Он не привык к такому отношению к себе, это его удивляло и возмущало. За годы службы он выполнил немало трудных заданий, не раз рисковал жизнью. Служил он не за звания и ордена и, конечно же, не за деньги. Разведчик, который работает за деньги, это уже не разведчик, а проститутка, которая отдастся тому, кто больше заплатит. Он никогда не рассчитывая на бо́льшее, чем рукопожатие начальника или произнесенные спокойным голосом слова «чистая работа». Но он никогда не удостаивался подобной похвалы.
Беспощадно изматывая себя, Очерет без остатка посвящал себя работе. За что бы он ни брался, он все делал слишком хорошо, в этом и заключалась главная причина недовольства им начальства. Постоянный контроль своего начальника, придуманные им ограничения и регламентации сформировали у Очерета растущее чувство обманутости и несвободы.
Среди повсеместно творящегося беззакония он, скорее по инерции, продолжал служить неуважаемому государству с его скотоподобно тупым, продажным руководством. Недоумевая, почему вверх всегда пролезают такие люди, которым место глубоко в земле. Все чаще он веселил себя шуткой, что пора уже, как прославленные отечественные герои: Довбуш, Кармалюк, Котовский, – начать грабить разбогатевших воров, и… И все оставлять себе.
Во всем мире, во все времена считалось, что разведчик, это прежде всего, преданный своей Родине человек, который искренне верит в ее будущее. Очерет был уверен, что у его родины нет будущего. И если бы у него спросили, что он думает о службе в разведке, исходя из своего многолетнего опыта, он бы с чувством глубокого убеждения ответил: «В этой службе нет ничего хорошего, если вы ее не любите».
Обо всем этом догадывался генерал Останний. Он также знал, что не от него, Останнего, а от аналитических способностей Очерета, от его чутья и профессиональных качеств зависит успех задуманного им предприятия. Для подстраховки он приставил к Очерету никому не известного лейтенанта Мусияку, переведенного из провинциального Житомира в Киев в связи с повышением.
Младший лейтенант Мусияка досрочно продвинулся по службе и получил внеочередное звание лейтенанта за то, что предоставил в столицу компромат, касающийся совершенно неприемлемых высказываний о президенте Кучме, своего непосредственного начальника майора Кузьмука. Всему виной была, казалось бы, мелочь, не более чем ковровая дорожка. Но, это с какой точки зрения ее рассматривать. Как показало секретно проведенное служебное расследование, этот архичепуховый пустяк был похож на тщательно спланированную диверсию, направленную на подрыв авторитета правящего президента.
Уборщица Маруся Чепурная (кстати, что немаловажно, ее девичья фамилия была Пидколодна), которая единственная имела секретный допуск в кабинет майора Кузьмука, убирая вечером, по всей вероятности, предумышленно не расправила завернувшийся край главного украшения кабинета, протертой до основы ковровой дорожки. Масштабы этого происшествия, как часто бывает, выяснились позднее. Доказать непосредственное участие Чепурной (она же Пидколодна) в диверсии пока не удалось, но косвенное участие в ней она несомненно принимала. Поскольку на перекрестном допросе она показала, что располагала неоднократно проверенной информацией о том, что на следующее утро майор Кузьмук, как всегда, будет проводить свое еженедельное оперативное совещание.
Утром, ничего не подозревающий майор Кузьмук, расхаживая по кабинету, зачитывал своим подчиненным шифротелеграмму. С перепоя он торопился поскорее закончить оперативку и похмелиться. Наметив для себя эту, конечно же, секретную операцию, он не мог усидеть на месте и метался по кабинету, и дометался до того, что запнулся о роковую дорожку. Дальнейше события разворачивались трагически и следовали одно за другим с кинематографической быстротой. Споткнувшись, майор Кузьмук ударился больной головой о шифоньер и с горяча в тексте секретной телеграммы после фамилии президента Кучмы вставил вполне соответствующее ему нецензурное слово.
Кузьмук немедленно несколько раз кряду извинился, объяснив присутствующим подчиненным досадное недоразумение происками вездесущей оппозиции. Но слово не воробей, а мы не в Китае... ‒ как он об этом пожалел. Младший лейтенант Мусияка был свидетелем этого инцидента и не упустил свой шанс. Вряд ли его донос возымел бы какое-либо ответное действие, если бы Мусияка не был дальним родственником генерала Останнего, и по совместительству, его осведомителем.
Глава 3
Гости разошлись.
И теперь Альбина Станиславовна не сомневалась, что с Мишей Шеиным случилось беда. Она стояла у звуконепроницаемого окна своей квартиры. По специальному заказу его изготовили из тройного стеклопакета закаленного стекла. Прислонившись плечом к армированной стальным профилем раме окна, она уже не в первый раз задавалась вопросом, возьмет ли это стекло пуля из дальнобойной винтовки?
Как тихо вокруг, лишь тишина звенит в ушах. Одна единственная тишина. Тот, кто умеет слушать тишину, знает, что она наполнена звуками. Они вспыхивают и бледнеют, будто затухающий огонь на сосновых поленьях, и выгорают дотла, до чуть заметных контуров, напоминающих едва различимые, исчезающие тона на старой акварели.
