Теперь же мой друг Ганин сидел в кресле с включенным «Гейтвеем» на откидном столике перед собой, и по его виду было понятно, что проблемы окружающей его в данный момент среды беспокоят его мало. Я забросил баул на полку и плюхнулся к нему под бок.
– Привет!
Он вздрогнул от неожиданности – попробуй услышь русское приветствие в двенадцатом часу ночи в поезде Саппоро – Немуро, да еще практически без акцента, если принимать за чистую монету ганинские комплименты моему произношению.
– Э? Здорово! Ты чего это здесь?
– А ты?
– Как будто не знаешь!
Интересно, что такое я должен знать? Был бы он журналистом, я бы подумал, что он едет писать про эту дурацкую железную трубу, которая приплыла к нам с его исторической родины. Но он не журналист, а всего-навсего преподаватель. Если же он только прикидывается сэнсэем, то за что тогда наша «безопасность» получает зарплату? Про это думать не хотелось.
– Как будто не знаю.
– Интересно! Сами бумаги пишете и не знаете, что пишете.
– Какие бумаги?
– Тогаси у тебя в отделе работает?
– Такуми?
– А шут его знает! Поди разбери ваши закорючки. Может, и Такуми.
Это он прикидывается. Японские иероглифы, «кандзи» по-нашему, он знает неплохо. Просто имя Такуми пишется каким-то редким кандзи, который и я только читаю, писать не умею.
– Ну и что Тогаси?
– Вот в академию мне запрос прислал. Требует, пока каникулы летние, провести интенсивный курс русского языка для немуровских полицейских.
Ах, вон оно что! Такуми действительно что-то говорил по этому поводу, но мне в последние недели было совсем не до этого. Я готовил к отсылке в Ниигату бумаги по убийству торговца подержанными машинами, которого его русская жена прирезала и выбросила за борт парома неподалеку от нашего Отару. Да, и Нисио созванивался с Осимой из Немуро, что-то они про русский язык действительно говорили, это я как-то прозевал.
– А-а-а, понятно. Значит, поедем вместе. Ты как сам-то?
– Да ничего. Гришка что-то простыл – мороженого, наверное, объелся. А так все нормально.
– Саша как?
– Лучше всех.
– А Машка?
– Да ничего, учится… Ты сам-то как?
– Да вроде жив-здоров.
– Дзюнко как? Дети?
– Дзюнко нормально. Морио на каникулы к теще с тестем в Йокогаму отправляем, Норико в августе к нам на каникулы приедет. Все как всегда… А что это ты делаешь?
Мой друг Ганин – компьютерный фанатик. Саша постоянно жалуется, что он ползарплаты тратит на какие-то программки, драйвы и прочую дребедень, которой по самую крышу забит наш привокзальный компьютерный монстр «Ёдобаси Камера». Ганин говорит, что жизнь ему без этого не мила и что он будет покупать то, что ему хочется. Вот этот вот темно-серый ноутбук, который сейчас на столике перед ним, он выписал через Интернет из Токио в апреле – радовался, помню, до поросячьего визга.
– Браузю.
– Как это? В поезде?
– Вот видишь? Обычный Интернет.
– Подожди-подожди. Ну питание – это я понимаю, ты мне все уши прожужжал, что у твоего «Гейтвея» самая долгоиграющая батарея. Но как ты с телефонной линией-то без провода связался?
– Темнота ты некультурная! Ты знаешь, меня все-таки японцы поражают: сами же все это вот делаете и ни в чем ни черта не разбираетесь… Через сотовый, естественно!
Тут только я заметил, что у Ганинского ноутбука к крышке на клипе прикреплен телефончик с выдвинутой антенной.
– Ну и что пишут?
– Да вот, фигня какая-то приплыла к Хоккайдо.
По профессиональной привычке надо было прикидываться… чем там? Трубой или проводом? Надо у Ганина спросить, он мне это как-то объяснял.
– Какая фигня?
– А ты что, не слышал?
– Нет.
– Да???
В интонации Ганина проскользнула ирония. Обмануть его не так-то легко. Это он с виду такой простой и доступный, а попытаешься его наколоть – ничего не выйдет. Но попробовать все-таки надо. Хотя зачем – непонятно, новость-то не секретная.
– Ничего не слышал.
– Ага…
– Не веришь?
– Вот если бы ты на ферме работал, я бы тебе поверил.
– А так – нет?
– А так – нет.
Вот такой вот он, мой друг Ганин. За это я его уважаю.
Вообще, с ним легко. Он относится к тому разряду людей, с которыми после длительной разлуки не надо заново налаживать контакт. Сколько бы мы ни виделись, всякий раз при встрече он ведет себя так, как будто мы расстались только вчера. С такими людьми приятно. Кстати, среди моих знакомых японцев таких совсем немного, а из русских – один только Ганин.
– Ну ладно. Только я в Немуро не по этому поводу еду.
– А чего тогда? Русским у меня заниматься?
– Заниматься, но не у тебя. Там один твой соотечественник на берег без разрешения сошел.
– А-а-а… Бывает… У тебя поесть нет ничего? А то я поужинал рано…
– Нет. Сейчас тронемся, и будут еду развозить – купишь себе бэнто.
