Возле Хрюкина сидел шестидесятилетний Валентин Леонидович Оксамытный, потомственный киевский антиквар, признанный эксперт по старинным ювелирным изделиям, один из десяти самых богатых людей Киева. Серый костюм от Brioni молодил его на добрый десяток лет. На его однотонном темно-синем галстуке сверкала чудной работы платиновая булавка с крупным бриллиантом. Той же огранки чистой воды солитер искрился холодными зимними отсверками на перстне, украшавшем его мизинец.
У Валентина Леонидовича был массивный, глобусом возвышающийся лоб, переходящий в лысину в обрамлении редких пегих волос. Снизу его лоб ограничивался всегда насупленными рыжими бровями, под которыми находился небольшой седловидный нос и несоразмерно маленькое, как бы сплюснутое, оплывшее жиром лицо с тяжелыми брылами щек. На его лице неизменно лежало чванливо барственное выражение, лишь изредка оно сменялось снисходительно брезгливой гримасой. В узких кругах Валентина Леонидовича называли Приплюснутый.
На сидящих за столом Валентин Леонидович поглядывал исподлобья со злой настороженностью. В его маленьких голубых глазах светился недюжинный ум и острая наблюдательность. Валентин Леонидович старался казаться безобидным простаком. При общении со своими деловыми партнерами он прямо лучился беззлобным простодушием, постоянно расплываясь в простецкой улыбке. На самом деле, он был себе на уме, с чрезвычайно высоким мнением о своей персоне. Предупредительный и неизменно доброжелательный, он был предельно злопамятен и мнительно недоверчив, его подозрительность доходила до паранойи[5].
Вдобавок он страдал крайне болезненными приступами ревности к доходам и удачам всех, кого знал. В своей зависти Валентин Леонидович часто терял меру, впадая в настоящее исступление. Любой успех своего мало-мальски знакомого он расценивал как посягательство на свое собственное достояние и чуть ли не кражу. Он никак не мог смириться с тем, что кто-то может жить лучше, чем он. При его болезненном самомнении это было сущим наказанием. Его безрассудная зависть и не менее коварное злопамятство привело Альбину Станиславовну к выводу, что его лучше иметь в числе сторонников, чем врагов. Ведь даже у самых достойных можно найти недостатки.
Напротив Напханюка сидел самый старший из гостей, шестидесяти шестилетний Вячеслав Александрович Григорьев. Он был невысокого роста, щуплый, с приподнятыми к ушам узкими плечами. На лице каждого человека лежит след того, чем он занимается. Вячеслав Александрович не был исключением из этого правила. У него было похотливое сморщенное лицо с мелкими чертами, алчно бегающие бесцветные глазки и неряшливая мочальная бородка. Он не предавал значения своему внешнему виду и всегда носил один и тот же заношенный до грязного лоска серый костюм в полоску. Знавшие Вячеслава Александровича остроумцы, поговаривали, что его небезызвестный костюм никогда и не был новым, поскольку экономный Вячеслав Александрович купил его по случаю уже ношенным.
Под пиджак Вячеслав Александрович одевал неопределенного цвета женскую вязаную кофту, застиранную до желтизны, некогда белую рубашку и жеваный галстук цвета вспаханной земли. Из-под помятых рукавов пиджака торчали всегда грязные манжеты рубашки. Относительно стирки рубах Вячеслав Александрович имел свое собственное оригинальное мнение. Он неоднократно поучал своих домочадцев, что рубашки изнашиваются именно от стирок, а не от того, что их не снимают ни днем, ни ночью.
В свое время Вячеслав Александрович окончил шесть с половиной классов средней школы, и этого ему было вполне достаточно. То, что он не получил образования, ничуть его не смущало. В том возрасте, когда дети еще играют в фантики, Вячеслав Александрович уже отлично знал, сколько стоит каждая вещь, где ее можно купить и с выгодой перепродать.
Он крайне редко отвечал напрямик на поставленные вопросы. Если же его к этому понуждали, то отвечал в духе недоговоренности и двусмысленности, и никогда не сдерживал своих обещаний. Вместе с тем, он был хороший семьянин, отец семерых детей, не способный ни к какому труду. Но это тоже не такой уж большой недостаток.
Первая жена Вячеслава Александровича скончалась после очередного аборта, а вторая, из-за его разнузданной похоти, была убеждена, что Вячеслав Александрович если и способен что-то делать, то только детей. Он никогда и нигде не работал, и занимался исключительно спекуляцией. Называл он это красивым словом «коммерция».
С неизменной прибылью для себя Вячеслав Александрович торговал решительно всем, среди множества его гешефтов был и антиквариат. Он покупал и перепродавал все подряд, всюду посредничал, получая комиссионные, наводя мосты между спросом и предложением. К сожалению, он не мог сполна посвятить себя любимому делу, спекуляции, много времени отнимало воспитание своих многочисленных отпрысков, которых он держал в страхе божием и взаперти. Именно взаперти, а как по-другому можно пресечь возможность с их стороны, каких бы то ни было легкомысленных эксцессов либо отклонений в сторону аморального? Так объяснял своим домочадцам эту вынужденную меру этот мелкий деспот.
