операции был окончательно уточнен, новые друзья сели ужинать. Леон приказал подать бутылку двадцатилетнего хереса. Они чокнулись небольшими стаканчиками, наполненными душистой влагой, и Леон вопросительно посмотрел на танкиста, всем своим видом показывая, что ждет оценки вина. Танкист крякнул и сказал: