Пряча в рукаве.
От казачьей ярмарки до колбасной фабрики
Остановок пять.
Разве только бабушка называла зябликом.
Некому сказать.
Сладость чая мятного, одеяла ватного,
Вещего тепла.
Что я из прощального шепота невнятного
Вспомнить не смогла?
Все гадала-думала, кто ко мне наклонится,
Кто коснется рук?
Что ж меня так запросто оплетайки-кровницы
Выпустили вдруг?
От меня до крепости – только что не просека,
Донник да паслен.
Ну, какая просека? Что-то вроде прочерка
В перечне имен.
«Зимой замечаешь, с каким трудом…»
Зимой замечаешь, с каким трудом
Сознанье выходит из темноты.
Стираешь? Стираю. Дурдом-дурдом.
Стареешь? Старею. Как ты? Как ты?
Субботняя стирка, варум-варум.
Как раньше хотелось на юг, на юг!
Последние вещи спустились в трюм.
Ударила рында, задраен люк.
Ты знаешь, как круто любой урок
По старой привычке принять в штыки.
Ты помнишь черемуховый пирог?
А запах черемуховой муки?
Как будто внезапно среди монет,
Как будто внезапно среди молитв —
Заплатка от кофты, которой нет,
От песни, не знаю про что, мотив.
Ну как я напомню… та-ра-та-там…
Ну, надо же, господи, как живуч!
Я где-то забыла ключи, а там —
От маминой двери ненужный ключ.
Как время подходит – почти стык в стык,
Как мы непохожи – ни боже мой —
На этих отстиранных горемык
Наладивших робкую связь с зимой.
«Усатые дядьки кричат: «Красавица!»…»
Усатые дядьки кричат: «Красавица!»
Ее это будто и не касается.
Красавице восемь лет.
Она, загребая слегка сандалиями,
Идет под магнолиями-азалиями,
Под грузом забот и бед.
Ей бабушка пишет: «Смотри за матерью,
Она неумеха, а ты внимательна».
Кудрявые кружева.
Еще. С ней не хочет дружить Ковригина,
Которая те же читала книги и…
И, видно, она права.
А самое главное – все кончается.
И ветки под ветром сильней качаются,
И листья шуршат в траве.
Сентябрь скарлатиновый приближается
И можно сейчас умереть от жалости,
А можно потом, в Москве.
Останется дерево прирученное,
Ученая кошка и море Черное,
Монеты в сыром песке.
Черешневых пятен уже не вывести,
И чтобы не плакать, читает вывески
На выцветшем языке.
Прага
Неужели по нашей вине мы
Оказались в такой передряге?
С точки зрения Влтавы, мы – небо
В этой зимней заснеженной Праге.
Наша нежность засыпана прахом,
Ключ от дома на Черны потерян,
Догорает закатная Прага
Тихо, как освещенье в партере.
Мы достигли трамвайных окраин,
А за нами дрожали и плыли
Темно-синие тени пекарен,
Паутина из веток и шпилей.
И луна появлялась не чаще,
Чем далекий спасительный бакен.
И глазами, как чайные чашки,
Провожали чужие собаки.
Хоть бы мы повернули обратно,
Хоть бы мы постояли недолго.
С точки зрения снега, мы – пятна,
Что чернеют без всякого толка.
Ноябрь
Что за ноябрь, небо в густой пыли.
Где бы мы жили, если б вообще могли.
Чтоб заливали цинковый водосток
Мысли о жизни, но с расширеньем doc.
Чтобы сплошная правда, какая есть.
Где бы мы были, если б не жили здесь?
Где просыпались бы, засыпали бы?
Или землей засыпало б наши лбы?
Или, вот это лучше уже, заметь,
Мы бы купили город за нашу медь,
Литерный город, ладно, пускай, не весь.
Метра четыре, только уже не здесь.
Что-то не верю в тайный какой-то смысл.
Текст, мол, написан, только волною смыт.
Типа – читай пока что, поймешь потом,
Что прочитала плохо и не о том.
Здесь, где глаза от пыли опять сухи,
Ненастоящие эти мои стихи,
Чтобы сказать не меньше, чем ничего,
Я начинаю с имени твоего.