Хоть Вячеслав Александрович, как отец многодетного семейства и не служил в армии, в своей семье он поддерживал армейскую и даже более того, военно-морскую дисциплину, более суровую, чем на царском парусном флоте. Каждый из его чад готов был умереть, лишь бы не рассердить строгого родителя. Когда его великовозрастный сын от первого брака Денис (Вячеслав Александрович называл его ласково: Деник) как-то забыл после обеда помыть свою тарелку, ему в течение недели (от субботы до субботы) еду выдавали на газетах.
От разносолов на столе Вячеслава Александровича слегка поташнивало. Месяц назад у него впервые в жизни случился легкий гипертонический криз. Вся медицинская общественность Киева была поднята на ноги, было выполнено множество инструментальных исследований и лабораторных анализов. Но, как провидчески и предсказал Вячеслав Александрович, пустоголовые киевские коновалы не способны были ничего обнаружить, кроме незначительного повышения артериального давления.
Один из маститых кардиологов Украины, профессор, член-корреспондент и директор НИИ имел даже наглость издеваться. Это «светило» заявило, что сердце у Вячеслава Александровича функционирует, как у молодого человека! После свалившегося на него несчастья Вячеслав Александрович начал прилежно соблюдать шабес, стараясь употреблять только кошерную пищу. Он легко мог себе это позволить, но до волчьего воя было жалко выброшенных на нее денег. Да и гипертонический криз, опять-таки, случился из-за этих самых денёг, «шоб их же ж побольше было́».
Альбина сама попросила привести к ней этого гоя, с полупоклоном Вячеслав Александрович елейно поглядывал на Напхпнюка, она еще с ним наплачется. Понятно, хочет с его помощью обойти таможню. Погоди, этот Сусанин тебя заведет... Чтобы хозяйка не заметила, что он в ее доме и куска хлеба не преломил, Вячеслав Александрович сотворил на своей тарелке видимый беспорядок, смешав салат из крабов с паштетом из гусиных печенок. Получилось очень неаппетитно. В довершение безобразия он полил все горчичным соусом.
Получившееся месиво напоминало что-то такое… Ну, очень знакомое, ‒ и совершенно не приемлемое за столом. Вячеслав Александрович с удовлетворением отметил про себя этот факт, блаженно полуприкрыв нижними веками тусклые пустоцветные глазки. Вячеслав Александрович славился умением перемешивать ложь с правдой и полуправдой так, что сам черт не отличил бы их друг от друга. Нечто похожее он устроил и на своей тарелке.
Между делом, он посчитал себе пульс и огорченно вздохнул. Вячеслав Александрович проверял свой пульс множество раз на день, при каждом удобном случае, при неудобном, тоже. «Альбина шикса[6], хоть и Розенцвайг, ‒ высчитывал про себя Вячеслав Александрович. Он не любил людей и мог думать о них только в связи со своими выгодами или замышляя какую-то подлость. ‒ Она сама напросилась, теперь будет иметь…» Представив себе подробности из того, что она «будет иметь», Григорьев сочувственно покачал головой с большими оттопыренными ушами и злорадно оскалил два ряда мелких острых зубов. Он знал о Напханюке то, чего не знали другие, и всегда был готов подгадить своим партнерам.
Выйдя из гостиной, Альбина Станиславовна сразу же сменила свою величавую поступь и пошла упругим спортивным шагом, легко ступая на полную ступню. Ее порхающая походка в сочетании с девичьей стройностью производили впечатление более чем высокого роста. Впрочем, ее рост и так был не мал, около ста восьмидесяти сантиметров.
Альбина Станиславовна прошла мимо горки красного дерева. С трех сторон она была остеклена толстыми хрустальными стеклами с широкими фацетами, в их гранях безучастно отражался желтый электрический свет. Экзотическими бабочками на полках горки притихла стайка старинных китайских вееров. Как много было тех, кто держал их когда-то в своих руках: целомудренных девственниц и извращеннейших эротичек, жен мандаринов и красавиц содержанок и, конечно же, волкоруких перекупщиков.
Обойдя богато инкрустированный овальный стол, ножками которому служили шесть изящных позолоченных изваяний, Альбина Станиславовна подошла к большому книжному шкафу. За его застекленными граненным венецианским стеклом дверцами поблескивали золотым тиснением кожаные переплеты старинных фолиантов с застежками и золотыми обрезами. Беззвучно провернув в замке бронзовый ключ, она плавно распахнула тяжелые дверцы и, вынув две книги, нажала неразличимую клавишу на правой внутренней стенке.
Также мягко и беззвучно ей навстречу выдвинулся небольшой потаенный ящичек с мобильным телефоном «Nokia», в памяти которого хранились пять наиболее важных совершенно секретных номеров. С закипающей яростью перебирая кнопки быстрого набора, Альбина Станиславовна активировала один из них. Склянский ответил почти сразу. Не вдаваясь в подробности, она обозначила задание.