– Похож на Идиота Полифемовича. Догадываетесь, кого я имею в виду? Да, Бунин писал, его в гимназии так называли. Припоминаете перл, из его эпохального произведения: «Бочком прошел незаметный Ленин…» Его «Джип» под моими окнами. Будет выходить через час-полтора с тремя нашими знакомыми. Надо выяснить, кто он есть на самом деле. В кратчайший срок. Постоянное наблюдение, двадцать четыре часа в сутки. Не мне вас учить. Оперативно подключайте нужное количество людей. Затраты пусть вас не волнуют, дело категории «Воздух»[7]. Оплата, как обычно, но премиальные в двойном размере, – и дала отбой.
Хоть ей и не хотелось, но пришлось-таки подключить к этому делу Склянского. «Никуда он от Склянского не денется», ‒ с облегчением подумала Альбина Станиславовна. ‒ Он его просветит, как на рентгене».
Поспешно собираясь, Склянский думал об Альбине Станиславовне и, сдерживая радость, напевал.
Ах, воротись, вернись
Ко мне, девчоночка.
Я стогом сена был,
Ты в нем иголочка.
Он знал, что оплату за работу и премиальные Альбина Станиславовна вручает в двух разных по весу конвертах, и вес конверта с премиальными, часто превосходит вес конверта с оплатой. Такова была причуда Королевы Роз. Так Склянский называл про себя Альбину Станиславовну. И оплата за работу, и премиальные его совершенно не интересовали.
Сгорит стожок в огне,
Игла останется.
И по твоей вине –
Я горький пьяница.
А ветер гонит листья в стаи и топит в реке лодки. Эх, в вагон бы, да на полку! Но ехать некуда. Пропадать, наверно, здесь под березами, одинокому, как есть и тверезому. Когда подошла очередь надеть черную хлопковую куртку на гагачьем пуху, он на миг задумался, и снял, машинально одетую наплечную кобуру с пистолетом.
* * *
Поблагодарив хозяйку, гости поднялись.
Устоявшиеся правила стола предписывали уходить всем вместе. За весь вечер не было сказано ни одного тоста. Альбина Станиславовна сама об этом попросила, деликатно остановив уж было собравшегося начать витийствовать Оксамытного, начинавшего так пространно, что в конце, он забывал с чего начал. Это его ничуть не смутило и не задело, слишком хорошо и давно они знали друг друга. Остальные же, Хрюкин и Григорьев, знали Оксамытного не хуже, и приняли это с заметным облегчением. Во всяком случае, каждый из них обратил внимание на необычность завершившегося ужина, поскольку было в нем, много недосказанного.
Все они были давно знакомы с Альбиной Станиславовной, каждый из них имел о ней свое мнение, и относились они к ней по-разному. И каждый из них (кто был на это способен), относился к ней с уважением. Вследствие этого они со снисхождением закрыли глаза на некоторую натянутость сегодняшней обстановки и какую-то немотивированную напряженность хозяйки, что было ей не свойственно.
В передней наступил тот миг, когда хозяйка и гости обмениваются последними любезностями и благополучно расходятся. Но вышла небольшая заминка, пришлось дожидаться Напханюка. Он заперся в туалете и не подавал оттуда никаких признаков жизни. Уже неоднократно высказывалось предположение, не уснул ли он там, от трудов своих праведных.
– Как вам наш новый знакомый? – устав перебрасываться пустыми фразами, доверительно поинтересовалась Альбина Станиславовна у своих партнеров по бизнесу. В этом кругу она вполне могла себе это позволить.
Григорьев первым, поигрывая замаслившимися глазками и сладко улыбаясь, поспешно поднял большой палец руки вверх. Двое других, молча, глядя ей в глаза, подобно завсегдатаям Колизея, опустили большие пальцы рук вниз. Pollice verso[8], с удовлетворением отметила Альбина Станиславовна. Не от этих двух жестов, отнюдь, ‒ они были закономерны, а от того, первого, который изобразил Вячеслав Александрович, Альбина Станиславовна еще больше утвердилась в самых скверных своих предчувствиях.
Глава 2
В квартире сто шестнадцать тоже не спали.
На этаж выше сто двенадцатой квартиры, в квартире сто шестнадцать за столом друг против друга сидели двое мужчин и который уж час, молча курили. На каждом из них были надеты наушники, на столе в рабочем беспорядке были разложены многочисленные модули подслушивающей аппаратуры, тонкий шнур сверхчувствительного микрофона уходил в просверленный паркет. Беззвучно вращалась кассета магнитофона «Panasonic».
Когда Альбина Станиславовна закончила переговоры с Напханюком, капитан СБУ[9] Очерет посмотрел на часы, незаметно взглянув на своего визави лейтенанта Мусияку, и сделал пометку в блокноте. Мусияка, в свою очередь, сделал вид, что ничего не произошло. Мурлыча себе под нос какой-то напев, на одном из листков, позаимствованных им из блокнота Очерета, он тщательно вырисовывал шариковой ручкой скрипичный ключ.
