Откровенно говоря, собратья по несчастью, угодившие на гауптвахту немногим позже моего, к концу первой ночи, проведённой в сыром погребе начали околевать. Пускай мы и собрались в кучу, усевшись спинами друг к другу и накинув шинели сверху, чтобы хоть как-то согреться, помогало это плохо. Холодная земля жадно тянула тепло наших тел, которого к утру второго дня уже почти не осталось. Гневомир, Готлинд и командарм Будиволна даже зубами не стучали. Мы молчали, тупо уставясь в одну точку, не разговаривали, чтобы сберечь те оставшиеся крохи тепла, что ещё оставались в нас.
Меня холод убить не мог, как и все остальные ощущения, я только отмечал его, а вот соседям моим по сырому погребу приходилось туго. Все понимали – ещё одной ночи нам не пережить.
Двери погреба отворились в середине второго дня нашего заключения. Мы невольно прищурились от яркого света, хлынувшего в темноту подвала. Наши тела настолько свело от холода и почти непрерывного сидения, что молодогвардейцам пришлось буквально выволакивать нас наружу. Мы не упирались – все только рады были покинуть опостылевший подвал – однако суставы наши гнуться отказывались категорически. Более того, молодогвардейцам пришлось поддерживать нас, чтобы мы не попадали на снег – на ногах мы тоже едва держались. И только гордость не позволяла совсем уж виснуть у них на плечах.
Перед нами стоял в окружении не менее чем взвода таких же молодогвардейцев, как те что помогали нам, Хлад. Я отлично узнал его, несмотря на то, что он уже успел сменить шинель на генеральскую с золотыми погонами и красными отворотами. На груди его красовались несколько орденов, полученных за Первую войну.
— Сволочь ты, — попытался плюнуть в его сторону Будиволна. — Гад и предатель.
Он, наверное, хотел бы выкрикнуть эти оскорбления ему в лицо, но голос его совсем осип от сидения в подвале.
— Никогда не доверял тебе. Надо было тебя, сволочь такую, пристрелить, когда была возможность.
— Лучше стрелять надо было тогда, — усмехнулся благодушно Хлад. — А насчёт предателя, да, вы правы, командарм, я вас вульгарно предал. И всё ваше Народное государство – тоже. Я перешёл на сторону законного урдского царя, как только узнал о его появлении в городе, бывшем гетманской столицей. Для этого напросился сюда из Академии – перевёлся в действующую армию, пройдя горнило всех проверок. Я был чист перед вашей властью, но только на бумаге. В душе же – я вас предал. И при первой же возможности предложил свои услуги царю.
— Подлец ты всё-таки, Хлад, — без сил повис на руках молодогвардейцев Будиволна, больше сил у него не осталось.
Из бравого командарма будто вынули внутренний стержень. Казалось, ещё немного и он окончательно сползёт на снег, не удержи его молодогвардейцы.
— Одного тебя маловато, чтобы вся Молодая гвардия на сторону царя переметнулась, — заметил Гневомир.
Вот он как раз держался молодцом – казалось, ничто в нашем мире не может сломить его. Ни долгое заключение в ледяном подвале, ни крах всех планов, ни предательство лучших частей Народной армии.
— А вот за это надо благодарить союзников царя в вашем же Народном государстве, — рассмеялся Хлад. — Их оказалось намного больше, чем вы себе представляете. Это какой-то заговор или тайное общество, будто спрут опутавшее всю систему. Уверен, в комитетах и в самом Конвенте полно их представителей. Все части Молодой гвардии, что отправились со мной в город, уже переодевают в нормальную форму. Я же прибыл за оставшимися. Не пройдёт и месяца, как мы войдём в столицу, да не просто, а с песней! И гарнизон не сделает ни единого выстрела в нашу сторону. Кончилась ваша власть, и время ваше подходит к концу!
— Ах ты, сволочь! — рванулся из рук молодогвардейцев Будиволна.
К нему разом вернулись силы. Будто не просидел он с нами ночь в ледяном подвале. Он легко скинул с себя молодогвардейцев – и обрушился на Хлада. Но натиск его генерал Хлад встретил хладнокровно и расчётливо. Не двинувшись с места, он врезал Будиволне под дых, заставляя бравого командарма согнуться. Второй удар – в челюсть – повалил Будиволну на снег.
— Ни стрелять не умеешь, — презрительно усмехнулся Хлад, — ни драться. Разве что шашкой махать горазд, да и то на коне. А без шашки и коня, гляжу, ты ничего из себя не представляешь.
Молодогвардейцы подняли Будиволну. Тот уже не рвался из их рук – остатки сил окончательно покинули его. Он мешком повис на них.
— Ты нас вытащил из подвала для того, чтобы перед Будиволной покрасоваться, верно? — обратился к Хладу Гневомир. — Ты унизил его, отомстил за Гражданскую и за свой позор, а что будешь делать теперь?
— К стенке поставлю, — честно ответил Хлад. — Оставлять вас тут – слишком опасно. Да и наши союзники, из числа герметистов, или как они там себя называют, настаивают на вашем уничтожении. Особенно упирают на тебя, — Хлад кивнул в мою сторону. — Чем ты так насолил им, что надобно тебя обязательно сжечь, а просто прикончить – недостаточно.
— Спроси у того, кто за твоей спиной стоит, — бросил я, указывая на Духовлада. Командир чоновцев держался среди молодогвардейцев, однако чёрный кожаный плащ его слишком сильно выделялся на фоне их шинелей. — Ведь он ещё тогда, на поляне, хотел сжечь меня. Вот пускай и ответит.