Я вытащил из кармана на спинке сиденья впереди меню и протянул его Ганину. Пускай поищет что-нибудь для себя, проглот несчастный. Когда он только сыт бывает…
Поезд тронулся – мягко, без звука, так, что начало движения почувствовалось не ушами, а утробой, которая вдруг слегка вдавилась в кресло, напомнив о простых истинах, которые вдалбливают тебе на уроках физики во втором классе средней школы и которые сразу же после этих уроков вылетают из головы. Через несколько секунд освещенная платформа осталась позади, и за окном воцарилась фиолетовая темнота. При взгляде направо теперь я видел только свою желтеющую физиономию и освещенный мерцающим дисплеем голубоватый профиль Ганина. Прозрачное еще минуту назад стекло превратилось в непроницаемое зеркало, и обратная метаморфоза произойдет только с рассветом.
Ганин закончил изучение меню и толкнул меня в бок.
– Попроси у нее для меня вот этот вот бэнто с икрой.
Он ткнул пальцем в фотографию коробочки с рисом, покрытым внушительным слоем красной икры и присыпанным желтой омлетной стружкой вперемешку с тонко наструганным розовым маринованным имбирем.
– Еще пивка пару банок и пакетик миндаля. Только несоленого, а то обопьюсь.
Пребывая в мыслях о так и не освоенной до конца теории относительности, я как-то не обратил внимания на то, что в проходе появилась миловидная девушка в железнодорожной форме стального оттенка. Девушка катила перед собой огромную тележку, набитую снедью. Поужинал я плотно, так что тележка меня не интересовала, но хитрый Ганин сделал заказ, и я должен был его донести до девушки.
– Один «Икура-дон», пакет несоленого миндаля и две… – впрочем, мне тоже 350 граммов холодного пивка не помешают, – нет, три банки «Кирина».
– Вам «Лагер» или «Ити-бан Сибори»? – ласково, но без традиционной для ее профессии приторности поинтересовалась девушка.
В самом деле, «Лагер» или «Ити-бан Сибори»? Я ничего в этом не понимаю и никакой принципиальной разницы между этими двумя «кириновскими» сортами не вижу. Вкус практически одинаковый, те же пять процентов алкоголя, только рисунок на банках разный.
Моему другу оказалось проще:
– Банку «Лагера» и банку «Ити-бана».
Хитрый Ганин! А мне что выбрать? Сколько раз попадал я в такую ситуацию! Проклятая проблема выбора! Был бы один только «Лагер» или один только «Ити-бан»…
– Давайте мне тоже одну банку «Лагера» и одну – «Ити-бана».
– Тогда всего четыре банки? – улыбнулась девушка.
Милая девушка, улыбка у нее не приклеенная, как у той мымры в вокзальной кассе, а натуральная. Это и понятно – от Саппоро только-только отъехали, она еще свеженькая. Посмотрим, что у нее на лице будет к утру, когда она будет потчевать нас перед Кусиро.
– Четыре, да.
– Спасибо за заказ! Две пятьсот пятьдесят с вас.
Кормить и поить Ганина я вот так вот сразу не собирался и повернулся было к нему, чтобы взять с него за рис, орехи и две банки, но тут же наткнулся на три синие тысячные купюры, которые Ганин через меня передавал милой девушке. Она отсчитала сдачу, вручила нам коробку с рисом, присыпанным икрой отнюдь не так обильно, как на фото в меню, запотевшие пивные банки и пакетик с орехами для ненасытного Ганина. Затем она снова мило улыбнулась, обнажив остренькие, выдающиеся вперед клычки.
Красивые зубки. Я люблю, когда клыки у женщин выдаются вперед не только сверху, но и снизу. Гармония должна быть во всем, даже в зубах: два остреньких зубчика сверху и обязательно два таких же снизу. И еще важно, чтобы эти клыки не только выдавались вперед, но еще и были миллиметров на пять длиннее других зубов. Тогда гармония полная и можно говорить об идеале. У разносчицы были именно такие зубки – мне на радость и в отдохновение.
И ушки у нее правильные: широкие, полукруглые сверху и сужающиеся в изюмины мочек книзу, не прижатые к голове, как у ганинской Саши, а кокетливо отведенные в стороны, открывающие истомленному мужскому взору все прелести изящной ушной раковинки.
Она прошла вперед, и я проводил ее взглядом. И ножки у нее в порядке – изогнутые от середины бедер, а не от колена, как обычно у корявых хоккайдских красоток, похожих на питекантропов, ковыляющих на вечно полусогнутых. Этот изгиб я обожаю, в нем есть что-то от тугого самурайского лука и от гибкого – с виду податливого, но на деле весьма упругого – ствола молодой сливы.
– Вампирша кривоногая, – пробурчал ей вслед Ганин.
Вот он всегда так – вечно все опошлит, ничего святого для него нет.
– Чего ворчишь?
– Чего-чего… Орехи-то соленые дала!
– Ладно, грызи какие есть. Я за ней не побегу, я уже не в том возрасте.
– Да?
Иронии Ганину не занимать.
Содержимого двух банок «Кирина» – одного «Лагера» и одного «Ити-бан Сибори» – хватило на десять минут. Ганин тоже быстро расправился с бэнто, который он держал на весу над своим драгоценным «Гэйтвеем», боясь обсыпать его рисом или икрой. Разговор особо не шел, оба мы понимали, что в Немуро наговоримся, так как и без слов было понятно, что по крайней мере воскресенье, а то и полсубботы мы проведем вместе.