«Все он слышал, не мог не слышать, не музыку же он слушает», ‒ подумал Очерет. ‒ Шифруется, но неубедительно, значит, подсадка. А ключ твой, сука ты скользкая, ключ соль первой октавы, этот разговор и есть соль всего дела». Капитан Очерет даже не догадывался, насколько точно он разгадал смысл рисунка своего подчиненного, которого ему навязали в напарники.
Эти двое, получив так называемое «генеральное задание», последнюю неделю проводила активную разработку Розенцвайг. По официальной версии она подозревалась в продаже экономических секретов Украины иностранному государству. Но это была лишь ширма, подобных секретов не существовало в помине. Впрочем, нет, возможно, какие-то и были, но все они уже давно перестали быть секретами и были проданы и перепроданы по несколько раз. Начальник Очерета генерал-майор Останний из агентурных источников получил информацию о том, что Розенцвайг за короткое время скупила у разных лиц большую партию очень дорогого антиквариата, и попросту хотел прибрать его к своим рукам.
Генерал не доверял Очерету, своему лучшему сотруднику и нетипичному офицеру службы безопасности. Генерал не доверял ему, поскольку знал о его проницательном уме и способностях, каких, он и представить себе не мог. Соорудив изощренную систему сдержек и противовесов, он многие годы мешал продвижению Очерета по службе. В органах безопасности легко манипулировать устными и письменными характеристиками на своих подчиненных.
Блестящего офицера разведки можно выставить полной бездарностью, а его личные и несомненные результаты оценить, как случайный успех. И напротив, тупицу и лентяя, незнающего азов работы «в поле» (на сленге сотрудников секретных служб это означает заниматься оперативной работой), и вообще неспособного работать с людьми, можно представить, как старательного работника, который не ищет легких путей. Проверить начальника нельзя, ведь абсолютно все если ни «совершенно секретно», то «государственная тайна».
Он и генеральские погоны получил только благодаря заслугам Очерета. Генерал знал, что они оба об этом знают, и первостепенное, он знал, что Очерету до самой подноготной известно, что собой представляет Останний. Генерал боялся и ненавидел самостоятельно мыслящих людей, трусость и карьеризм свились в нем в клубок с иезуитской хитростью и апломбом невежды. Он, как снайпер, следил за каждым шагом Очерета, дожидаясь когда тот совершит хоть малейшую ошибку, чтобы от него избавиться.
Но Очерет не давал ему такой возможности, пока не давал. Генерал давно уже завел на Очерета досье и накапливал на него компрометирующий материал. К большому огорчению Останнего, за многие годы его «собирательной» деятельности, компромата не удалось наскрести даже на выговор. Однако он не терял своей прыти, зная простую истину, что тот, кто работает, непременно когда-то ошибется. Знал об этом и Очерет. Знал и продолжал работать, как однажды запущенный вечный двигатель, черпая энергию в своей непреклонной стойкости, находчивости и выдержке.
Когда Очерет начинал свою работу в службе безопасности Украины, он был уверен в огромных интеллектуально-аналитических возможностях этой организации. Вскоре он разобрался, что это не так. Среди его сослуживцев, как и везде, преобладала посредственность, а то и вопиющая тупость. Стекавшийся отовсюду поток информации не поддавался анализу, для надежности его засекречивали и клали под сукно. В этом и заключалась основная работа большинства сотрудников.
В первое время он считал это издержками системы, которые можно и надлежит исправить. Понимание ответственности своего назначения окрыляло его, он продолжал трудиться сутками напролет, настолько ему нравилась его работа, он горел желанием все силы и жизнь отдать для успеха общего дела ‒ охраны безопасности своей Родины.
В этом нет ничего необычного, разведывательная работа всегда жизнь на службе. Уныние, эта язва, которая способна подточить дух любого из сотрудников спецслужб, никогда не посещало его. Любая задача ему была по плечу. Он обладал волей, решительностью и упорством, идя по скрытым, петляющим следам через все препятствия, которые расставляли ему его умные противники: агенты иностранных спецслужб, лидеры местных и международных организованных преступных группировок. Очерет непоколебимо верил, что нет ничего невозможного для сильной воли. Таких слов, как «это не может быть сделано», не существовало в его лексиконе. Долг и Честь не были для него пустыми звуками. И был он светел, совсем не из тех, кто «отродясь оскорблен». Теперь же, его переполняла горечь разочарования.
Очерет был одарен творческим воображением и острым изобретательным умом. Время от времени у него появлялись блестящие идеи, о которых он докладывал своему начальнику генералу Останнему. Тот, в лучшем случае, выдавал их за свои. Но, чаще вовсе их отвергал, либо изменял их до такой степени, что они теряли всякий смысл. Очерет пробовал обращаться к вышестоящему начальству, но этим только испортил себе репутацию, со всеми вытекающими отсюда последствиями.