Обстоятельства времениАлександр Буланов. г. Москва
От автора:
Я родился в 1989 году в Москве, стихи начал писать по непреодолимым жизненным обстоятельствам в 23 года. Осенью 2013-го вступил в знаменитую литературную студию Игоря Волгина «Луч», где до сих пор являюсь активным участником литературного процесса, длящегося уже почти полвека. В свободное от сочинительства, работы и семейных дел время занимаюсь организацией литературных мероприятий и телепередач. Кроме того, веду собственный видеоканал на YouTube, посвященный современной поэзии.
© Буланов Александр, 2016
В какой стране
В какой стране, на улице иль в доме
Меня настигнет, оглушит рассвет
И я сойду за гения, но кроме —
Окончен гейм, и матч, и сет —
Сказать смогу сухую благодарность
Или упрек неведомо кому?
Авось судьба – бессмысленная данность
И ничего не виснет на кону.
Авось не буду бесконечно злиться
И благо есть, кому сказать прощай.
Лихая жизнь на градусы кренится,
На благовест, в неведомый мне край.
Не выросла душа, но легче стала,
Не довела до седины волос,
А я пришел уже на край канала,
Где нет домов, и улиц, и берез.
В такой рассвет срастаются обломки
И корабли на байковой волне,
Внизу стоят и предки, и потомки:
Они видны, но недоступны мне,
А значит, есть еще на свете время,
Пространство дней и ночь,
Подлунный свет.
В какой стране оказываюсь нем я?
Не получить ответ.
Сегодня аллергия удалась
Сегодня аллергия удалась
И я чихал на все, что было лишним,
А плющ в саду, мешая белым вишням,
Увял совсем, и ягода зажглась.
Прозрачней воздух, яростнее свет,
Как не бывало раньше, знаю, будет.
Косые листья, сорванные с лет,
Минута ждет и, дожидаясь, удит.
Идет рыбалка, изредка клюет,
На стол встают те части из мозаик,
Которые в нечаянный уют
Приводят саек,
Арктические ветры, корабли
И полыньи, что плещутся за бортом.
А за окном на вишнях снегири,
Как маяки когортам.
Поставь ты хоть немного зарядиться
«Поставь ты хоть немного зарядиться
Телефон, разряженный с мороза».
Раскрасневшиеся щеки – он за тридцать,
И тебя одолевает проза.
Быть поэтом в доме забугорном
Или в «сорока» пятиэтажки?
Голосил бы ты анапест горном,
А позднее вышивал в шарашке…
Я сажусь, безвременьем остужен,
Согревая телом батарею.
Кабы не был ты кому-то нужен,
То б не пахла кухня карамелью
И не заряжались телефоны
Из несуществующей подсети.
Дочитают книгу миллионы
Не поняв и четверти из трети.
Телефон немного зарядился,
Лед сковал от истины оправы.
Я тобой единственной гордился,
А с другой… неправый был,
Неправый.
Moulin Rouge
Как два актера в Мулен Руж,
Как тот поэт и куртизанка.
В немом кино попкорн, и душ
У водостоков замка.
Немой ответ на твой приказ —
Невольный уголок усмешки,
И недовыстроен каркас
Измены, верности и слежки.
Влитая жизнь в руно забот
О кошельке, о паре, прочем.
Блестит испариной мой рот,
А твой – стихами заколочен.
Склонила голову ко мне
Склонила голову ко мне
И подошла помолодиться.
До боли женщина, но не… —
Пожалуй, птица.
Не «жар-…», конечно, и не зной —
В глазницах – холод.
«Ну что, приятель старый мой,
Опять немолод?
Опять грустишь (о чем, о ком?),
Не залит краской.
И бело-лунным колпаком
Черпаешь сказку.
Присяду близко и уйду,
Махнув руками».
До боли женщина и дум
Лоскутных камень.
Окраины
Ты не знаешь, где ты потеряешь
И зачем негаданно найдешь.
Левым ухом слышу – уезжаешь,
Правым мозгом думаю, что врешь.
Левая рука стирает буквы,
Правая выводит скрип-слова:
Мир по Галилею (плоский, круглый?)
Движется окраинами зла.
Что мне человечья разделенность?
В сумме расходящихся лучей,
Как не отгоревшая влюбленность,
Я один, а стало быть, ничей.
Глина
Всю разницу почувствовал в кармане,
Закинув руку под чужой пиджак.
В моей засевшей за подкорку ране
Вопросы «где?», «зачем?» и «как?»
Не застоялись, но переродились,
И каждой черточке уже потерян счет.
А чем они, они-то чем гордились?
В кармане лишь бухгалтерский учет.
В мое