Эх, краски… Колера! Какие здесь могут быть каски? Зимний пейзаж за окном был удручающе безотраден. Еще оставалось так много ночи, и так мало было утра. Альбина Станиславовна задумчиво глядела, как в предрассветных сумерках на фоне неба прорисовываются очертания однотипных девятиэтажек. Они становились все явственнее и отвратительней. Голые верхушки тополей напоминали изношенные дворницкие метлы. «Вот и пришла зима моей печали», – тихо прошептала она. Предрассветная тоска впилась в нее своими когтями.
По характеру Альбина Станиславовна была ни добрая и ни злая, она была безразличная и беспощадная, как природа. Была она необычайно скрытна и горда, всегда добиваясь безусловного уважения к себе. Как до странности высокомерная незнакомка на чужом празднике, Альбина Станиславовна вместе с любопытством к своей персоне, вызывала у людей какую-то необъяснимую робость. И никто никогда не осмеливался по-человечески сблизиться с ней. Да она и сама пресекала любые попытки сближения.
Подобные женщины встречаются редко, и почти всегда они слывут ледышками-недотрогами, своей неприступной гордыней отталкивая от себя людей. Однако иногда им на пути встречается тот, кто способен их понять, и они оставляют в его душе неизгладимый след, овладевая ею безраздельно и навсегда. Но не каждому дано увидеть огонь, пылающий в глыбе льда.
Хотя в силу своей деятельности Альбине Станиславовне и приходилось вести публичную жизнь, как она говорила «обозначаться», жила она весьма обособлено и даже замкнуто, как бы инкогнито. И никто по-настоящему ее не знал. В ней было что-то нездешнее, нечто такое, чему вряд ли можно найти разгадку.
Вероятно, эти черты характера сформировались еще в детстве. Ее бабушка, на руках с малолетней матерью Альбины, преодолев все бюрократические рогатки и границы, после войны приехала в Советскую Россию из Польши на розыски своего без вести пропавшего мужа. Найти его не удалось, его след потерялся в Катынском лесу в четырнадцати километрах к западу от Смоленска.
Там, весной 1940 расстрельные команды Народного Комиссариата Внутренних Дел уничтожили свыше четырех тысяч польских офицеров, цвет Польской армии. Их доставили в Катынь из Козельского лагеря, оттуда она получила от него последнюю весточку, всего несколько строк, в которых он просил ее беречь их Гадкого утенка. Бабушка все поняла, несмотря на письменные уверения главного хирурга Красной армии Бурденко, Алексея Толстого и других советских писателей, академиков и даже митрополита в том, что тысячи польских офицеров расстреляли фашисты. О том, что она узнала правду, пронюхали в НКВД и возвращение в Польшу ей было заказано. Ей неимоверно повезло, что ее оставили в живых.
Мать Альбины Станиславовны окончила Херсонский педагогический институт имени Надежды Константиновны Крупской. Той самой Надежды, подруги вождя пролетариев, которая своим распоряжением приказала изъять из библиотек книги Льва Толстого, Лескова и даже «Крокодила» Корнея Чуковского. Ее мать отличалась несвойственным взрослым детским простодушием и доверчивостью. Она была словно не от мира сего, ее открытая душа, тонкая лирическая грация привлекали к себе внимание окружающих.
В ней жила музыка, и эта необыкновенная внутренняя музыкальность каким-то образом проецировалась на ее внешность, от нее исходил свет душевной гармонии. На первом курсе она влюбилась в студента поляка, который спустя несколько месяцев ее бросил. От этой нигде не зарегистрированной связи родилась Альбина, дитя любви. Есть поверье, что у ребенка, зачатого в любви, больше шансов стать счастливым. Так ли это? Неизвестно. Альбина пока не нашла своего счастья.
После окончания института мать Альбины начала работать учительницей иностранных языков в Херсонской средней школе № 17. «Шкрабы» – школьные работники, так их тогда называли, получали ничтожную зарплату, на которую нельзя было прожить. Чтобы прокормить Альбину и свою, на глазах дряхлеющую мать, ей пришлось торговать своим телом в Херсонском порту. На этот шаг она решилась после того, как одна из доброжелательных соседок сообщила ей, что ее мать, бабушка Альбины, постоянно что-то ищет в мусорных баках.
Проститутка из нее не получилась, было всего два эпизода, которые окончательно ее сломали. После задержания и привода в милицию ее с позором выгнали из школы. Оказавшись в безвыходном положении, она согласилась на вербовку сотрудника КГБ Меркулова. После этого ей сразу предложили работу буфетчицы в Херсонском клубе моряков. Вскоре, по заданию своего куратора Меркулова, она вышла замуж за стивидора Херсонского морского порта Илью Давидовича Розенцвайга и сменила свою девичью фамилию и фамилию дочери, урожденной Гардзинской, на Розенцвайг.
Отчим имел взрывной темперамент и бывал довольно крут с окружающими, но был он человек широкий и обаятельный даже в своей вспыльчивости и отходчивости. Илья Давидович души не чаял в маленькой Альбине и всем сердцем любил ее мать, музыкальной тонкостью чувств она напоминала ему грустные мелодии Шопена. На его беду ее мать относилась к однолюбам и сколько жила, любила своего поляка, полонившего ее раз и навсегда. Кто сказал, что на свете нет настоящей верной любви? Она есть, ее трудно встретить, но легко узнать. Настоящая любовь всегда одна, все остальные, ‒ жалкие подобия той, Настоящей.