— Он уже кое-что рассказал о тебе, — усмехнулся Хлад. — Хочу проверить его слова.
Он выхватил револьвер – и я понял, что сейчас последует. Подготовиться, конечно, к такому невозможно, но я попытался сделать это. Хлад расстрелял в меня весь барабан, всаживая в грудь патрон за патроном. Молодогвардейцы отпустили меня, и я повалился к их ногам. Я ничего не чувствовал, только щекотали кожу вялые струйки крови, вытекающие из моего тела.
— Он жив, — авторитетно заявил Хлад. — Пяти пуль недостаточно, чтобы прикончить такого как он. Верно, Духовлад?
Я не мог видеть его. Сейчас я был вынужден глядеть вверх – в затянутое тучами небо, как ни коси глаза, ничего кроме него не увидишь. Хорошо ещё не ничком повалился, а то пришлось бы вовсе в землю глядеть и «есть» её. Я сознательно не шевелился, что давалось мне просто. Я даже не дышал.
— Похоже, ты ошибся насчёт него, — снова раздался голос Хлада. — Кто-нибудь проверьте – дышит он там вообще?
Надо мной склонился молодогвардеец, поднёс к моим губам клинок сабли, подержал пару секунд, чтобы удостовериться.
— Не дышит, — выпрямившись, сказал он.
— Ему и не надо, — услышал я голос своего злого гения Духовлада. — Он труп, которому вернули подобие жизни в комплексе на Катанге.
— Что-то с каждым твоим объяснением дело становится всё сложнее и сложнее, — заявил Хлад.
По тону его стало ясно – он вовсе не доверяет Духовладу, да и тем, кого назвал герметистами, тоже.
Я услышал, как снег скрипит под сапогами. Вот уже в поле зрения появилась знакомая фигура в серой шинели с красными отворотами. В руке его мелькнул воронёный ствол револьвера. Он нацелил его мне прямо в лоб. Не знаю, смог бы я пережить несколько пуль в голову, однако ставить на себе подобные эксперименты я не стал.
Пальцы мои сомкнулись на длинной поле шинели. Я дёрнул изо всех сил вниз. Генерал Хлад покачнулся, более сбитый с толку, нежели в результате моих усилий. Он нажал на курок, но только раз, — пуля вошла в снег в двух вершках от моей головы. Я не стал подскакивать, подставляясь, вместо этого покрепче ухватил Хлада уже обеими руками за шинель, и дёрнул снова. Он повалился на меня, прикрывая от других врагов. Я отпустил полы его шинели и попытался вырвать из пальцев генерала револьвер, но не тут-то было. Хлад оказался силён. Да и он не сидел почти двое суток в ледяном подвале – холод его ещё не до конца отпустил меня.
Всё же мне удалось победить в этом коротком единоборстве. Я буквально вдавил ствол револьвера в живот Хлада – и нажал на курок. Дважды. После второго выстрела генерал содрогнувшись в страшной конвульсии, откатился от меня. Теперь уже он лежал лицом вверх, загребая пальцами стремительно краснеющий от его крови снег. Я вскочил на ноги, хотя в револьвере, отнятом у Хлада, оставалось всего три патрона. Однако не валяться же и дальше, изображая мертвеца.
Молодогвардейцы уже надвинулись на нас, как вдруг откуда-то раздался молодецкий свист. И почти следом лагерь заполнили конные фигуры. Несколько десятков кавалеристов ворвались в него. Они обрушились на не готовых принять бой молодогвардейцев. Те были без винтовок, лишь у некоторых имелись шашки или револьверы. Они стойко приняли бой, несмотря ни на что. Но не прошло и нескольких минут, как все молодогвардейцы лежали на покрасневшем снегу. Почти у всех оказались раскроены головы – шлемы-богатырки не спасали от тяжёлых клинков шашек.
Бой закончился так быстро, что мы, стоявшие только что в окружении врагов, не сразу поняли, что теперь нас окружают друзья. И командует ими не кто иной, как Бессараб.
Осторожный стук в дверь каюты мгновенно поднял Сигиру на ноги. Можно сказать, что в дверь даже поскреблись, таким тихим был этот звук. Однако тренированное ухо следователя мгновенно выделило его из остального привычного шума, не умолкающего на небесном крейсере. Не прошло и минуты, как полностью одетая Сигира стояла на пороге каюты. В поясной кобуре – пистолет, в левой руке свёрнутый в кольцо кнут. Она всегда была готова к нападению – ведь за дверью может ждать враг. И не важно, что находится следователь вроде бы на корабле, чей экипаж полностью подчинён воле её непосредственного командира. Ведь в командире-то – маркизе Боргеульфе – она сомневалась, и сомневалась очень сильно.
Увидев в коридоре жалко жмущегося к переборке профессора Боденя, Сигира сразу поняла – всё пропало. Она и сама хотела навестить медицинское светило, но сделать это попозже ночью, когда большая часть матросов и офицеров небесного крейсера будет спать. И к тому же тщательно проверив, не следят ли за ней. Уж что-что, а рубить хвосты Сигира умела отлично. Это едва ли не первое, чему учат всех кадеток, претендующих на место следователя дивизии «Кровь». Но профессор-то и близко не обладал подобными навыками, а значит, выследить его мог, наверное, любой матрос. Тем более что в коридорах крейсера было ещё достаточно людно, как раз менялись вахты.